яблочко

      за два часа до переезда в Трою, за день до начала операции, Каччан хватает его за руку. оба они в костюмах — Изуку в спортивном, Каччан в геройском, — оба без специального снаряжения.       Изуку нравится — всегда нравился — костюм Каччана без наручей. так он кажется более внушительным, по его скромному мнению.       Каччан тянет его за собой на улицу. куда ведёт, Изуку не знает, но послушно за ним следует. рассматривает хватку пальцев вокруг запястья, вылепленные мышцы предплечья, плеча, спины. незаметные за высоким воротом, но существующие следы от его собственных зубов у Каччана на загривке. там, где кожа краснеет, когда он смущается.       Изуку уверен: не важно, где они остановятся, пусть даже на дне колодца. он позволит этому всему случиться. но Каччан ведёт его в старый двор. яблоня приветствует тихим скрипом ветвей, крошечными ягодками будущих алых плодов.       Каччан замирает возле ствола, запрокидывает голову и смотрит внимательно. наверное, находит то место, до которого Изуку дополз в тот раз, в самый первый. наверное, вспоминает, как ветка дрогнула под тяжестью его тела, когда он сорвал яблоко. как зашуршала кора, а он полетел оттуда прямо ему под ноги.       под взглядом его глаз Изуку больше не тушуется. он вполне расслаблен. здесь, в небольшом облаке тумана, ему не страшно вообще ничто. Каччан стягивает со свободной руки перчатку зубами, зарывается в карман поясной сумки. на раскрытой ладони у него несколько яблочных семян.       — это от твоей мамы, — бормочет под нос. переворачивает его руку, раскрывает пальцы и кладёт семена в центр ладони. — и от меня тоже. давай посадим.       Изуку смотрит удивлённо. аккуратно сжимает кулак, чувствует плотность семян, натяжение кожи вокруг них. распрямляет пальцы и наблюдает за тем, как семечки отлипают от них, крошечной кучкой лежат поперёк линий его существа.       — на удачу?       Каччан ухмыляется. когда Изуку снова на него смотрит, у него в руке тоже несколько семечек.       они не заговаривают — а нужно ли? у них мало времени. обратно они скорее всего полетят на сверхзвуковой Изуку, чтобы не опоздать и успеть до конца одеться. но прямо сейчас Изуку опускается на корточки и зарывается во влажную землю пальцами.       он ничего не может сделать с тем, как его глаза почти панически высматривают знакомые следы.       Каччан пристраивается по другую сторону от дерева. взгляд его всё так же прикован к корням. прошлогодние сгнившие яблоки едва узнаваемы, коричневые сморщившиеся кучки то тут, то там. он изучает их, аккуратно сгребает ботинком, берёт камень — один из тех, что были под Изуку в тот день. маленькая могильная плитка, одна из сотен или, может, даже тысяч?       они делают это молча. раскапывают цепочку неглубоких ямок, кладут в каждую по паре семян, закапывают. у них получается несколько таких крошечных могилок, косяк едва заметных кочек.       Изуку смотрит на них. каждое семечко у него в голове — павший за время его отсутствия герой. каждый, кто защищал мир вместе с ним, кто погиб за него.       Изуку растирает землю по пальцам, думая и не думая о них одновременно.       прорастут ли семечки?       что, если да?       что, если нет?       что, если они оба не узнают?       он поворачивается к Каччану, а тот уже наблюдает за ним. не торопит, ждёт молча. Изуку думает: какой же он стал взрослый. как же ему идёт это спокойствие. как же хочется запечатлеть его в каждом мгновении. как же хочется вернуться к себе младшему, пообещать, что всё будет лучше, что он справится. что они справятся — оба.       наверное, им нужно оставить здесь клятвы, да? может, вырезать имена на дереве, как это делали до них? Изуку не решается ни предложить этого, ни причинить яблоне боль. вместо этого протягивает Каччану руку и держит так, как не держали никогда сокровищ.       он вспоминает кое-что. очень важное.       в Академию они возвращаются без проблем. весь город тих, будто знает, что его ждёт. весь город тих, застыл в ожидании. Изуку не тянет — ведёт Каччана за собой мимо душевых. мимо умывальников, чужих комнат, случайных людей, знакомых лиц. а Каччан идёт. хватка его прохладных пальцев вокруг ладони Изуку в ответ — крепкая и уверенная.       в своей комнате он протягивает красное яблоко. символизм посылает по телу дрожь.       — с прошедшим днём рождения, Каччан.       яблоко в ладони Кацуки кажется красным зловеще, потусторонне. глубокий алый резонирует с цветом его глаз, с цветом его крови. Изуку чувствует, будто предлагает ему куда больше, чем просто плод.       на блестящей красной шкурке следы от его пальцев, лёгкие мазки грязи тут и там. Каччан рассматривает его в туманном утреннем свете, холодном, рассеянном. сдержанный и живой, настоящий от и до. ухмыляется. вонзает зубы в сочную плоть.       он смотрит Изуку в глаза. Изуку тоже не может отвернуться. он этого даже не хочет.       он чувствует, что это обещание. его они закрепляют.       он чувствует, что это клятва. её они произносят.       он чувствует. его Каччан принимает. любым.

хххх

      всё идёт не так.       в начале кажется, что план идеален. они учли всё, вообще, равномерно распределили ресурсы, которые имели. но очень скоро происходит сбой.       Изуку теряет ребят из виду. последнее, что видит перед тем, как погрузиться в вонючую черноту — глаза цвета самых красных яблок. переполненные страхом глаза.       здесь, на Окуто, в 200 километрах от Мусутафу через Тихий Океан, он говорит, что никогда не сможет причинить боль любимому человеку. а только слова срываются с языка, он понимает: какой же он лицемер. как он только может так сильно лгать. сколько раз он уже делал больно, думая и не думая об этом.       он летит через океан, поднимая брызги. ветер бьёт в лицо, а в ушах шум. он вспоминает лицо Каччана, когда сам впервые умер. вспоминает лицо матери, когда она оттирала его кровь, её слёзы. вспоминает, каким напряжённым было тело Каччана в его руках, когда он впервые укусил его, а сразу следом — каким оно было голодным и жаждущим, когда целовал.       не сможет причинить боли, хах, конечно же.       он думает: и Каччан, и мама, оба они знают, что он такое. наверное, намного лучше него самого. они знакомы с тем, что он может и чего не может. и даже так как-то находят в себе силы, чтобы быть с ним. чтобы принимать его, и чтобы переживать за него, и чтобы бороться за него.       посреди пути его подбирают самолёты, а он заходит на новый виток осознания. когда ты любишь, ты можешь даже не знать о той боли, которую причиняешь, потому что люди все разные.       Звезда погибла, защищая то, что ей дорого. и теперь те люди, что любили её, скорбят о ней. им больно, но в то же время они знают, что были любимы. что она погибла из любви к ним, из глубокой привязанности. из бесконечного желания дать им будущее ценой собственного. и что важнее — что важнее, это всегда будет так. для них. она всегда будет особенной.       он переводит дух, а они помогают ему, как не смогли помочь ей. он последняя надежда. как бы ни было это заносчиво, но он понимает всю правдивость этих смелых мыслей. мыслей о том, что когда-то бесполезный и ничтожный плакса-мальчик, которого избивали в школе и которого убивали, скидывая с крыши или толкая под колёса машин, теперь в ответе за то, чтобы люди могли любить и дальше.       он благодарит солдат за помощь, правда, искренне. они не знают, что он говорит им спасибо не только за то, что подбросили. они улыбаются, а он всё равно знает, что им страшно. они боятся, что он не сможет. сомневаются, что у него получится, но верят в него.       а что им остаётся ещё, да?       Изуку совершает серию последних рывков. ещё чуть-чуть, и будет на месте. 200 километров за спиной, и десяти минут не прошло, но он чувствует, как нещадно время. как быстро оно идёт, как важны секунды — короче вдохов и выдохов, мгновеннее ударов сердца, которыми он измерял ход раньше.       он думает: Каччан выбрал его, доверившись ему. зная, что будет больно. зная, что это сделает его открытым настолько, насколько уязвимым. по какой-то причине он выбрал его — человеком, который будет причинять ему боль. подставил Изуку свои слабые места. дал ему право выбирать, что с ними делать, и настороженно наблюдал за тем, какие он принимал решения.       Изуку коротко всхлипывает, зло утирает слёзы. не время расклеиваться. он очень спешит, потому что там, в Трое, его Каччан сражается, чтобы у мира было будущее. за них двоих, потому что Изуку проебался и позволил себя схватить.       в голове у него проносятся мириады мыслей. картины предыдущего сражения с Шигараки, когда он спокойно раскидал их всех, убил нескольких сильнейших героев, уничтожил сотни невинных людей, просто подумав об этом. Изуку искал его один так долго, а теперь должен быть там.       он думает: Каччан, ты восхитительный, но потерпи ещё чуть-чуть. он думает: Каччан, побудь сильным для них за нас двоих, пожалуйста. он думает: я уже иду, уже почти, сейчас буду.       он думает: Каччан, Каччан, Каччан, Каччан.       умоляю, умоляю тебя, прошу, пожалуйста, пожалуйста.       он врывается в Трою, врывается в битву, врывается в клубящиеся, тяжёлые облака пыли, в запах крови и жжёной плоти, в странную гнилистую вонь, вязкую, сладковатую, противоестественную и естественную одновременно.       а затем видит его.

хххх

      главным условием теории, которую они обсуждали с Каччаном столько раз, было то, что кто-то обязательно должен был умереть. этим кем-то никак не мог быть Изуку — Изуку был триггером. посредником, всего лишь, не причиной даже. не первоначальной уж точно.       Изуку бьётся на пределе своих сил, прекрасно зная, что тело не выдержит. чьё-то сердце остановится снова. чьи-то органы будут разорваны в клочья. чья-то кровь вскипит до невозможного. кто-то умрёт, чтобы он смог встать снова и продолжить бой.       ему плевать.       в голове у него туман. он меняет синоним "надежда" на "решительность" — её видит в чёрном цвете. решительность уничтожить, если не удаётся спасти. решительность отомстить за того, кто важнее всего даже сейчас.       он прячет надежду в себе. поглубже, туда, где Шигараки не дотянется до неё. туда, где он верит со всем усердием, что в нём есть. в то, что Каччана ещё можно спасти.       подумать только. самая страшная мысль из всех, самый огромный его страх, навязчивые голоса в голове, всё материализовалось тут, в Трое, предало его тоже. один раз удалось сбежать, дважды удалось оттянуть момент. смерть всё же забрала Каччана себе — в третий.       Изуку в шаге от крика, в микросекунде от взрыва. внутри у него агония, ярчайшая из диких звёзд, пульсирует и шипит, раскалённая добела, докрасна, до запредельного. он хватает её ярость в ладони, направляет. он — посредник, он — проводник.       в своих чувствах он теряется, но быстро находит в бурном течении крошечный уголок ледяного спокойствия. скорбеть он сможет потом.       мысли предельно ясны сейчас, голова становится пустой. он знает, что делать, а предыдущие носители ОЗВ помогают ему. он слышит голос Второго, он слышит голос Наны. он чувствует руки Первого, Третьего, Четвёртого на себе. он знает, что Пятый, Шестой и Восьмой верят в него.       он знает, что весь мир ждёт. и пусть в этот момент ему плевать, это не важно для него, пусть весь мир погибнет, если в нём не будет Кацуки, но…       это сделал Шигараки. его Изуку хочет спасти, чтобы он жил с этим вечность. чтобы вина жрала его мелкими кусочками. чтобы отравляла, ядовитая, напитанная ненавистью, которая сейчас в нём самом такая густая и настоящая, какой не может быть даже кровь, кипящая в венах.       он заставляет себя быть спокойным. его цель — закончить бой как можно скорее. Шигараки и так достаточно наделал бед. столько человек погибли из-за него, столько потеряли дом. столько лишились чего-то, и теперь каждый разделяет горе другого. достоин ли он сам спасения?       да, думает Изуку с извращённым садистским удовольствием. да, живи и мучайся. смотри, что ты натворил. любуйся своими разрушениями.       а потом, краем глаза, видит безжизненное тело Кацуки. его переломанную руку, его уничтоженную правую половину лица. дыру в груди, из которой кровь уже не сочится. карточку со Всемогущим, лежащую рядом со зловеще-алой лужей. опять зелень её ест.       и глаза его затягивают слёзы. боже, как же ему больно.       он знает: Шигараки не виноват ни в чём. он обиженный, всеми брошенный ребёнок, который попал в руки к извращённому, озлобленному, ослеплённому мечтами о мировом господстве психопату, которому нечего было предложить миру, кроме страха.       Томура не виноват в том, что им воспользовались. не виноват, что глуп и слаб. не виноват.       но Изуку нужно винить кого-то сейчас. кого-то, кроме себя самого.       как же много в нём злости — на одного не хватает. ему кажется, он может больше, чем Шигараки и ВЗО вместе. может стереть земной шар в космическую пыль прямо сейчас. взорвать солнце. потушить звёзды.       Каччан не шевелится. Джинс продолжает звать его.       где-то там, в сотнях километрах, ребята сражаются за жизнь и свободу. трусы прячутся за спинами детей и жалкой кучки героев, верных мечте и ради мечты. где-то там его мать и мать Кацуки с его же отцом крепко сжимают руки и верят, что их мальчики вернутся домой. где-то там преступники продолжают убивать, грабить и насиловать.       а он хочет только лечь рядом с Каччаном. взять его за руку. сплести их пальцы, прижаться к костяшкам губами в последнем поцелуе. смотреть на него и не существовать тоже.       ВЗО называет Первого по имени. предыдущие носители щерятся, воинственно напрягаются. Изуку хватает злость за хвост, накручивает на кулак. он будет сражаться за них двоих. он не проиграет этот бой. он успокаивается снова.       он меняет значение "зелёный".       становится красным.

хххх

      когда-то, взрослея, он учился не держать обиды, а прощать. выросши, глубоко обижен на себя самого.       он слаб. не важно, сколько дней потрачено на тренировки. он слаб и глуп, он ничтожен. он сошка, что пытается быть львом.       ему кажется, он никогда не найдёт сил на своё прощение. за все те слёзы, за погибшие с ним секреты, которые он не смог оставить в могиле, потому что и могилы-то у него нет, всё ещё. зачем она ему, правда?       — послушай, Изуку, — говорила мама, — пообещай мне, что никому не расскажешь об этом, хорошо?       будто он был каким-то невыносимо грязным секретом. как будто одно его существование порочило её как мать. наверняка ведь она не могла с этим смириться, да? что её сын такой. что он неубиваем и что он убийца.       сейчас она всё чаще говорит:       — я не хочу, чтобы ты страдал.       это то, что он хотел бы услышать тогда. а сейчас уже не может поверить.       сейчас оно звучит как призыв "сдайся, сынок, давай прекратим это всё" — а как он может?       поле боя похоже на руины. по нему не скажешь уже, что ещё час назад это была прекрасная, красивая, новая арена, целая ловушка-Венерина Мухоловка, только лучше.       Изуку едва чувствует конечности. тело непомерно тяжёлое, подняться на ноги уже не получается. бессильно, он волочится по земле, приподнимается на сбитых локтях. после этого боя, наверное, и вовсе без рук останется.       голова безвольно свисает вниз. по лицу кровь струится из разбитого носа, из разбитой брови, из раны где-то в волосах. он давится ею, вонючей, металлической, горькой на вкус. отплёвывается и хватает ртом воздух. задыхается. рёбра впиваются в лёгкие и кишки.       глупо было предполагать, что у него получится, хах. он слаб, он не может один справиться с этим всем. план или не план, не имеет значения — ему нужен Каччан, чтобы всё получилось. они так хорошо дополняли друг друга, поэтому…       к нему он ползёт. вряд ли в Каччане остались недостающие шурупы от него. вряд ли те, что есть у Изуку, нужны ему теперь. но он хочет коснуться его, хотя бы. посмотреть в непозволительной близи.       в голове у него дикий звон, а сквозь пелену несмолкающего шума и грохот собственного дыхания он слышит, как Джинс кричит:       — присмотри за ним! — убегая вперёд, в защиту.       Лемиллион умоляет:       — приди в себя, Деку! — всё равно давая ему время, идёт в атаку.       Айзава-сенсей шепчет в коммуникатор:       — нужно закончить дело, Мидория, — а Изуку слышит, что он тоже плачет. что он тоже зол, что ему тоже больно.       все продолжают сражаться, а Изуку впервые думает, что это бессмысленно. Шигараки смеётся, смеётся бешено — и это не его смех, не его воля. победить марионетку? звучит невероятно.       за ней есть целый кукловод. только здесь его нет. где-то там, где-то далеко, часть него убивает часть сильнейших героев.       они обречены. вот и всё, что остаётся им.       лицо у Каччана расслабленно. глаза прикрыты, правый разорван и кровоточил раньше. сейчас уже нет. непривычно видеть его без оскала на лице, без глубокой морщины между бровями. таким умиротворённым.       Изуку касается его волос, его лба. приоткрытых губ. будто Каччан просто прилёг отдохнуть и случайно уснул, слишком уставший.       он выглядит так молодо. и это так странно, ведь они и правда молоды — им нет и 20 лет. тут, на поле боя, они отдают жизни, в то время как опытные герои, прожившие всё, что ещё предстоит прожить им, сходят с пути и прячутся в норы.       Изуку горько до ужаса. он не знает наверняка, но почти уверен: Каччан думал о нём в тот момент. может, проклинал за невнимательность и нерасторопность. может, обещал надрать зад в любимой манере. может, давал обещание — а если да, то какое?       когда-то, несколько дней назад, запах его крови сводил Изуку с ума, зацикливал его мозг на жажде. больше ни о чём другом думать он не мог. дикий монстр внутри него готов был ломать стены, лишь бы получить своё. то, что своим считал.       сейчас его тошнит.       крови много, но пугает не её вид, а то, чья она. всё равно, Изуку вжимается в плечо Каччана лбом. глубоко вдыхает и судорожно выдыхает. вокруг рушится мир, всё горит, трещат каркасные сваи, искрят провода. барьер готов пасть — сейчас самое время поднажать, разогнаться для последнего рывка.       Изуку заносит кулак для удара.       — как ты можешь, — шепчет бессильно, ловит дрожь, — к-как ты можешь, Каччан… проиграть ему? как ты можешь в-вот так… вот так лежать здесь, где он видит твоё… твоё тело и гордится собой? ты ведь ещё не стал героем, Каччан, и я… похоже, ближе, чем ты, к этому номеру, да?       в горле у него бурлит от слёз. связки тянет, гортань сжимается в спазме. Изуку сглатывает кровь, отфыркивается, жадно хватает ртом воздух. ударяет кулаком по окровавленной груди ещё и ещё, сильнее. злость цветёт в нём, обида начинает искрить в мышцах. он чувствует, как загорается снова.       — ты так и собираешься лежать здесь, пока какой-то злодей радуется, что победил тебя? — рычит теперь, дрожит от злости, горит изнутри, практически. — вставай, Каччан! что, ты позволишь мне быть впереди тебя?!       — я уже уничтожил его! — рык Шигараки разносится по Трое дрожью стен, осыпающимися осколками неба.       Изуку слышит скрежет погнутых конструкций, но не поднимает головы. предчувствие воет, разносит черепную коробку в куски. чудо, что он держится. чудо, что тонкие кости сопротивляются.       Изуку стискивает челюсти, сцепляет ладони в замок и бьёт ещё раз, сильнее. замахивается шире. слёзы в его глазах теперь не о скорби.       — думаешь, я справлюсь один?! а?!       — Деку! — кричит Пожиратель Солнца, Неджире вторит острым вскриком. земля дрожит под ними, идёт волной. Изуку понимает: конец, он здесь. ближе, чем выдох.       руки Шигараки тянутся к нему, льются волной, змеятся, вонзаются в землю паучьими пальцами.       он замахивается для последнего удара.       — встань и дерись со мной, Кацуки! не смей проигрывать!       взрыв получается такой громкий и сильный, что барьер идёт волнами, трещит и искрится в изломе купола. конструкции не выдерживают, скрежещут, умоляя, как умолял Изуку.       рука перед ним, вытянутая, слабая, трясётся. искры скачут по пальцам и дальше, до самого плеча. Изуку давится воздухом, давится дымом, давится пылью и всем тем, что успел сказать и что не успел. Каччан бессильно морщится, хрипло выдыхает, впечатывает руку Изуку в лицо и сжимает. пальцы его дрожат, слабые. Изуку тоже.       — завали, н-нахрен, — едва слышно рычит Кацуки, а Изуку готов раскричаться от ужаса и счастья, от внутренней бури, запертой в нём. от всего на свете. его одного слишком мало, ему одному слишком много.       — Кач…       Кацуки сжимает его лицо сильнее.       — помоги… бля… мне встать, чтоб тебя…       Изуку смотрит на свои окровавленные руки. на свою кровь, покрывающую перемолотую руку Каччана — кровь, смешивающуюся с его кровью. на уверенность и упрямую решительность, в которую так сильно влюблён, в единственном уцелевшем глазу.       красный. не кровь и не яблоки — сама жизнь.       — о боже, — выдыхает Неджире, — о боже, о… господи!       — пиздец, — хрипит Мируко, — ну, блять, наконец-то.       Изуку согласен с ними обеими. Кацуки смотрит ему в глаза и усмехается. Изуку слышит не высказанное им: "ну и долго же ты шароёбился", — а в ответ у него заготовлено только: "да ты тоже не особо спешил".       медленно, где-то на краю вселенной Изуку, Шигараки качает головой. сведённые судорогой, почти уничтоженные, его руки тянутся вверх, к горлу, к красным полосам на коже. лохматые, спутанные пряди волос обвиваются вокруг пальцев, путаются по костяшкам. вопль рвётся из него.       Каччан в ответ на это издаёт глумливый смешок. Изуку тянет его за руку.       уже точно знает, что напишет в своей тетради следующим.