Двое в пикапе, не считая кота

Мгновение, щелчок и дом вспыхнул ярким светом от лампочек гирлянды тёплого жёлтого цвета. Жаль, что душа не может вспыхнуть светом от одной гирлянды и пустоту внутри так же не заполнить. Когда внутри не осталось ничего, кроме прожигающей и всепоглощающей зияющей пустоты. Дом выглядит потрясающе так, как всегда мечтал об этом Минхо. Так, как показывали в рождественских фильмах и сериалах. Внутри он выглядит тоже потрясающе – Минхо постарался. Обилие свечей и тёплого света, венки и рождественские носки на камине. Пушистый белый ковёр, мерцающая гирлянда, обмотанная вокруг перил, пушистая ель, украшенная минималистично, но со вкусом. Потрясающий переплетающийся запах глинтвейна, закипаюшего на плите, с имбирным печеньем в духовке заполонил всё пространство. Мерцающий свет играет тенями, отбрасывая причудливые изображения на стенах и потолке. Сам дом пахнет деревом, пахнет елью, но не пахнет домом… За полгода проживания здесь Минхо так и не смог смириться с мыслью, что жить здесь будет уже без своего свободолюбивого художника. Как он, где он? Думает ли он о Минхо так же часто? Что говорить о Минхо – он приехал в Аврору. Вернулся в деревню, что успела полюбиться до глубины души, вернулся к шумным детям, вернулся к Барбаре и Джисону, который уже собирается уезжать в столицу, чтобы заниматься музыкой. За эти полгода писатель продвинулся в написании своей книги, вложив в своего персонажа душу, проходил вместе с ним через испытания и боль. Сам того не замечая, вложил Хёнджина больше, чем кого либо ещё в одного из своих книжных «детей». Теперь Хван всегда рядом, хотя бы так. Минхо скучал. Скучал каждый чёртов день. Порывался вернуться, но уже попросту не знал куда. Оставалось надеяться, что художник найдёт его сам. Минхо дёргался от каждого стука в дверь или окно, искренне надеясь, что это не Джисон или кто-то из местных. Минхо ждал. И с каждой прошедшей неделей, с каждым прошедшим месяцем вера угасала внутри писателя. Неужели они больше никогда не увидятся? Даже мимолётно, даже если издалека. С наступлением жаркого лета Минхо проводил много времени с Джисоном, его братьями и крошкой Арией. Они собирали персики, объедались клубникой и арбузами. Плавали в озере, устраивали песни возле костра. Писателю казалось очень прозаичным просыпаться с восходом солнца, открывать окно нараспашку, варить себе кофе и выходить на улицу, где можно дышать воздухом с запахом лета. Где витает аромат хвои, где душа ощущает покой. Но закрывая глаза, мозг часто возвращал его к океану, туда, где Минхо точно оставил частичку своего горячего сердца. Туда, где они были вдвоём, где были счастливы. В конце лета можно было собирать грибы. Начался период дождей, ягоды понемногу заканчивались и вместо сочных крупных ягод висели скукоженные, морщинистые ягодки, которые есть уже не очень и хотелось. Листья начинали желтеть, и природа замирала, добавляя тоскливости к и так не очень не очень хорошему настрою писателя. С наступлением осени стало совсем уж тяжко, хоть в петлю лезь. Начался сезон дождей. И на душе стало совсем уж склизко. Зато можно было трагично писать свою историю, сидя на широком подоконнике поздно вечером. В один из таких дождливых вечеров, когда небо затянуло настолько сильно, что казалось, что наступила ночь, Минхо уселся на свой излюбленный подоконник. Для большей атмосферы приоткрыл окно, чтобы шум дождя был слышен лучше, он окунулся в писательский мир и по своему обыкновению окунулся настолько, что перестал слышать что-либо вокруг. Но поток был прерван из-за тихого писка у самого окна. Писатель сел и прислушался, писк повторился, а потом ещё раз. Этого было достаточно для того, чтобы Минхо выскочил на улицу в одной футболке и пижамных штанах в клеточку. И снова писатель оказался под дождём. Воспоминания возвращают его в тот день, когда они с чудесным художником слились воедино, та страшная гроза, но такие чувственные воспоминания. Оглушительный гром, непрекращающийся ливень и горячие поцелуи. Писк повторился, и писатель в очередной раз проклял свой мозг, что пустил старушку в очках к штурвалу эмоций. Найти источник шума в сумерках вечера и под стеной дождя было не так-то просто, но Минхо справился. Вжавшись в стену дома, прямо под трубой для ливнёвой воды сидит маленький мокрый котёнок, непонятного цвета. Так в жизни Минхо появился Бабл. Забавное имя для забавного ребёнка, который постоянно дул пузыри своим маленьким носом. Насморк вылечили, а кличка так и прижилась. Бабл скрасила одиночество и добавила немного разнообразия в серой до ужаса жизни Минхо. Обычно с наступлением осени наступает хандра, которая тяготит. В жизни писателя это стандартная, привычная ситуация. В конце сентября своими колючими руками обхватывает вселенская печаль. Обостряются все недуги, поэтому Минхо знал, что скоро придётся нелегко, а с тоской, что поселилась в душе с пропажей художника, всё обещало быть ещё хуже. Нужно должное отдать Джисону, который как мог, поддерживал писателя. А Минхо просто существовал и продолжал ждать, не зная, куда в очередной раз могло занести Хёнджина. Бабл тоже старалась поддержать. Мурчала в тему, тёрлась об ноги, грела бок в особенно холодные вечера. В конце осени писатель вновь созвонился с семьёй, Сонхва решил участвовать в каком-то шоу, а Минхо только поддержал. Выяснилось, что книги стали продаваться ещё лучше, интерес подогрела статья о том, что писатель уехал в путешествие, где готовит новое произведение. Это подогрело интерес. Читатели стали знакомиться с прошлыми работами, ожидая новую. Они пока не знают, что она будет в корне отличаться от предыдущих книг в первую очередь из-за душевного состояния и атмосферы, в которой они были написаны. – Тебе не кажется, что пора забыть о Хване? – однажды задаёт вопрос Джисон. – Тебе кажется, что это так просто? Взять и выбросить из головы? – поджимает губы Минхо. – Я не говорю, что это просто… Но тебе не кажется, что стоит перестать так убиваться? Ты никому этого не говоришь, но все прекрасно видят, что тебе плохо, – тихо говорит Хан, опускаясь на холодный подоконник рядом с Минхо. Писатель тихо хмыкает, закрывая глаза. Все могут лишь давать советы, но хоть бы одна живая душа подсказала, что нужно делать. – Я стараюсь, – выдавливает Минхо, отворачиваясь к окну, за которым идёт первый настоящий снег, скоро декабрь и это очень явно ощущается. – Не думаю, что Хван там занимается тем же. Зная его... Он уже давным-давно купается в ощущении пресловутой свободы, о которой он всё нудил, – жестоко, но правда, с которой ещё не готов столкнуться Минхо. – Я не понимаю, чего ты добиваешься?! Ты хочешь, чтобы я сказал, что вы все были правы? Что я зря доверился этому ублюдку, что должен был выбрать тебя? Может хоть кто-нибудь скажет мне, что именно делать? Прыгнуть в кровать к первому встречному парню или девушке, предаться страсти и решить, что все эти страдания были зря? – Минхо вскакивает с подоконника. – Можешь сказать, что я трус, что виноват во всём сам. Но, уж поверь, это я и без тебя знаю. Слова Хана задели за живое. Ткнули туда, где болело больше всего. Указали на то, о чём думать не хотелось совершенно. Запретная тема. Табу. – Эй, Минхо. Прости. Прости, я не подумал. Ты прав, мы все не представляем, что ты чувствуешь. И нет точного рецепта, или пошаговой инструкции, что нужно в такой ситуации делать. Нам просто больно смотреть на тебя такого. Нам всем, – Джисон осторожно опускает ладонь на плечо писателя, которое дёрнулось под его рукой. Минхо просто стоит. Стоит опустив голову, его глаза невидяще смотрят в пол, спрятанные за отросшей чёлкой, плечи сгорблены. Он выглядит разбито. Уничтожено морально. – Ты будешь в порядке? – шёпотом спрашивает Хан. Писатель сначала не реагирует. Затем медленно кивает, делает шаг вперёд и сдаётся. – Я не уверен, – выдаёт Ли и падает на колени. На памяти Минхо у него впервые случилась такая истерика, когда он задыхался от агонии внутри, хотелось сжать кулаки, сделать себе больно, привести в чувство. Когда раздирало лёгкие, когда шумно стучало сердце, кровь бушевала в ушах, а слёзы всё текли и текли. А Джисон сидел рядом на коленях и плакал рядом. Минхо это было нужно, потому что стало легче. Появилась мысль, что пора отпустить и жить дальше так, как он жил до художника. Проблема лишь в том, что Минхо не помнит, как жил до него. Всего за месяц Хёнджин пустил корни в теле писателя, он перевернул внутренний мир, пророс в душе. А Минхо собственными руками это вырвал, вопрос лишь в том, что теперь делать с тем, что от этой души осталось. Наступила зима. С каждой сменой поры года менялось то, что творилось внутри. Бабл росла непослушной немного глупой кошкой. Она делала глупости, а Минхо нравилось за этим наблюдать. Пушистая, пожалуй, немного толстая белая кошка, которая любила пускать пузыри из носа. Однажды она прыгнула прямо в ведро с мыльной водой, пару раз упала с подоконника, она ворует чипсы и безумно любит морковку. Бабл стала частью семьи писателя и его одинокого сердца. Белоснежная кошка теряется на фоне снега. Она смешно ступала по нему, когда увидела впервые, а сейчас бежит первее всех. Они наряжали вместе ёлку, которую Бабл уже успела пару раз снести, совершенно случайно, естественно. Она грызёт свечи и приносит в кровать Минхо ёлочные игрушки: и это здорово отвлекает от гнетущих мыслей об одиночестве. И вот, наконец, наступило Рождество. Вернее, только сочельник. Минхо решил подготовиться основательно: зажёг везде свечи, подключил гирлянды, растопил камин. На плите горячий глинтвейн с палочкой корицы, апельсином и мускатным орехом, в духовке печенье. В холодильнике стоит замаринованная рыба и бутылочка красного полусухого для настроения. На телевизоре в гостиной идёт «Гринч», звук почти на минимуме, но мелодии оттуда откликаются в воспоминаниях. Скоро должны позвонить родители по видеосвязи. И вроде как… Всё не так уж и плохо. Бабл сидит на подоконнике, вылизывает свои белоснежные лапки, а за окном метёт снег. Хоть и не так холодно, что-то около минус пяти, но хоть такой мороз добавляет ощущение зимней сказки. Духовка оповестила хозяина о том, что печенье готово, а глинтвейн спешно снят с плиты после попытки побега. – Э, нет, дорогой. Здесь слишком дороге вино, пришлось бы слизывать с пола, – Бабл тряхнула головой. – Я не спиваюсь! У меня всё хорошо. Или не очень. Разговаривает с кошкой. Стук в дверь не казался чем-то необычным, Барбара должна была занести пирог на пробу, а ещё это могли быть шумные дети, или Арья. Джисон же появлялся в этом доме чаще, чем в своём родном. – Открыто! – кричит Минхо, наклоняясь к духовке с прихваткой в руке. – С Рождеством? Простая, привычная и вполне себе ожидаемая фраза в сочельник двадцать четвёртого декабря эхом разносится по гостиной. Следом слышится грохот противеня, который полетел на пол из ослабших рук писателя. Печенье осталось прилипшим к пергаменту, которым Ли предусмотрительно застелил противень. Хриплый неуверенный голос мог принадлежать только одному человеку, которого Минхо сегодня определённо точно не ждал. Писатель стоит в ступоре и боится повернуться, сжимая и разжимая кулаки, колени дрожат, а глаза наливаются слезами. Понять, что всё это правда даёт лишь пикап, который видно в окне. Он ярким жёлтым пятном стоит на фоне белоснежного покрова земли, словно давая надежду на то, что всё изменится. Он так этого ждал. Ждал и боялся. Каждый день. – Минхо? – О, нет Хёнджин. Ты не можешь так просто сюда заявиться и ждать, что всё будет как прежде, – бормочет Минхо. – Хотя бы посмотри на меня… Прошу. И Минхо смотрит. И Минхо смотрит. Это было не так уж и просто. Казалось, что всё ещё спит, что это сон. Потрясающий, счастливый, но всё ещё сон. Хёнджин изменился. Волосы стали выглядеть короче, глаза уставшие, а ещё тёплая одежда после лёгких рубашек выглядит как-то странно. – Я скучал, – тихо бормочет Минхо. И всё напряжение словно слетело с плеч художника, он тихо выдыхает и осмеливается сделать шаг вперёд. – Подожди, – выставляет руку Минхо и Хван замирает в тревожном ожидании. – Сначала сними обувь, я только помыл пол. Художник улыбается и медленно кивает, принимаясь стягивать тяжёлые ботинки, покрытые остатками снега. Минхо же поднял противень, убедившись, что печенье не пострадало. Бабл заинтересованно уставилась на гостя, сев прямо перед ним. – Рассказывай, – говорит писатель, опускаясь на диванчик у камина. И Хёнджин рассказал. Рассказал о том, как проснулся в тот злосчастный день совершенно один. Записка, оставленная на столе, не облегчила бремени. Хёнджин решил, что Минхо выбрал для себя двигаться дальше в одиночку и не видел смысла гнаться за ним, чтобы переубедить. Хёнджин очень ценит свою свободу, именно поэтому не пресекает чужую. – Я был готов отказаться от всего уже завтра. Живя свободную жизнь, я был счастлив, или же это была лишь иллюзия счастья. На самом деле я ощутил счастье рядом с тобой. Ты стал моим настоящим домом, – тихо говорит художник, взяв тёплую руку в свои более холодные. Он отправился к Чану, который дал нагоняй. – Серьёзно! Он даже не стал меня слушать. Почему все встали на твою сторону? Ведь это именно ты меня бросил?! – возмущается Хёнджин, разводя руками. – Я тебя бросил, потому что ты не дал мне уверенности в завтрашнем дне. Я не был уверен, что тебе всё это было нужно. И кто это все? – Я поехал в то место, где всегда находишь ответы. А именно к Сынмину, – неловко улыбается художник. – К бармену? – Он не просто бармен, иногда мне кажется, что он пророк. Но да, к бармену. Сынмин там… Тоже, в общем, был на твоей стороне. Он сказал мне, что бежать от своего счастья очень глупо, а ты и так много сделал для меня. Пора отказаться от чего-то. Либо от тебя, либо от своей полной свободы. И признаться честно. Чем старше я становлюсь, тем больше мне хочется найти наконец-то своё место. Ты тогда так заманчиво рассказывал про дом, кота, ковёр и фикус. Но я всё ещё не был уверен, что всё это нужно тебе, пока… – Хёнджин осёкся, смущённо улыбнувшись. – Пока что? – Я встретил странного паренька. Он стоял на обочине, ловил попутку. Я остановился. Даже не знаю почему. Обычно смело еду дальше, но здесь что-то стукнуло в голове. Мы с ним разговорились, ведь путь предстоял не ближний, и он рассказал мне о писателе, что ехал вместе с ним в поезде. Что он бросил некого художника и всё это… Жутко мне напомнило о нас. Не знаешь случайно? – ехидно улыбается Хван. – Чонин? – не веря своим ушам, спрашивает писатель. – Именно он. Похоже на чудо. Так я и узнал, что вроде как что-то значу для тебя. Завершил дела, продал накопившиеся картины и отправился на твои поиски. Это было не очень сложно. У меня было два варианта: твой родной город и Аврора, что так полюбилась тебе. Признаться честно, я надеялся, что ты не здесь. Хан к тебе был неравнодушен, – кривится художник. – Ничего подобного! – Так между вами всё ещё ничего нет? – хитро улыбается Хёнджин. – Я всё ещё претендую на Вас. Если имею на это право вообще. Прости, что заставил усомниться в серьёзности своих намерений. Минхо молча продолжает смотреть в пол. Тяжело представить, что всё это происходит рядом с ним. В его жизни. Словно, Рождественская сказка. – В Рождество желания должны исполняться, да? – бормочет Минхо, едва внятно. Но он не даёт Хвану шанса переспросить. Он затыкает едва приоткрытые губы своими. Этот поцелуй словно отвоёвывает право на существование этой любви, даёт ей ещё один шанс. В телевизоре продолжает идти Гринч, фильм подходит к концу, рождественские мотивы песни заполняют пространство. Через губы они отвоёвывают право на чувства, на любовь, на существование этих отношений. За окном метёт снег, в камине тихо потрескивает огонь, согревая своим теплом всё вокруг. На столе горят свечи, играя тенями на стенах, на телевизоре идёт, кажется, «Один дома», но никто не обращает на это никакого внимания. Бабл мурчит, растянувшись на широком подоконнике, выставив наружу своё мягкое белое пузо. В духовке запекается рыба, распространяя аромат по всему дому, под ёлкой ютится подарок, который Джисон оставил для Минхо. А на диване, отдаваясь своим чувствам, которые были вынуждены быть под замком полгода, соединяются душой писатель и художник, чья история была начата очень необычно, но пока что она не закончится. Во всяком случае не сегодня. – С Рождеством? – тяжело дыша спрашивает Хёнджин, кинув взгляд на настенные часы, что размеренно тикали всё это время. – С Рождеством, – отвечает писатель, вновь припадая к желанным губам. Писатель искал своё вдохновение, и будьте уверены, его нашёл. А художник жадный до свободы, но лишённый всякого понятия любви и дома, смог их отыскать. Теперь у них обоих есть свой дом. Вот и сказки конец, а я надеюсь, что ты, читатель, сможешь вынести для себя из этой истории урок. И в конечном итоге однажды тоже сможешь найти свой «дом», ведь это точно не о стенах и крыше.