Крик разбитых часов

Who is burning? Who is burning?

Effigy.

Who is burning? Who is burning?

Effigy.

Creedence Clearwater Revival — «Effigy» (1969 г.)

Я согласен на все, на испанский сапог, клещи, расплавленный свинец, тиски, удавку — на все, что жжет и дерет, я хочу мучиться по-настоящему. Пусть лучше побои, кнут, оспа, чем эта умственная пытка, этот призрак страдания, который ласково касается тебя и никогда не делает по-настоящему больно.

Жан-Поль Сартр, «За закрытыми дверями»

Весна, 1977

      За домом Краучей тянулась аллея старых грабов — стволы в лишайнике, кроны сплетены так плотно, что даже в полдень здесь царил зеленоватый аквариумный полумрак. Ограда, сложенная из серого камня, отделяла пологий холм от чахлой лесополосы, где среди прошлогоднего бурьяна и чавкающей под ногами земли кое-где уже пробивалась робкая, желтовато-зеленоватая трава. С утра, пока солнце ещё не растопило тонкий слой инея, воздух стоял хрупкий — плохо закалённое стекло. Всякий раз особняк Краучей выныривал из тумана — симметричный, с фасадом, разделённым пилястрами на равные доли; ни плюща, ни дикого винограда, ни намёка на ту благословенную небрежность, какую время дарит старым стенам, позволяя мху и лишайнику делать своё дело. По направлению к дому шёл младший сын семьи Блэк. Плечи чуть сведены, локти прижаты к бокам, и только голова держится прямо; он думал о своем, перебирая монету в кармане — на ребре отчётливо угадывался герб, стертый до гладкости. Скорби от дарованного преследуют людей неотступно. Каждое утро, глядя в овальное венецианское зеркало в прихожей, Регулус Блэк повторял про себя заклинание — не магическое, а бытовое «сначала осанка, потом лицо». Но зеркало, как любая поверхность, способная отражать, лгало ровно настолько, насколько сам человек в ложь верил. Иные трагедии внешности кроются не в чертах — они прячутся в том, как человек носит своё лицо. Трагедия Регулуса состояла не в родимом пятне под левым глазом (величиной с чечевицу), не в тонкой кости запястий, и не в чуть припухшей верхней губе, даже в минуты покоя придававшей ему выражение обиженной дурнушки. Трагедия заключалась в том, что он знал об этих чертах слишком хорошо. Человек иногда сращивается с собственной мнимой уродливостью, как дерево срастается с железным клеймом, вбитым в кору ещё в саженцах; так младший из Блэков, наделённый чертами, которые при ином освещении назвали бы тонкими, почти благородно-нежными, сам сделал себя некрасивым — тем напряжением, с каким он носил своё лицо. Всё его существо — сплошное «нет», обращённое к миру. Он сжимался, втягивал голову в плечи, напрягал челюсть, пытаясь спрятать то, чего никто, кроме него самого, не замечал, — и становился из-за этой вечной обороны неловким, угловатым, почти некрасивым. Из-за этой скованности порой казалось, что Регулус ниже своего роста. В нём всё выверено, высушено, подобрано, пригнано друг к другу — но от этого «гербария» веяло грустью. И всё же, когда Регулус не знал, что на него смотрят — когда читал, низко склонив голову, и свет падал на его затылок, открывая беззащитную линию шеи, — он ненадолго делался прекрасным. Он некрасив потому, что с детства решил, что некрасив. Он так долго всматривался в своё отражение, что отражение в конце концов подчинилось и стало именно тем чудовищем, какое он в нём искал. Он носил фамильный перстень — слишком большого для его тонкого пальца, так что кольцо приходилось периодически подталкивать обратно к основанию — жест машинальный и почти что суеверный.       Весна в тот год выдалась холодной, сырой, и Крауч-младший, вышедший встречать гостя без пальто — в одной рубашке с закатанными рукавами, — стоял на крыльце, поёживаясь, но не уходил в дом — терпел. Он опирался плечом о косяк и читал что-то на латыни с мятых страниц, которые держал перед собой на вытянутой руке, — и, когда фигура Регулуса показалась из-за поворота аллеи, Барти оторвался от книги, захлопнул и сунул её под мышку.       — Опоздал. Я уже третью главу дочитал.       — Поезд задержался из-за магического сбоя на путях.       Барти спрыгнул со ступенек, взял у Регулуса чемодан. За спиной скрипнула дверь — сама, без прикосновения, пропуская вовнутрь. Пальцы Барти сомкнулись на ручке, и он кивнул вглубь коридора. Внутри особняк оказался точно таким, каким Регулус его помнил: высокие потолки с лепниной, изображающей сцены из античных мифов; паркет, начищенный до зеркального блеска. Там, в полумраке прихожей, стояла фигура — копия Барти, чуть более расслабленная, чуть более безучастная, взяла протянутый чемодан («Добро пожаловать, мистер Блэк. Позвольте ваш багаж») и исчезла в недрах дома. Из кухни доносился ритмичный стук металла о фарфор; Регулус моргнул и поспешил туда — третья версия Барти уже колдовала над кофе. Перехватив его недовольный взгляд, тот неторопливо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, обнажив тонкую серебряную цепочку, на которой болтался крошечный, не больше ногтя, песочный прибор.       — Подумал, что неп-плохо бы встретить гостя во вс-сеоружии.       — Фокусы эти твои. Терпеть это не могу, — пробубнил Регулус.       — Багажа у тебя мало.       — Незачем. Я на два дня. Сколько тебя сегодня?       — Три. Пока три. Четвёртый, возможно, дремлет в библиотеке, но я не уверен, что он достаточно проснулся, чтобы считаться.       — Раздражает.       — А мне кажется, это забавно. Экономит время. И создаёт иллюзию, что я успеваю больше, чем успеваю на самом деле.       — А если столкнёшься с собой впритык? — Регулус шагнул следом, чувствуя, как раздражение сменяется привычной, почти ласковой досадой. — Ты хоть думаешь о рисках?       Барти обернулся со снисходительным удивлением, как у учителя, чей ученик задаёт очевидный вопрос, но учитель готов ответить в сто первый раз.       — Я просчитываю всё. Я знаю, где буду через минуту, и не захожу туда, где уже есть. Я ещё ни разу не встретил самого себя. Если ты не заметил.       — Рано или поздно просчитаешься, — настаивал на своём Регулус, но вяло, без убеждённости, потому что знал: он не просчитывается. В этом и была беда.       Барти подул на поверхность кофе, сделал глоток и скривился.       — Перестоял. Надо было раньше снимать.       Комната Барти находилась на третьем этаже, в конце коридора, где половицы скрипели иначе (Регулус запомнил с прошлого раза). Внутри — спартанский порядок, но порядка этого не хватало ровно настолько, чтобы комната не казалась камерой: на столе — стопка книг, на подоконнике — блюдце и чашка с остатками чая, на спинке стула — галстук, завязанный узлом, который уже не развязать без ножниц. Барти упал на кровать — пружины скрипнули — и, заложив руки под голову.       — Отец утром разнёс всех, — обращался он куда-то в белую пустоту над собой, — и тут слова посыпались из него переспелым горохом: — …из-за бумаги. Просто из-за бумаги, понимаешь? Какой-то отчёт по международному отделу. Она, видите ли, «исчезла». Врывается в столовую и давай молотить: где документ? Где, кому говорю? Он ходил по дому и допрашивал каждого — эльфов, секретаря, меня. Даже на мать наорал. — Барти говорил быстро, почти задыхаясь, и фразы его набегали одно на другое, как волны в прилив, — а потом вдруг остановился, выдохнул и закончил уже спокойнее, с горечью: — К тому же он носит ключ от стола с собой. То есть, по его логике, я должен был сначала выкрасть ключ, потом вскрыть ящик, потом выкрасть документ, потом положить ключ обратно, а потом забыть, что я вообще что-то делал. Шпионский роман, не иначе.       — Ты спёр?       — Что? Конечно нет. Зачем? Если только как сомнамбула.       Регулус, опустившийся на стул у письменного стола, слушал, не перебивая; его пальцы рассеянно теребили уголок книги, лежащей на краю столешницы — издание «Старшей Эдды» в кожаном переплёте, потёртом по углам. Он ждал продолжения — и Барти продолжил, перекатился на спину, упёршись затылком в подушку.       — Он обыскал мою комнату, нашёл какие-то мои записи, перерыл стол… А потом сам же нашёл этот документ у себя в столе. Под папкой, которую сам туда положил.       — Извинился?       — Извинился? Он сказал: «Впредь будь аккуратнее с моими вещами». И всё. Я даже не прикасался к его столу. Не п-прикасался!       — Повезло, — отозвался Регулус; ему не хотелось, чтобы Барти распереживался — от этого тот начинал заикаться и говорить ещё быстрее. Он неуклюже перевёл тему: — Где сейчас твоя мать?       — Уехала к сестре сразу после завтрака. Теперь вот он один. И я один. И будем ходить мимо друг друга концентрическими кругами.       — У всех бывают проблемы с предками. Одни терпят. Другие ноют.       — Считаешь себя лучше других?       — Я не знаю. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. Чтобы не дёргали по пустякам. Чтобы я мог… — Он закончил без уверенности: — Не важно.       Регулус встал и снова сел — уже рядом с Барти, на некотором расстоянии. Он не знал, что сказать. Утешения — не его жанр. Вместо этого он спросил:       — Зачем ты меня позвал?       Барти не повернул голову. Смотрел в пустоту.       — А надо иметь п-причину? Мы знакомы два года. Это кое-что.       Регулус не нашёлся с ответом; он не любил такие признания.       Потом Барти тряхнул головой, сбрасывая оцепенение.       — Пойдём прогуляемся, пока не полило? Воздух ещё держится.       Они вышли из дома через полчаса, когда солнце начало пробиваться сквозь облачную пелену. Дорожка вилась вдоль ограды, ныряла в небольшую рощицу, где земля ещё хранила влагу, а на ветках набухали клейкие почки. Барти шёл чуть впереди, заложив руки за спину, — его пальцы то сжимались, то разжимались, будто перебирали невидимые чётки. Светлые, с блёклым рыжеватым отливом, пряди лежали гладко, прилизанные водой, которую он плеснул на лицо перед выходом, и от этого его голова казалась неестественно аккуратной, почти кукольной — на фоне сбитого, не по погоде лёгкого пальто и вечно сползающего шарфа. Приметы внешности делали его похожим на иллюстрацию из журнала для «идеальных мальчиков», — но в слегка рассеянном взгляде — трещине в стене, полной кишащих ногохвосток, — таилось что-то, что портило общую картину.       — Дум-маю об этом больше трёх часов, — начал он, не оборачиваясь, — и прихожу к выводу, что мой отец сторонник теории — любой документ, оставленный без присмотра, немедленно обзаводится ножками и прячется.       — Может, у него паранойя.       — Может. — Барти раздвинул ветку, пропуская Регулуса. — Твоя девчонка что-то писала?.. В смысле — та, с которой ты целовался.       — Какая ещё девчонка? — Регулус нахмурился, хотя отлично знал, о ком речь.       — Коринн.       — Писала. Три письма. С чего ты взял, что мы не целовались? Разве я рас…       — А, не целовались?       — Немного, — признал он.       — Немного? — Лицо Барти оживилось. — Это как? До середины? Или по касательной?       — Просто поцелуй, Крауч. Обычное дело.       Регулус пожал плечом — тем особенно лёгким, почти неуловимым движением, каким пожимают плечами люди, привыкшие к тому, что их мнение редко спрашивают.       — Вообще она, знаешь… из неё, скорее всего, вырастет та ещё стерва. Будущая шлюха — в лучшем смысле этого слова.       — Плевать.       — Такие девушки берут от жизни всё и никого не подпускают к кошельку. Я знаю этот тип. Из-здалека. — Он сбавил обороты, услышав собственную резкость. — Ладно. Не слушай меня. Я сегодня в ударе, но удара не хватает на меня самого. — И, помолчав, добавил: — Если тебе с ней хорошо — ради Мерлина, продолжай.       — Она не дура, — сказал Регулус. — С головой у неё порядок. Плохо только с амбициями — их нет. Муж. Дом. Достаток. Становится не до себе, когда слышишь, как она это перечисляет. Без запинки.       — И ты готов подписаться под этим списком? — Барти размахнулся и запустил камешек в тёмную гладь озера — тот плюхнулся, подняв мелкие брызги.       — Рано. Через пять-шесть лет, — Регулус пожал плечами. — Когда всё устаканится. Пока есть дела поважнее.       Волосы Барти начинали виться на концах от влаги, и он то и дело поправлял их; он обогнал Регулуса и обернулся к нему, идя задом наперёд.       — …меня бесит, что ты это говоришь. «Через пять-шесть лет». Как будто у тебя есть этот запас. Как будто кто-то гарантировал тебе этот срок. Мы живём, живём… Ты просто… я не понимаю, зачем ты тратишь время на… — Цепочка оборвалась. Он замолк так же внезапно, как заговорил, сглотнул, провёл костяшками пальцев по виску. — Ладно уж.       — Устал, да, — произнёс Регулус без намёка на вопрос.       — Когда ты успел меня раскусить?       — Это не так трудно.       Барти сделал еще несколько шагов, не глядя под ноги, и споткнулся. Регулус машинально протянул руку, поймав его за локоть и дернув на себя. Барти качнулся, восстанавливая равновесие.       — Грация, — буркнул Регулус, убирая руку.       Внутри дома расползся сумрак. После яркого уличного света коридор казался нутром старого сундука. Сбросив пальто в прихожей, Барти вдруг замешкался у лестницы. Регулус, проходя мимо, бросил взгляд на гостиную — и снова, как час назад, увидел две фигуры: один Барти стоял у окна, другой — уже поднимался по ступеням. Двойник, замеченный краем зрения, исчез, стоило Регулусу моргнуть, но ощущение — раздвоенности, игры с реальностью — осталось.       — Да перестань ты, — процедил Регулус, закипая внутри. — Меня бесит, когда ты так делаешь.       Барти, появляясь из кухни с яблоком в руке — второе, уже надкусанное, лежало на столе.       — Ничего не могу поделать с собой.       Регулус шагнул в гостиную, намереваясь ответить колкостью, но застыл на месте: в углу комнаты, у стены, покрытой тёмными деревянными панелями, стояло пианино. Регулус шагнул к нему, провёл пальцем по краю крышки.       — Можно?       — Умеешь?       — Нет.       — Тем лучше.       Регулус сел, поправил манжеты, и на миг замер, глядя на клавиши. Вспышка: ладонь Сириуса, опускающаяся на его руки много лет назад. Тогда — стыд. Теперь — упрямство. Пальцы легли на белые клавиши. Он заиграл. Не то чтобы хорошо. Выходило с запинками на переходах — так учат наизусть таблицу умножения. Барти подошел. Встал рядом. Склонил голову, рассматривая, как движутся пальцы Регулуса. Потом, словно подчиняясь внезапному импульсу, подался вперед и почти прислонился щекой к его виску.       — Что… — начал Регулус, но Барти уже отстранился.       — Хотел понять, как звук расходится через тело. Вибрирует ли.       Он объяснял скучающе и буднично. Регулус выдохнул, и его плечи, напряженные до этого, опустились.       — Не делай так больше, — произнес он. — Сбиваешь.       — Буду иметь в виду.       Барти опустился на скамью рядом, плечом к плечу; начал перебирать клавиши — левой рукой, неумело, подстраиваясь под мелодию, которую пытался играть Регулус, и в итоге получалось что-то странное: не дуэт, не какофония, а что-то среднее.       — У тебя левая рука отстаёт, — заметил Регулус.       — Она вообще как не моя. Я амбидекстр, но только в том смысле, что обеими руками делаю всё одинаково плохо.       Регулус не отрывал взгляд от клавиш. Так и сидели они, пока за окном не начало темнеть, и тишина, изредка нарушаемая фальшивыми нотами и редкими репликами, не стала привычной.       Когда-то давно, три года назад, в музее, они столкнулись почти случайно. Регулусу тогда казалось, что в Париже не может случиться ничего, кроме скуки — а случился Барти. Позже, в Хогвартсе, они сталкивались в библиотеке, обменивались книгами и редкими замечаниями. Барти учился на курс младше, но в нем угадывалось преждевременное созревание — в силу знакомства с изнанкой взрослых амбиций. Они переписывались — короткими, сухими письмами, в которых обсуждали книги и сплетни. Отец Барти считал, что сын должен сконцентрироваться на учёбе, а не на школьных приятелях, пусть и чистокровных. Но Барти умел обходить запреты. Он научился этому рано — возможно, вместе с первым вращением маховика времени, который отец держал в сейфе, пока однажды Барти не нашёл способ снять отпечаток ключа. С тех пор часы в доме Краучей текли по его собственному расписанию.       Барти жил в режиме, под который невозможно было подстроиться: в одни дни он говорил без умолку, сыпал цитатами и идеями, мог за полночь прочитать лекцию о свойствах лунного камня, а наутро забыть, о чём шла речь. В другие — замыкался, отвечал односложно, смотрел сквозь собеседника, и тогда его глаза пустели, как у спящего с открытыми веками. Регулус давно перестал пытаться угадать, какой Барти появится сегодня. Он просто принимал оба варианта. Ему казалось, что он видел, — как внутри Барти меняется местами полюса. Север на юг. Юг на север.       — Хочешь узнать, о чём он говорил с одним из министром сегодня утром? — спросил Барти, опуская крышку пианино.       Регулус нахмурился.       — Не то чтобы. Как?       — Если мы вернёмся на четыре часа назад, то застанем их в кабинете. Речь шла о преступных группировках. О тех, что не дают Министерству спать спокойно. Отец думает, что я понятия не имею. А мне интересно. Мы просто послушаем.       — Заметят.       — Не заметят. Они будут заняты разговором. К тому же мой отец не смотрит по сторонам, когда говорит о делах. Я знаю, где они стояли. Знаю, в котором часу. Спрячемся за шторой — они нас не увидят. Узнаем, что он скрывает. А потом — вернёмся, как ни в чём не бывало.       Регулус не сказал ни да, ни нет.       — Тебе же самому интересно, — соблазнял Барти. — Пойдём.       Он потянул Регулуса за тяжёлую портьеру, в узкую щель между стеной и бархатной тканью. Барти набросил цепочку на них обоих, притянув Регулуса за шею ближе. Мир дрогнул и потек в сторону; краски размазались, время свернулось в спираль, и они скользнули сквозь его витки, — повисшие на одной цепочке, точно две бусины на одной нитке. Солнце стояло выше. Барти приоткрыл портьеру ровно настолько, чтобы видеть щель, и они замерли — в чужом времени, подслушивающие чужой разговор. Регулус сжимал в кулаке край портьеры, Барти дышал ему в затылок, и от его дыхания по коже бежали мурашки.       — …документ, — донеслось до них, — копия. Оригинал — в сейфе. Никто, кроме нас, не должен знать…       Голос Крауча-старшего без тени любезности перебил:       — Если бы Министерство работало эффективнее, нам не пришлось бы прятать бумаги по сейфам. Но вы предпочитаете отчеты, а не действия. Вот и результат. Эти люди… — он прервался на полуслове, и Регулус почти физически ощутил, как тот кривится, произнося следующее слово, — …Реддла уже полгода действует безнаказанно. А мы? Мы сидим и ждем, пока они сами себя переловят. Это не стратегия. Отвратительно просто.       Министр что-то ответил примирительно, оправдываясь:       — Поймите, Крауч, ситуация сложная. У нас нет подтверждённых данных.       — У вас — нет. Я могу назвать вам три адреса, где они собираются, четыре фамилии тех, кто координирует перемещение, и приблизительные даты.       — Неофициальные…       — Знаю. Но вы ждёте, пока они себя проявят, а они себя проявляют убийствами.       Бумажный шорох. Звяканье.       — Возьмите. — Голос министра стал суше. — Здесь всё, что удалось собрать. Если у вас есть возражения, изложите их в письменном виде, как положено.       — Хорошо. Я изучу. И подготовлю отчёт. К концу недели.       — Буду ждать.       Шаги — двое, расходящиеся. Дверь открылась шире, чтобы пропустить министра, и они с Барти вжались в стену ещё плотнее. Хлопнула входная дверь.       На столе, который остался без присмотра, лежала папка — тонкая, из плотной серой бумаги, с тесёмками, завязанными аккуратным бантом. Крауч-старший вышел проводить министра, и эта пауза длилась ровно секунд сорок, пока эльф не вернулся убрать чашки, — но Барти уже сделал шаг вперёд, вынырнув из укрытия с той лёгкой стремительностью, с какой ящерица выскальзывает из тени. Его пальцы сомкнулись на папке, и он исчез обратно за портьеру.       — Ты что…       — Тсс.       Цепочка. Вращение. Время потекло вспять, и они вывалились в свою реальность — запыхавшиеся, чуть сбитые с ритма.       Барти опустился на пол, скрестив ноги, и положил папку перед собой. На обложке — герб Министерства, вытисненный тусклым золотом, и гриф секретности. Он развязал тесёмки. Регулус опустился рядом на корточки, не решаясь дотронуться, но вглядываясь в исписанные листы, мелькающие в чужих пальцах.       — Тот самый? — спросил он, хотя мог бы и не спрашивать: он знал.       — Похоже на то.       Барти перелистнул страницу, пробежал взглядом абзац, зажмурился на секунду — и открыл глаза. В них плескалась странная смесь: торжество, тревога, изумление ребёнка, заглянувшего за кулисы.       — Я знал, — выдохнул он. — Я знал, что это не могло быть случайностью.       — Что?       — Когда он искал. Утром. Он орал на всех, обвинял, перерыл кабинет. А нашёл эту папку у себя в столе. Под папкой, которую сам туда положил. Я думал — может, его память подвела. Или эльф переложил. Но нет.       Барти поднял взгляд на Регулуса — в нём не было торжества, скорее изумление, смешанное с испугом.       — И кто из нас виноват? Отец, который наехал на меня за то, чего я не делал? Или я, который это сделал — но только после того, как он наехал? Я украл её за несколько часов до того, как он начал искать.       — Не знаю, — ответил Регулус, пряча нервозность. — Это не вопрос вины. Это просто… петля. Ты украл её после того, как он её потерял. То есть… — Регулус запнулся. — Это временная петля, Барти. Ты не можешь быть виноват в том, что случилось раньше.       — Но я всё равно украл. И он всё равно разозлился. И теперь я знаю, что причина его злости — я. Но он не знает, что я — причина того, что он разозлился. Или знает? Если он считает, что я украл, но на самом деле я украл только сейчас, а тогда, утром, он думал, что я украл, но я не крал…       — У тебя голова не закружится от этих рассуждений?       — М-м, я привык. М-м, погоди, дай сообразить… Если бы я не украл — он бы не искал. Если бы он не искал — я бы не узнал, что он её потерял. Но я украл. И он искал. И нашёл. А когда нашёл — обвинил меня.       — И обвинил не зря.       — И обвинил не зря. Потому что я действительно украл. Задним числом. Парадокс.       Регулус молчал, переваривая.       — Это как…       — Как курица и яйцо? Только я — и курица, и яйцо, и повар.       Он снова заглянул в папку, пробегая взглядом строки.       — Я не знаю, что с этим делать, — признался он. — Часть меня хочет положить её обратно. Прямо сейчас. Но так нельзя. Нельзя отмотать время и сунуть в руки отцу до того, как он выйдет провожать министра. Чтобы ничего не было. Чтобы он не орал на мать. Чтобы не рылся в моих вещах. Но… это уже случилось! Он уже кричал. Уже рылся. — Он помолчал. — Пусть будет не напрасно. Я хочу прочитать. Всё понять.       — И что потом?       Барти захлопнул папку и взял её в обе руки.       — Я положу её на место. Но сначала — прочитаю. До конца. Имена. Даты. Схемы. И тогда, когда придёт время, я буду знать то, чего знать не должен. А потом я вернусь в прошлое и оставлю её на том месте, где он её нашёл.       — Понятно.       Они оба поднялись, отряхнули брюки. Папка лежала на полу, раскрытая на последней странице. Барти закрыл её, завязал тесёмки тем же аккуратным бантом, каким они были завязаны, и сунул под мышку.       За окном начинал накрапывать дождь, и капли застучали по стеклу.       — Всё будет так, как должно быть, — сказал Барти.       — Будет ли?       — Узнаем, когда вернёмся к началу.       И Регулус бы солгал, если бы сказал, что ему понравился этот очередной парадокс.

Осень, 1975

      Мост, перекинутый через овраг, отделял замок от теплиц и Запретного леса; озеро внизу — чернильное, неподвижное, налитое в чашу из серого гранита. Листья, намокшие от недавнего дождя, лежали на камнях мокрыми заплатками — жёлтыми, бурыми, цвета старой меди. Лили стояла у перил, опершись локтями на чугун. Сегодня, после завтрака, она прочла очередную статью в «Пророке» — о нападении на семью маглорождённых в Ипсуиче. Дом сожгли, соседи ничего не видели (как всегда), Министерство выражало «глубокую озабоченность». Эта озабоченность не грела. Сейчас, глядя на мутную воду, но видела другое: залитую огнём гостиную, чьи-то крики, перевёрнутую мебель. Она моргнула, прогоняя наваждение. Где-то в Лондоне живут её родители, её сестра — и не знают, что мир, в котором они существуют, имеет изнанку; Петунья думает, что «странности» Лили закончатся со школой, что она выйдет замуж за «нормального» и всё встанет на свои места. А изнанка, — разрастающаяся плесенью, — тем временем подбирается всё ближе. У неё похолодели пальцы. Она сжала их в кулак, пряча в карманы мантии. Шаги она услышала за несколько ярдов — ровные, неспешные, с лёгким шарканьем подошв по мокрому камню. Она не обернулась сразу, дала себе секунду, чтобы убрать с лица выражение, которое могло бы выдать слишком много. Когда она повернула голову, Люпин уже стоял в нескольких шагах, чуть наклонив голову и засунув руки в карманы мантии. Ставшая знакомой, эта манера всегда казалась Лили приметой не столько застенчивости, сколько привычки не вторгаться в чужое пространство без приглашения. Впрочем, она его почти не знала.       — Не помешаю?       — Нет. Нисколько.       Он подошёл ближе и встал рядом, опершись на перила локтями — почти в той же позе, что и она, но чуть свободнее, будто мост и ветер были ему привычнее. Лили покосилась на него. Пятнадцать лет для мальчишек — возраст нелепый, когда они ещё не вросли в своё тело целиком. Он вытянулся — теперь вровень с Джеймсом, выше Питера, хотя плечи уже, чем у других мальчишек; ворот мантии сидит по-школьному строго, но рубашка под ней топорщится на спине.       Он смотрел вперёд, на линию леса на горизонте, и молчал — без напряжения, без неловкости. Просто стоял.       — Назначать наказания, оказывается, трудно, — сказал он с извиняющейся усмешкой.       — Что?       — Сегодня. Отпустил с предупреждением. Теперь думаю: надо было снять баллы.       — Сочувствую.       — Как тебе самой новый почётный груз?       — Тяжеловат, — призналась она. — Особенно когда приходится штрафовать собственных однокурсников.       — О, это ты ещё не пробовала штрафовать друзей… Я как-то поймал двух первокурсников с факультета, бегающих по коридору с какой-то светящейся гадостью. Подошёл к ним, раскрыл рот — и понял, что забыл, как называются эти взыскания. Пришлось изображать грозное молчание. — Он поморщился, и эта гримаса — досадливая, обращённая на самого себя, — вызвала у Лили неожиданную улыбку.        — Понимаю. Вчера я застала двух девчонок с Пуффендуя, которые устроили гадание на чайных листьях в женском туалете. Смотрели на мой значок с таким укором. Пришлось сделать вид, что я ничего не заметила.       — Что же это получается — мы оба не годимся для этой работы? — Он повернул голову и посмотрел на неё — не в упор, а сбоку.       — Может, поэтому и выбрали нас, — ответила Лили. — Думали, что две бестолочи как-нибудь друг друга уравновесят.       Он улыбнулся шире, с пониманием, и опустил подбородок.       — Поттер сегодня снова пытался сесть рядом со мной в библиотеке, — сказала Лили, не глядя на него, и в голосе её проскользнула знакомая колкость. — Ты не знаешь, он вообще способен воспринимать слово «нет»?       — Когда речь идёт о тебе — нет. Но он старается. Серьёзно. По-своему, неуклюже, но старается.       — Это многое объясняет.       — Он иногда меры не знает. Но он не со зла. Он может быть ещё большим дураком, когда нервничает. Особенно когда нервничает.       — Он? Нервничает? — Лили скептически изогнула бровь.       — Чаще, чем кажется.       Она хотела возразить, но передумала. В конце концов, тот знал Джеймса дольше. Лучше.       — Ладно, — сказала она, решая сменить тему. — Возможно, ты прав. Но я ещё не готова это признать.       — Я никуда не спешу.       Она хмыкнула. Ветер донёс запах лесной сырости; где-то вдали крикнула птица. Лили смотрела на лес — и вдруг, без связи с предыдущим, произнесла:       — Ты замечаешь, что становится тяжелее? В последнее время. Я читала утреннюю газету — и не могла дочитать до конца. Потом сидела и смотрела в одну точку. Маглорождённых в Ипсуиче… Зачем? Какая им разница?       Она заговорила быстрее; Ремус стоял рядом с ней в той особой неподвижности, с какой слушают внезапную исповедь.       — Не знаю, — ответил он, когда понял, что Лили не планирует продолжать. — Может, чтобы мы не забывали, что это не игра. Может, чтобы мы не расслаблялись.       — Ты тоже читал?       — Пришлось. Связь с миром всё-таки. Моя мать вот магл, и раньше я жалел, что мы живём в Уэльсе. — Он помолчал. — Теперь, читая газеты, я думаю: хорошо, что она живёт далеко от столицы.       — Магл? Я не знала.       — Правда? — В его голосе мелькнуло удивление, окрашенное лёгкой досадой на самого себя. — Я думал… Ну, не важно.       — Кажется, я догадывалась, — поправилась она. — Просто не знала наверняка.       — Да уж, — протянул он с непонятной для Лили интонацией («Что бы это значило?»). — Я думаю, нам стоит выработать общие правила, — произнёс он, меняя тему с лёгкостью, указывающей на привычку не задерживаться на тяжёлом. — Для патрулирования. Чтобы не путаться.       — Правила?       — Например: кто берёт субботние вечера, кто — утренние дежурства. И что делать с теми, кто прячет шоколад под партами.       Лили улыбнулась.       — Звучит разумно. У тебя есть проект?       — Пока только наброски. В голове. Но если хочешь, можем обсудить завтра. В библиотеке. После уроков.       — Хорошо.       Мост, озеро внизу, край леса перестали казаться такими безнадёжными. Он хотел добавить что-то ещё — но с моста, от замка, донеслось с привычной маслянистой интонацией (мой, мой — не отмоешь):       — Лили.       Мешковатая мантия висела на нём, как траурный флаг в безветренную погоду; в тени освещённая щека отливала пожелтевшей костью. Ремус выпрямился. Как-то слишком резко. Его лицо, только что открытое, захлопнулось, как ставня. Снейп, в свою очередь, остановил на Ремусе взгляд — темный, цепкий, — и в этом молчаливом обмене Лили уловила что-то, что не поддавалось расшифровке.       — Тебя зовут, — сказал Ремус.       — Да. — Она сделала шаг, потом остановилась и сказала — так, что это не нужно было проверять на прочность: — Мне было приятно поболтать с тобой. Правда.       Он кивнул.       — Взаимно.       Снейп ждал внизу, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Лили спустилась к нему, и они пошли вдоль берега. Когда она оглянулась, Ремус всё ещё стоял на мосту, и ветер трепал его волосы и мантию.       Он смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом, а затем перевёл взгляд на озеро, где его собственное отражение уже начинало расплываться в сумраке.