Двое в пикапе, не считая кота

Отчаяние словно повисло в воздухе. В этом месте оно ощущалось повсюду. Тягучим смогом распространялось, проникало вовнутрь, отравляя, внушая чувство бессилия, чувство безнадёжности. Погода была солидарной. Она словно так же не видела света, не хотела нарушать покой и тяжёлую серую атмосферу. Затянутое серыми тучами небо, они тяжело нависают над больницей, не даруют дождя, чтобы стало хоть немного легче. Просто висят, давя своим тёмным хмурым видом да настолько тёмным, что солнце даже не пытается выглянуть из-за их почти чёрного обличия. Порывистый ветер обрывает листья и, кажется, что сейчас не конец весны, а самый разгар печальной осени. И доля романтики в этом есть. Вот только романтики не окрыляюще нежной, не воздушной и воодушевляющей, а болезненной, созависимой, отравляющей саму душу, пуская в неё свои чёрные корни, наполненные обжигающим несущим саму смерть ядом. И в этом сером окружении люди ходят безличными тенями. Они двигаются своим потоком, слоняясь, бездумно, бездушно, бесцельно. Шаркают одинаковыми серыми тапочками по идеально чистой бетонной плитке, что местами треснула от времени и непогоды. И в этом сплошном сером потоке невозможно найти даже толику света. Здесь люди с болезнями, которые не видно ни на одном из аппаратов, которые невозможно вылечить одними таблетками. Здесь люди, которые теряют от своих болезней самих себя, теряют всё. Потому что всё становится ненужным. Минхо бредёт вперёд, не зная за что здесь уцепиться взглядом, словно перенимая на себя всеобщую безнадёгу. Он идёт вперёд, увидев пустую лавочку, что находится чуть поодаль от всех остальных. Она скрывается от чужих взглядов длинными ветвями плакучей ивы. Даже деревья здесь в  унынии. Писатель усаживается на лавочку, вытягивая ноги. — Вообще-то это моё место, — слышится басистый голос за спиной. Минхо дёргается от неожиданности и уже собирается встать, как слышит продолжение фразы, — можете остаться, я давно не разговаривал с людьми «извне». — Я не знал, что место занято, прошу прощения. Если Вам будет некомфортно, я могу уйти, — тихо бормочет Минхо, украдкой посматривая на парня, что появился рядом. Бледная кожа, почти прозрачная, человек явно выходил на солнце редко. Тёмные синяки под глазами и бледного цвета губы. Сам парень невысокий, худой с отросшим холодным блондом на волосах. Но что кидается в глаза больше всего — широкая полоска бинта, что обхватывает тонкую шею и забинтованные по локоть предплечья, которые выглядывают из-под подвёрнутых рукавов белой рубашки. Общий болезненный вид добивает мёртвый взгляд, так смотрят люди, что потеряли всякую надежду на нормальную жизнь. Так выглядят живые мертвецы, которых насильно держат в этом мире. — Вид не самый обнадёживающий, не так ли? — насмешливо улыбается парень, усаживаясь рядом с писателем, от позы сидя под тонкими белыми пижамными штанами выпирают острые косточки коленей. — Здесь все так выглядят, — честно отвечает Минхо, обращая внимание на парк. — Меня зовут Ли Минхо, я писатель. Путешествую со своим… Другом, в поисках вдохновения. — Верно. Мы же в психушке, — невесело усмехается блондин. — Меня зовут Феликс. В переводе «счастливый», но что-то я не наблюдаю своё счастье. Я знаю, что ты, как и все будешь ожидать душераздирающую историю, но её нет. Я заложник своего мозга, своего уныния. А здесь чертовски не хватает нормального общения. — Ты можешь мне рассказать. Я не стану тебя жалеть. А завтра уеду восвояси и не стану мозолить тебе глаза, и бередить душу. Как обычно это бывает, если изливаешь душу человеку, потом довольно неловко, — тупит глаза в плитку Минхо. Феликс грустно улыбается, прикрывая глаза. Ветер треплет его волосы, а серый свет от неба делает его кожу ещё более нездорового цвета, выделяя острые очертания скул. Только сейчас писатель замечает насколько парень всё-таки худой. — Повторюсь, мне не чего особо рассказать. У меня хорошая семья. Есть мама и папа, есть сестра. Поэтому нет семейных драм, несчастливого детства. Меня не обижали одноклассники и не буллили учителя. Я обычный человек, который потерял вкус к жизни внезапно. Мне просто… Не хочется жить. Апатия захватила с головой. Я просыпаюсь уже уставшим, у меня нет сил встать с кровати, а аппетит пропал совсем. Не чувствую вкуса еды, а когда пихают насильно — тошнит. Не могу заниматься любимым делом, потому что устаю, не успев начать. Тоска засела глубоко внутри и ничто не может её облегчить. Знаешь, мне двадцать лет. И самое страшное, что я не знал, что мне делать со своей жизнью. Я ходил в университет, но не мог отделаться от мысли, что это всё бесполезно. Нашёл работу, чтобы заработать хотя бы на жизнь, но каждое утро смотрел в потолок и жалел, что вообще проснулся. Наверное, это и называют депрессией, я не знаю своего диагноза, поэтому поставил его себе сам: мёртвая душа. А тело без неё жить не хочет. Я никогда не любил, у меня даже отношений никогда не было, потому что не хочу обременять человека своим… Отсутствием, — Феликс сжимает ладонь, начиная раздирать кожу под толстым слоем бинтов, поэтому Минхо опускает свою ледяную руку на тёплую кожу парня, стараясь успокоить. — Меня долгое время держала наплаву семья. Я не хотел быть мёртвым сыном, мёртвым братом, мёртвым внуком, но со временем и на это стало всё равно. Я пытался умереть два раза, и теперь я здесь. В неверии, что мне вообще могут помочь. Минхо молчит. Потому что душу тяжело вылечить. А ещё сложнее воскресить. Этот парень мог жить своей жизнью. Мог радоваться каждому дню, мог стать моделью с таким то лицом, но его мозг решил сыграть с ним злую шутку. И в голове начинает бороться мораль, и логика. С одной стороны кажется поистине жестоким то, что человека заставляют жить. Заставляют просыпаться каждое утро в ненавистном теле, с ненавистными мыслями в мире, который человек пытается покинуть. С другой же стороны… Нужно попробовать заставить человека вновь жить полноценной жизнью, ведь это может его вернуть. — Не знаешь, что ответить? Ничего отвечать и не нужно. Я просто поделился своей историей. Не все находятся в таком состоянии по вине кого-то, иногда это происходит просто потому что происходит. В этом никто не виноват. И всё что происходит нужно просто принять. Сначала ты пытаешься бороться, пытаешься заставить себя что-то делать, а потом… Руки опускаются, и ты больше не можешь победить себя же, это как играть в одни ворота, — боль в голосе парня ощущается кожей, от чего мурашки проходятся по коже табуном. — И ничего не сделаешь? — с надеждой в голосе спрашивает Минхо. — Я стараюсь. Пью седативные, пью антидепрессанты, пью нейролептики  и поддерживающие. После них тревога отступает, но легче, если честно, не становится, — выдыхает Феликс. — Я дал себе ещё полгода, а потом… Не все истории заканчиваются счастливо. Минхо опускает взгляд. Желание жить теперь кажется самым ценным даром в жизни. Даже не сама жизнь, как оказывается цена. Жажда жизни теперь звучит важнее. У человека перед Минхо есть жизнь, было здоровье, была семья, работа, университет. Но гормоны играют злую шутку. Как говорят часто: от безделья придумал себе болезни? Это не так. Смотря на Феликса тяжело представить, что всё это он себе просто придумал. Два раза пытался умереть… Должно быть под бинтами на шее находится странгуляционная борозда, а на руках шрамы от попытки вскрыть вены. Всё это звучит более чем просто страшно. Это пугающе страшно. Человек, потерявший в себе всё, потерявший себя. Человек с мёртвой душой, обезличенный человек. — Не грузись ты так. Тебя не должно это трогать настолько, это только лишь мои проблемы. И проблемы врача и родителей после моей смерти, — пожимает плечами Феликс, словно то, что он только что рассказал, не имеет никакой эмоциональной нагрузки, словно он рассказал, как сходил за продуктами в магазин. — Это всё довольно тяжело для восприятия, — бормочет Минхо, неосознанно начиная искать глазами в толпе знакомую тень художника. — Спешу тебя обрадовать: на себе это всё ощущается ещё хуже, — натянуто улыбается Феликс. Минхо хочется вспылить, хочется сказать о том, что он не прав. Хочется назвать слабым, прочитать лекцию о том, что нужно продолжать бороться, не смотря ни на что. Но он вовремя себя останавливает. С этим человеком нельзя так разговаривать. Он не имеет на это никакого права. И вся ответственность за то, что писатель вообще начал здесь с кем-то диалог ложиться исключительно на него. — Я, пожалуй, пойду. Мне нужно найти моего парня, — выпаливает Минхо, прежде чем резко, быстрее, чем нужно было бы, вскочить со своего места. — Понимаю, что напугал. И понимаю, что тебе тяжело, должно быть, такое слушать. Просто для меня это… Это не вызывает уже никаких эмоций. Ничто уже не вызывает, — устало поднимает взгляд на писателя Феликс. — Я лишь хочу тебе сказать одно. Продолжай жить. Живи, пока каждый день приносит тебе хоть какие-то эмоции. Негативные эмоции тоже эмоции. Радуйся даже плохому дню, он прошёл для тебя со вкусом. Ты злился, ты плакал, смеялся, расстраивался. Жизнь проходит слишком быстро, а потом на смертном одре вообще плевать каких дней было больше. Не воспринимай всё близко к сердцу и проживай эту жизнь так, как хочешь этого только ты. Не цепляйся за твоего друга, цепляйся за вкус жизни. Он может исчезнуть в одночасье, и ты уже лезешь в петлю. Будь счастлив, —улыбается парень, настолько искренне и широко, как позволяет его состояние. — Только если ты мне пообещаешь бороться до конца. Побеждает тот, кто побеждает себя. Я уверен, что у тебя впереди ещё очень счастливое будущее. Оно запланировано для Феликса, который справится со всеми сложностями. Хочется верить, что ты испытаешь его на себе, — улыбается в ответ Минхо.

***

Найти Хёнджина в толпе местных «заключённых» было довольно просто. Всё потому что он выделялся своей яркой одеждой и такой же яркой улыбкой, выдающей всю страсть к жизни. Художник мило болтает с совсем молодым на вид врачом. Парень в белом халате, с бейджем, прикрепленным на карман, который подлетает от особенно сильных порывов ветра. Внешность врача цепляла. Его широкая улыбка слишком сильно привлекает внимание в этом месте, среди этих людей. А слегка оттопыренные уши придавали образу необычности и особенности. — О, Минхо! Знакомься, это Чхве Ёнджун врач-психиатр и мой давний друг, — представляет Хёнджин врача. — А это тот самый художник и мой парень Ли Минхо. Минхо кивает и пожимает руку Ёнджуну, всё ещё пребывая в лёгкой прострации после беседы с Феликсом. — Не самого простого пациента ты выбрал для непринуждённой беседы, — неловко говорит Ёнджун, поправляя разлетающиеся в стороны волосы. — Да, он довольно необычный, но ведь в этом виноват не он, — тихо говорит Минхо, поворачивая голову туда, где сидит Феликс. Он всё ещё сидит в той же позе, в которой был, когда прощался с Минхо. Отсутствующий взгляд в никуда и лёгкая улыбка, которая выглядит скорее вымученной, чем счастливой. Человек не выглядит, как человек. Так, простая оболочка. И Минхо искренне надеется, что ему помогут, а если помочь не смогут, то хотя бы пускай он покинет этот мир безболезненно и быстро. Так, как Феликс этого заслужил. — Здесь никто не виноват в сложившемся положении, — кивает Ёнджун. — Потерявшиеся души, которые пытались найти своё пристанище, но так и не смогли найти. Они стали заложниками своего тела. Многих сломали люди, сломали так, что не собрать и через половину века. Кто-то родился с поломками, но так и не научился с ними жить. Многим мы помогаем, а многим не в силах помочь. — И никто от этого не защищён... — Да, пожалуй, это так. Нужно найти своё место, своё пристанище и как-только понимаешь, где именно это место — стремиться к нему. Слушать только то, что у тебя вот здесь, — врач опускает тёплую ладонь в то место, где плещется в крови сердце Минхо, которое, кажется, наконец-то поняло, где ему нужно быть.

***

Стук рельсов перебивает гул из открытых окон поезда. Тепло. Тихо. Спокойно. Картинка за окном меняется слишком быстро: поля сменяют леса, города, озёра, океан. В купе душно, но было бы ещё жарче, если бы он был с соседями, которых, к счастью, пока нет. Открытое окно спасает ситуацию, но не до конца. Дышать всё так же тяжело и возможно проблема вовсе не в поезде. Немного покачивает. Из-за этого буквы в книге, купленной на ближайшей остановке, плывут перед глазами. Но это не то, чтобы большая проблема. Пошлый роман с глупым сюжетом не отвлекает от мыслей, не помогает отвлечься до конца, скорее наоборот. Заставляет думать о том, какая главная героиня непроходимая тупица и не было ли у него самого таких невозможно картонных персонажей в историях. Остывший чай качается на столике, крепко стоя в подстаканнике, который выглядит не то, чтобы очень надёжно, рядом закрытая пачка печенья. Оно было куплено скорее для галочки, было и так понятно, что в горло кусок не полезет. Всё сложилось не так, как хотелось бы и на ком лежит вина? Ты сам кузнец своего счастья, а что делать, если ковать железо — это просто не твоё? Так сложилось и здесь. Минхо и так слишком сильно везло в последнее время. Особенно на людей. Началось всё с Сынмина, который в самый подходящий момент подтолкнул на путь истинный, указал дорогу, убил все сомнения. Заставил поверить. Затем на пути встретился Чан. Он смог доказать Минхо, что любовь — это вовсе не миф, что она может жить, может дышать внутри и существовать даже тогда, когда она, казалось бы, уже мертва. Он смог натолкнуть Хёнджина и Минхо на верные мысли. Джисон при всей своей непосредственности и простоте подарил Минхо цель, дал уверенность. Писатель многое осознал, многое понял и не менее многое сделал для своего будущего. Чанбин не без помощи эколога показал всю ценность того, что нас окружает. Он показал, какой хрупкий наш мир, а вместе с тем, какой хрупкий человек. Его взаимоотношения с сестрой стали тем, к чему стоит стремиться. Феликс... Он показал какой сложный внутренний мир человека, как стоит радоваться самому желанию жить, как это желание нужно ценить. Самой большой удачей была встреча с Хёнджином. Он вырвал Минхо из шума города, показал какой красивый мир вокруг, подарил вдохновение и историю. Дал шанс найти своё место, научил, как нужно правильно любить. Можно ли сказать, что определение «правильно» достаточно уместно для любви? Вероятно, вряд ли. Ключевое решение принять всегда довольно сложно. За ним следует свобода, следует лёгкость, но вместе с тем рядом могут шагать разочарование, боль от потери, тягость на душе и этого не избежать. Это решение может отличаться от того, как видит свою жизнь уже ставший близким человек рядом. Так оно и произошло. Хёнджин главный человек, который встретился Минхо на пути. Он просто потрясающий, он свободный. И, пожалуй, даже слишком свободный. Однажды должен был встать вопрос о том, что ему важнее свобода или сам Минхо. Плохо, что это «однажды» случилось так рано. Но судьба продолжает приносить в жизнь тех, кто нужен в данный момент. И мы летим в путь под названием жизнь. Подобно этому поезду, что едет вперёд, несёт в себе чужие судьбы, пролетая через разные локации и оставляя на вокзалах часть своей истории. — Извините, здесь свободно? — тихий голос нарушает поток мыслей, сопровождающихся тоской и лёгкой меланхолией. Из-за дверей купе виднеется только цветная макушка, глаза парня притягивают внимание. Необычный разрез глаз придаёт виду лисий облик. А милая улыбка так и располагает к себе. — Да, конечно, проходи, — неловко кивает Минхо, зачем-то хватая стакан с давно остывшим чаем, и указывает на полку рядом. Парень выглядит совсем юным. Яркие розовые волосы скидывают пару тройку лет, острые скулы и фигура ещё не совсем мужская, но уже и не юношеская. Огромная сумка, портфель за спиной и электронная гитара, облепленная наклейками. Через дырки в джинсах виднеются острые коленки, звенят многочисленные цепочки и качаются кресты в проколотых мочках ушей. Необычный образ, обрамлённый непосредственной улыбкой и неловкостью движений. Суетливый, тревожный, неловкий. — Куда едешь? — наконец-то усаживается парень, тяжело дыша, после таскания тяжёлой на вид сумки. — Меня, кстати Чонин зовут, Ян Чонин. Минхо усмехается и кивает, наконец откладывая книжонку в сторону. Раскрывать душу в поезде является своеобразным ритуалом. Ты с этим человеком больше никогда не увидишься скорее всего, но рассказываешь ему всю историю, изливаешь душу и становится легче, что ты не несёшь весь этот груз лишь на себе. — В поселение Аврора, знаешь его? Не очень известное местечко, — неловко улыбается Минхо. — Слышал... Там устраивают зрелищный праздник Солнцестояния, вроде? Круто, что не для галочки, не для денег или правительства, а просто для местных жителей и усилиями местных жителей, — искренне восхищается Чонин, а у Минхо по венам разливается гордость, что он сам поучаствовал в этом мероприятии. — Да, был свидетелем этого потрясающего мероприятия, — улыбается воспоминаниям Ли, когда ему посчастливилось стать частью чего-то большего. — А ты куда едешь? — В ближайший город, — немного нервно отвечает Чонин. — Я сбежал из дома. Минхо понятливо улыбается — это тот возраст, когда юношеский максимализм бьётся через край и кажется, что ты всё сможешь сделать сам, свернуть горы, переплыть море. На деле же разбиваешься о суровую реальность взрослого мира, без розовых очков, которые всегда бьют стёклами вовнутрь. — Мой отец пастор и он немного... Его методы воспитания словно из средневековья, — Чонин ёжится от воспоминаний. — Он использует кнут. Сегодня я должен был уехать в школу, где стал бы семинаристом. Я не хотел. Знаешь, ему всё не нравится. Ему не нравится мой стиль, не нравится мой характер, не нравятся мои взгляды на жизнь, не нравятся занятия музыкой. Ему просто не нравится то, что у него уродилось. — А ты музыкой хочешь заниматься? — спрашивает Ли, косясь на гитару. — Да, но отцу бы хотелось чтобы я пел в церковном хоре, мол, мой голос для этого и был мне дан Богом. А играть я должен на скрипке или органе, а не на этом адском инструменте, — Чонин указывает на чёрную лаковую гитару. — Они помешанные, все они. Тётя мне помогла, видя, что сестра сошла с ума после того, как вышла за моего отца. И позволила вырваться из этого круга. Честно, я не уверен, что меня будут искать, позор семьи всё таки. — Это ужасно... — Нет, хуже всего, что мои сёстры и братья не видят в этом всём чего-то плохого. Они считают, что всё нормально, мечтают поступить в семинарию, ходят в церковь каждый день и считают, что греховно всё, кроме того, что разрешает отец. Они считают, что кнутом отец их направляет на путь истинный, очищает от грехов. Я бы хотел им помочь, но... Они не желают спастись, — бормочет Чонин, отводя взгляд в окно. — А теперь я здесь. Еду непонятно куда, не имеющий дома и семьи. — Сколько у тебя братьев и сестёр? — тихо спрашивает Ли. — Двенадцать. Я самый младший, тринадцатый ребёнок в семье, символично, не так ли? Отец считал, что ребёнок чёртовой дюжины не принесёт ничего хорошего, так и произошло. Но я рад, что вырвался. Сейчас я наконец-то чувствую долгожданную свободу. За окном начинает темнеть, а жёлтый свет от лампы в купе добавляет атмосферу уюта и комфорта. История Чонина заставляет покрыться мурашками, становится тяжело дышать. Но ещё тяжелее стало, когда беглец встал переодеться. Его спина, покрытая многочисленными полосами шрамов, открылась взгляду всего на мгновение. Но Минхо успел рассмотреть то, что скрывалось под одеждой — розовые, белые и красные совсем свежие шрамы перекрещиваются, сливаются в уродливый рисунок из боли, которую нанесла родная семья. Те, кто должны были быть защитой и опорой. И страшно представить, что происходит с остальными детьми, которые остались в попечении тирана. — Сколько тебе лет? — хрипло спрашивает Минхо. — Семнадцать, — отвечает Чонин, выглядя совсем ребёнком с растрёпанными волосами. Минхо в этом возрасте переживал первую любовь и сдачу экзаменов, а тут такое... Разве виновны дети в чём-то настолько? Чонин вряд ли успел серьёзно согрешить за свои семнадцать лет. — Расскажи мне свою историю. Она мне кажется интересной и более светлой, чем моя, — просит Ян, укладываясь на своеобразной кровати, которая заправлена до смешного педантично. Простынь без единой складки, наволочка идеально ровно и пододеяльник, который Минхо и вовсе плюнул заправлять, уголок к уголку. Сколько раз его били для того, чтобы приучить к этому порядку? За окном уже темно, мелькают изредка фонари. Поезд покачивается от движения, но едет мягко, всё так же успокаивающе стуча по рельсам. На небе виднеется месяц. А Чонин внимательно смотрит на писателя в ожидании истории, по-детски подложив ладошку под щёку. И Минхо её рассказывает. Но вот чем ближе история подходит к посещению психиатрической клиники, тем тяжелее писателю говорить... — Ты не думал до каких пор мы будем скитаться по городам? — тихо спрашивает Минхо, лёжа возле руки Хвана на широкой кровати мотеля. Хёнджин выглядит до смешного непринуждённым, удивлённым, словно Минхо спросил дичайшую глупость. — Я же говорил, что хочу быть свободным. Не хочу привязывать себя к месту. У меня есть пикап, на нём и буду колесить по миру, пока однажды он не сможет ехать, а я вести машину, — отвечает Хёнджин, поворачивая голову к писателю. — Тебя не устраивает такой расклад? И Минхо не устраивает. Как же страшно было начинать этот разговор, который Минхо откладывает уже несколько недель. Страшно услышать правду, которая и так лежала на поверхности. Хёнджин никогда не тешил писателя надеждами, не говорил о сказках, в которых они вместе и навсегда. Но Минхо хотелось верить, что художника можно исправить. Что он изменит своё мнение. Что он найдёт своё место в сердце Ли и не захочет его отпускать. — Я хочу дом. Хочу постоянное место, в которое смогу вернуться. Хочу его обустроить так, как мне нравится. Хочу купить дурацкий плюшевый ковёр, хочу фикус в горшке, который будет постоянно сохнуть, потому что я буду забывать его поливать. Хочу готовить завтрак нам обоим, огородик возле дома, хочу завести собаку или кота. И знать, что есть место, куда я могу вернуться. В место, где меня будут ждать, — с каждым предложением рука Хвана под головой Минхо напрягалась всё больше и больше. — Ты же знаешь, что я не подхожу для такого. Я никогда не говорил тебе, что смогу дать дом. Я предупреждал, что не ищу своего места. Для меня потрясением является уже тот факт, что я смог впустить тебя в своё сердце. Я не хочу этого всего. И со мной у тебя этого не будет, — напряжённо говорит Хёнджин. «Ты стал мои домом» — остаётся не озвученным. — Да, я знаю, — тихо говорит Минхо. — Это же не станет проблемой? Ты останешься со мной? — Останусь, — неуверенно отвечает писатель, так по детски скрещивая пальцы за спиной. Он не может обещать такое. Неожиданно для самого себя Минхо перекидывает ногу через торс художника, садясь у того на бёдрах, притираясь. Не отдавая отчёта своим действиям, словно перестав себя контролировать. — Минхо? — ошарашенный Хван, пытается сфокусировать зрение в темноте ночи. Они уже улеглись спать. Но писателю взбрело в голову что-то другое. — Это то, о чём я думаю? — неуверенно спрашивает Хёнджин, опуская руки на бёдра крепкие Минхо. — Я не знаю о чём ты думаешь, но да, — бормочет Ли в чужие губы, ощущая, как всё внутри сжимается от осознания, что они делают это в последний раз. Минхо всё для себя решил. Он не был готов до конца. Он не был готов к этому человеку. Ошибочно полагал, что сможет его исправить, как глупо было на это рассчитывать. Как глупо было надеяться на нечто подобное, когда дело касалось такого человека, как Хёнджин. Его руки везде. Они скользят по обнажённому телу, они вызывают дрожь, вызывают мурашки. Его губы везде. Они забираются в сердце, забирают его кусочки, вырывают его изнутри, отравляя своей привязанностью. Его шёпот повсюду, он ворошит душу и хочется закрыть его в голове насовсем. Минхо извивается под его касаниями, плавится под его пальцами, стонет в голос, не обращая внимание на картонные стены. Отдаёт всего себя, отдаёт свои первые ощущения ему. И тошно от самого себя. Голова идёт кругом от вороха мыслей. «Бежать». «Бежать». «Бежать». Бежать пока не стало слишком поздно, но это самообман. Уже стало слишком поздно. Человек уже забрался под самую кожу. — Всё в порядке? — тяжело дышит Хван. — Ты со мной? — Да... да, всё в полном порядке, — кивает Минхо, смаргивая подступившие слёзы. — Я спрашиваю готов ли ты, ну... — Да, — лихорадочно кивает Минхо, лишь бы ощутить это в полной мере. Даже если с болью, так будет даже лучше. Но боли нет, если только глубоко в сердце. Есть его голос, его руки, его губы, его движения глубоко внутри. Слёзы стекают по щекам, их собирает губами художник, думая о том, что это переизбыток чувств, как всегда. И от части он прав. Истерика медленно подступает. Писатель царапает спину Хвана, закусывает губу, подавляя всхлипы и отдаётся чувствам. В последний раз. Внутри избыток эмоций, которые лезут через край. Есть опустошение наутро. Когда Хван ещё спит, лёжа на животе, обнимая подушку. Его спина испещрена царапинами от коротких ногтей Минхо, они должно быть будут болеть, не слабее, чем сердце. Немногочисленные вещи летят в рюкзак, остальные из пикапа поместятся в него же. Неровная бумажка с кривыми словами, растёкшимися от капель солёных слёз. «Прости. Не ищи меня. Спасибо, что показал, что такое любить». Головная боль от слёз. Ноющая поясница после прошедшей ночи. Пустота в груди. Красные глаза и рюкзак за спиной — всё, что осталось связывающего Минхо с Хёнджином. С его прекрасным художником. И вот дрожащими пальцами писатель сжимает билет в один конец. Туда, где будет его дом. Самое ужасное, что Минхо уже не уверен, что ему нужен дом там, где не будет него. — Малой, ты что плачешь? — хрипло спрашивает Минхо. Чонин неопределённо шмыгает носом. — Оно того стоит? — Что? — не желая осознавать вопрос, спрашивает Минхо. — Найти дом, но потерять дом, — приподнимает голову Чонин, чтобы заглянуть в покрасневшие глаза писателя. — Я не мог снова потерять себя. Я не мог снова выбрать не себя. Я не понимал на что шёл. Думал, что это забавное приключение. Покататься по городам, познакомиться с новыми людьми, писать свою книгу, наблюдая за прекрасным художником. Но я не подумал о том, что будет потом. Что я, чёрт возьми, буду со всем эти делать потом. Я не хочу собачьей жизни. И фраза «с любимым и в шалаше рай» не про меня. Я хочу нормальной жизни. И мы не смогли найти компромисс, — грустно улыбается Минхо. — Так бывает. — И поэтому ты сбежал? — спрашивает Чонин. — Я бегу от отца-тирана с кнутом, чёкнутой мамаши и двенадцати братьев, и сестёр-фанатиков. А от чего бежишь ты? Реальность ударяет слишком больно. И остаётся признаться себе. — Я испугался. Не верю, что меня можно полюбить настолько. Не верю, что Хёнджин может отказаться от своей привычной жизни. Я тоже был не готов. Поэтому решил... Всё бросить, сжечь все мосты. И бежать, пока не стало слишком поздно. — По-моему это неправильно. За любовь нужно бороться. А не бежать неё. — Что ты знаешь о любви? — Ничего, — сухо отвечает Чонин, отворачиваясь к стене. Наутро Чонина уже не было. Должно быть, вышел в городе. Он не оставил после себя ничего. Хотелось верить, что этого парня ждало лучшее будущее в городе, где нет его семьи. Он не оставил после себя ничего, кроме смятой бумажки под столом, которая, наверное, выпала из вещей. В ней написан текст стиха или будущей песни, от которой бегут мурашки по телу. Он наталкивает на много страшных мыслей. И хотелось верить, что текст о лирическом герое, а не о самом светлом семнадцатилетнем мальчишке. Дай же мне ключ, Протяни ключ от клетки. Я марионетка В твоих безобразных руках. Покажи мне мой рай, Познакомь меня с Богом, У него твоё имя, у него твои руки. У него в руках цепь Вокруг моей шеи. Проведи и вдоль ада. Тебя зовут Люцифер, ты больше не ангел. Покажи моё место, Оно у кровати, здесь висят мои нити. Я пытался кричать — Мне заклеили рот. Убегать попытался, Но меня возвращают К твоим грязным ногам, Лишь подёргав за нити. Отпусти. Позволь мне дышать. Хочу на свободу. Но ты шепчешь "Нельзя, мой ты на веки".