солнце и другие звезды

Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во тьме долины. Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий, Чей давний ужас в памяти несу! Так горек он, что смерть едва ль не слаще. Но, благо в нем обретши навсегда, Скажу про все, что видел в этой чаще. —Inferno: Canto I, Dante Alighieri ***

Где-то вдалеке смеется Миша. Ее белые волосы и пальто сливаются со снегом, который она радостно пинает. Она наклоняется, чтобы собрать небольшой шар, но снег крошится и выскальзывает из варежек. Она все еще смеется. Ганнибал внимательно наблюдает. Сцена яркая и живая, и смех Миши звенит, как серебро, сливаясь с хрустом шагов и почти неслышно падающим снегом. Дыхание вокруг ее лица клубится ореолом. Этот образ – не реальность, но и не совсем воспоминание. Это потворство своим желаниям, а Ганнибал всегда был рад им следовать. Он наклоняется, чтобы собрать снег для Миши… …и его пальцы вязнут в ледяном песке. На мгновение белое пальто и белые волосы Миши меркнут, как далекая свеча в темноте. Драгоценное дитя, думает он. Он открывает глаза, и ее уже нет. Конечно же, он не дома. Будучи продрогшим до ниточки в полной темноте, он не может вспомнить, где находится, поэтому думает о доме в том состоянии, в каком застал его последний раз – погребенным в зиме. Голые ветви вцепились в плоское белое небо, как костяные пальцы. Тянутся, тянутся, и не достают. – Ганнибал? В голосе звучит страх. Может, страх перед ответом. Или перед его отсутствием. Ганнибал мгновенно узнает резкий тон. – Уилл. Его глаза вновь закрыты. Темнота за его веками становится густой и теплой. Воспоминание многолетней давности, все еще живое в памяти Ганнибала: деревянный настил, зацепившийся за его брюки, веревка, натирающая ладони, жалобно скрипящий шкив. Ты видишь это, Ганнибал? Он вглядывается, направляя фонарик на землю и камень, гладкие и утрамбованные временем, в поисках выцветших букв. Отец часто рассказывал ему о средневековой истории замка, носящего фамилию Лектер. Каждую камеру сопровождает кровавая история трагедии, смерти или призраков. Темница – самое мрачное место из всех, глубокий колодец в темном подвале с древними костями на дне. Ганнибал много лет умолял показать его. Отец ждал, прежде чем согласиться, когда тот станет достаточно взрослым, чтобы удержаться на блоке, не сорвавшись. Ганнибал ищет в тишине, обводя кругом света стену подземелья. Возможно, он недостаточно глубок. Возможно, заключенные не смогли добраться… Ах. Вот. На камне нацарапано одно слово. Отметины неровные и разной глубины. Ганнибал задается вопросом, какой инструмент использовался и сколько времени ушло на все. Должно быть, без света сделать это было затруднительно. Без надежды – тем более. Водянистый свет фонарика проникает в неглубокие бороздки и освещает края каждой буквы. pourquoi – Что это значит? – спрашивает голос рядом с ним. Ганнибал поворачивает голову и не удивляется, обнаружив Уилла. Они вместе парят над темной пропастью. – «Почему», – отвечает Ганнибал, – Это означает «почему». Ты видишь это, Ганнибал? Голос его отца доносится сверху. Ганнибал почти слышит плач пленника из темноты внизу, просачивающийся сквозь само время, как сквозь вуаль. Глубоко под землей Уилл улыбается ему. Ганнибал снова открывает глаза. Он лежит на животе, прижимаясь щекой к холодному песку. Когда зрение проясняется, он видит лицо Уилла напротив. Тот медленно моргает, глядя на звезды. Ганнибал освобождает одну руку и, хватаясь за песок, пытается подтянуться вперед. Он видит звезды перед глазами, когда пулевое ранение царапается о землю и вспыхивает. Он открывает глаза от ощущения тепла и мягкости. Белые простыни отражают яркое солнце, льющееся сквозь открытые окна. Сердцебиение Уилла – приглушенный, но устойчивый стук под его ухом. Их тела свободно переплетены, с легкостью, рожденной долгой привычкой. Дыхание Уилла касается его волос. – Доброе утро, – говорит он, – Я думал, ты никогда не проснешься. Ганнибал не отвечает. Его память и ощущение времени размыты, будто во сне, но теплые, ласковые объятия преодолевают секундное замешательство. Он крепче прижимает к себе Уилла, счастливый, когда Уилл позволяет, восхищенный, когда его обнимают в ответ. – Ганнибал? – спрашивает Уилл, и в его голосе неприкрытое веселье. Из путаницы в его голове вырисовывается одна четкая мысль. В этой жизни, Ганнибал внезапно осознает, он часто просыпается, положив голову на грудь Уилла, одним ухом внимая его голосу, а другим – сердцебиению. И близость не ранит ни одного из них. – Уилл, – отвечает он, закрывая глаза и крепко обнимая. – Ганнибал, – снова произносит тот, на этот раз грубо и прерывисто, словно пульс, учащенный до предела. Пляж, холод, песок – и Уилл. Ганнибал помнит. В его груди завязывается горький узел. Он не может его распутать, как ни старается. – Интересно, – говорит Ганнибал, сбиваясь и закашливаясь морской водой. Он чувствует вкус крови и соли, когда борется. Уилл лежит на спине и мрачно смотрит на него, бледный, как смерть в слабом свете луны. – Чему ты удивляешься? – он спрашивает, когда Ганнибал вновь начинает дышать. Рана на его щеке тянется с каждым словом. – Почему Бог счел нужным забрать у меня все. Все, что я любил, – в глазах Уилла стоят слезы, позолоченные лунным светом. – Думаешь, в этом есть логика, Уилл? Божественный замысел? – Я не знаю. У тебя была цель забрать у меня все? Ганнибал не может ответить. Слезы Уилла льются, прорезая кровь на его щеках серебряными дорожками. – Теперь все кончено, – шепчет Уилл, – Мы скоро умрем. Наконец-то, – его руки судорожно жмутся к земле, когда он закрывает глаза. Ганнибал жаждет дотянуться до него, унести от пляжа, ран и невыразимой печали в глазах, но его тело дрожит и предает его. Ему удается протянуть руку, и теперь его ладонь лежит рядом с рукой Уилла. – Я чуть не замерз до смерти, когда был мальчиком, – хрипло говорит Ганнибал, – Я покинул свой дом в снежную бурю и заблудился. Я ничего не видел, ничего не чувствовал. Я чуть не умер. Уилл не открывает глаз, но его лоб хмурится. – Почему ты не умер? – Я услышал, как моя семья зовет меня, и пошел на их голоса. Я был потерян задолго до тебя, Уилл. Слезы омывают кровь на лице Уилла. Его дыхание сбивается. Ганнибал берет Уилла за руку, и его не отталкивают. – Я задавался вопросом, на что будет похожа смерть, – шепчет Ганнибал, сжимая его руку в онемевших пальцах. Уилл открывает глаза, тускло поблескивающие в полумраке. – Ты хочешь узнать? Эти слова могли стать угрозой, шуткой или откровенным вызовом, но голос Уилла и его глаза превращают их в настоящий вопрос и приглашение, болезненное и искреннее. – Хочешь, чтобы я пошел с тобой? Кровь стекает с губ и щек Уилла, когда он улыбается. – Без тебя это не будет ни раем, ни адом, – Ганнибал с усилием поддается вперед, осторожно прижимаясь головой к груди Уилла. Его сердцебиение слишком быстрое и слабое, а дыхание хриплое. Ганнибал вторит его дыханию. Он бы сравнялся с его сердцебиением, если бы мог. – В конце концов, Бог не забрал меня, – хрипит Уилл. Его глаза закрываются. Ганнибал задается вопросом, виновен ли он в собственном неправильном суждении о Всевышнем. Он берет Уилла за руку, закрывает глаза и пускает себе кровь.

*** И тут в мой разум грянул блеск с высот, Неся свершенье всех его усилий. Здесь изнемог высокий духа взлет; Но страсть и волю мне уже стремила, Как если колесу дан ровный ход, Любовь, что движет солнце и светила. —Paradiso: Canto XXXIII, Dante Alighieri