Now you know about it

— Я вам ничего плохого не делал Дориан! Вы были так невинны и красивы, но всю вашу доброту растоптала чужая философия жизни, которой вы стали продержаться! Не совершайте ещё больше ошибок, покайтесь! Тогда воздух в мастерской сгустился, преобразовался во что-то жутко тягучее и сладкое, как испорченный мед. Прежние рыдания Дориана сменились звенящей, нездоровой тишиной, которую нарушало лишь прерывистое дыхание ожидающего ответа Бэзила. Боль от царапин на спине была острой и унизительной. Как он позволил этому случится? Кончик ножа сменили пальцы Дориана, холодные и цепкие. Они впивались в бедра Холлуорда не с целью изувечить, а с желанием подчинить. Дориан прижался всем телом к его спине, и художник почувствовал сквозь тонкую ткань брюк жесткий, недвусмысленный импульс — утверждение власти, замешанное на ненависти и извращенном влечении. — Дориан... Вы... — попытался возразить Бэзил, но его голос сорвался в шепот. Только о мысли об этом становилось невыносимо тошно. Мужчина тонул в стыде и в проклятом неподвластном разуму желании. Когда-то он боготворил эту красоту, писал ее с религиозным трепетом, и теперь это великолепие оборачивалось к нему своей адской изнанкой, требуя платы за обожание. — Молчи, — отрезал Дориан, и его губы вновь прикоснулись к шее художника, но уже без нежности. Он кусал и лизал кожу, словно проверяя ее на прочность: как быстро можно прокусить мясо, чтобы чужой кровью был омыт весь пол мастерской? Другой рукой Грей расстегивал его брюки. — Ты хотел видеть мою душу, Бэзил? Вот она. Прикоснись к ней. Ты ведь всегда этого жаждал, не так ли? Не только запечатлеть, но и обладать. Острая боль смешалась с неприличным, постыдным удовольствием, когда палец Дориана, грубый и нетерпеливый, вторгся в него без подготовки, без жалости. Бэзил вскрикнул, вжавшись лбом в пыльный пол. Это было насилие, осквернение, но в его мозгу вспыхивали образы: солнечный свет в оранжерее, смех Дориана, его невинный взгляд, который он когда-то писал. Теперь этот взгляд был пуст и жесток, а тело, которое он тогда боготворил как идеал, совершало над ним акт глумления. — Вы... Вы стали чудовищем...ах, — выдохнул Холлуорд, чувствуя, как по его щекам текут слезы. Дориан замер на мгновение, а затем наклонился к его уху, и его голос прозвучал сладко и ядовито. — Ты создал это чудовище, Бэзил. Ты своим портретом дал мне вечную юность. А что такое юность, если не право на любые безумства? — Он двигался, причиняя боль, и в его словах не было ни капли сомнения, — Ты вложил в это полотно всю свою похоть ко мне. Я лишь возвращаю долг. Он вошел в него с новой силой, и на этот раз боль была огненной, разрывающей. В качестве смазки Дориан использовал кровь того же Бэзила, обмакнув в нее кончики собственных пальцев. Художник закрыл глаза, пытаясь уйти в себя, но Дориан был безжалостен. Каждое его движение было ударом кисти по холсту, но теперь он писал не красоту, а порок. Он водил своими окровавленными пальцами по спине бывшего друга, размазывая алые подтеки, рисуя на его коже новые, невидимые узоры греха, которые тут же проявлялись на портрете в углу. Он прижимал Бэзила к полу, сливаясь с ним в чудовищном подобии близости, где не было ничего, кроме боли, власти и разрушения. Бэзил, побежденный, лежал безволий, его рыдания стихли, сменившись тихими, прерывистыми всхлипами. Он не боролся больше. Он принял свою кару, свою роль жертвенного агнца на алтаре собственного идолопоклонства. В разбитом сознании мелькала мысль, что, возможно, так и должно было закончиться — его творение, его прекрасный демон, уничтожил его самого. Но, кажется, самое ужасное было впереди. Тело мужчины дрожало, он лежал на холодном полу почти без одежды, которая уже горела в камине. Несколько секунд назад ее туда бросил Дориан. Огненные потоки будто бы смеялись над его глупостью, сжигая всю непорочность, которая оставалась с Бэзилом до этой встречи. — Дориан... Ххх... я уверен, если вы обратитесь в церковь, вам помогут... Он не осмеливался взглянуть снова в глаза Дориану, когда уже лежал на животе и чувствовал себя рабом собственного таланта. Грей вдруг встал и наступил каблуком сначала на одну ладонь мужчины, потом на другую. До хруста. Бэзил взвыл. — Надеюсь, этими руками ты нарисуешь больше потрясающих картин, но моя будет неповторимая? Верно? — с нежностью произнес Дориан, снимая с себя штаны. Он наклонился, и его губы снова оказались у самого уха Бэзила, горячие и влажные. — Ты хотел запечатлеть каждую мою черту, Бэзил? — прошептал он, и его голос был сладок, как шёпот соблазнителя, но резал, как лезвие бритвы, — Теперь я запечатлею себя в тебе. Навсегда. Движение было одним, резким и безжалостным. Боль, которую испытал Холлуорд, была столь всепоглощающей, что на мгновение мир сузился до белой вспышки за веками и огненного кольца внизу живота. Он закричал, но звук застрял в горле, вырвавшись хриплым, беззвучным стоном. Его пальцы, онемевшие и искалеченные, судорожно скрючились на пыльном полу. Дориан не спешил. Он двигался с методичной, почти научной жестокостью, наблюдая, как под ним извивается тело человека, когда-то бывшего его творцом. Каждый толчок был осквернением, каждое прикосновение — подтверждением абсолютной власти. Он смотрел на спину Бэзила, на уже запекающиеся кровяные дорожки и свежие синяки, и видел в них новый холст, испещренный уродливыми знаками своего торжества. — Твои молитвы, Бэзил... — выдохнул Дориан, его дыхание сбивалось от усилия, — Ты просил очистить меня от скверны? Смотри, как она изливается на тебя. Я делаю тебя своим сосудом. Ты будешь носить меня в себе, как я ношу бремя этого портрета. Бэзил попытался уйти в небытие, отключиться, но боль была якорем, приковывавшим его к реальности. Он чувствовал жар чужого тела, грубые толчки, разрывающие его изнутри, и леденящий душу шепот. И самое ужасное — предательскую искру в собственном оскверненном естестве, откликавшуюся на это насилие унизительным, постыдным возбуждением. Его тело, забыв о духе, реагировало на близость того, кого он так долго боготворил, даже в акте собственного уничтожения. — Нет... — простонал художник. Он не должен признать поражение. — Да, — властно прошипел Дориан, вонзаясь в него глубже, заставляя Бэзила снова вскрикнуть, — Ты всегда этого хотел. Ты смотрел на меня в той мастерской, и в твоих глазах была не просто любовь к искусству. Это была похоть. Я видел это. Ты жаждал прикоснуться не только кистью. Теперь я даю тебе это. Всю себя. Всю свою гниль. Прими её. Он одной рукой вцепился в бедро Бэзила, а другой обхватил его горло, не сдавливая, а просто ощущая пульсацию жизни под пальцами — жизни, которую он сейчас подчинил себе абсолютно. Взгляд Дориана упал на портрет в углу. И ему показалось — или это была игра света и тени? — что ухмыляющееся лицо на холсте стало ещё более отвратительным, ещё более развратным. Над левым глазом проступила новая морщина, а в уголках губ застыла капля чего-то тёмного, будто запёкшейся крови. Портрет пожирал этот грех, этот акт насилия и унижения, впитывал его в себя, становясь всё чудовищнее. И Дориан чувствовал странное, пьянящее удовлетворение. Он был чист. Его кожа оставалась девственно гладкой, его лицо — юным и прекрасным. Всю грязь, всю боль, всё разложение принимали на себя холст и тело человека, распростёртого под ним. Последние минуты для Бэзила Холлуорда слились в адский водоворот ощущений. Физическая агония смешивалась с душевной пыткой. Он, художник, творец красоты, был низведён до объекта, до материала для отвратительного эксперимента своего же создания. В его памяти всплывали лица: невинный Дориан, каким он был, язвительный лорд Генри, его собственные руки, смешивающие краски... Всё это рушилось, тонуло в волнах боли и стыда. Когда Дориан наконец затих, испуская глубокий, почти звериный стон, Бэзил почувствовал, как что-то тёплое и липкое разливается внутри него. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его тело, его душа, его талант обращаются в прах. Его тело использовали как инструмент для морального уничтожения. Дориан поднялся с него с лёгкостью, будто только что вышел из освежающего душа. Он потянулся, его прекрасное лицо было спокойно, лишь на лбу блестели капельки пота. Он взглянул на портрет, затем на окровавленное, дрожащее тело у своих ног. Он отступил на шаг, его дыхание выравнивалось, в то время как Бэзил лежал в немом оцепенении, пытаясь отдышаться. Взгляд Грея скользнул по его спине, по синеватым подтекам и алым дорожкам, и в его глазах вспыхнула новая идея. — Ты хотел запечатлеть мою красоту, Бэзил? — его голос прозвучал мягко, — Но искусство требует жертв. Давай создадим последний шедевр. Нас двоих. Он снова опустился на колени, но теперь не для насилия. Его пальцы, удивительно нежные после недавней жестокости, обхватили вялую плоть Бэзила. Художник вздрогнул, слабый протестный стон застрял у него в горле. Это было вторым ужасным унижением. Дориан работал рукой с отстраненной точностью, его взгляд был прикован к лицу Бэзила, наблюдая, как смесь стыда, боли и предательского физиологического отклика искажает его черты. Он приблизился к чужому лицу, и его губы вновь оказались у самого уха жертвы. — Смотри на меня, Бэзил, — прошептал он, — Смотри, как твое тело оскверняют. Он ускорил движения, его собственное дыхание стало прерывистым. Бэзил, побежденный и разбитый, не в силах сопротивляться, смотрел в мутные от слез глаза Дориана, видя в них лишь собственное отражение. С подавленным криком, больше похожим на рыдание, Бэзил достиг пика, его тело содрогнулось в последних конвульсиях бессилия. Дориан не остановился. Он продолжал, его движения стали резче, настойчивее, пока волна наслаждения не накрыла и его самого. Он замер, издав низкий стон, и теплое семя выплеснулось на окровавленную спину Бэзила, смешиваясь с его собственным. Наступила тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием обоих. Затем Дориан окончательно поднялся. Его взгляд упал на мольберт, где лежали кисти и краски Бэзила. Он подошел и выбрал одну — тонкую, с мягким ворсом, любимую кисть художника. Вернувшись, он скомандовал Дориан без тени эмоций. — Открой рот. Бэзил, повинуясь как загипнотизированный, с трудом разомкнул челюсти. Дориан аккуратно, с видом гурмана, ввел кончик кисти ему в рот, чтобы та пропиталась слюнами. — Почувствуй вкус нашего искусства, — сказал Дориан, наблюдая, как Бэзил давится, его тело содрогается от рвотных позывов, — Это квинтэссенция нас обоих. Грязь и восторг. Грех и искупление. Он вынул кисть и снова обмакнул ее, на этот раз прошествовав ею по собственному, уже мягкому члену, покрывая его блестящей, отвратительной глазурью. После он с хирургическим интересом окунул кончик кисти в липкую, теплую смесь на спине Бэзила. Художник содрогнулся от прикосновения ворса к ранам. — А теперь... финальный штрих. Развернув Бэзила на спину, Дориан опустил окровавленный, липкий кончик кисти к его растерзанному анусу. Он не вводил ее, а лишь провел по краям, оставляя блестящий, непристойный след. После Дориан встал над художником, глядя на него сверху вниз, как на законченную картину. И Грей начал рисовать, точнее марать. Пачкать. Кончиками пальцев, испачканными в семени и крови, грязной от похоти кисточкой он провел по щеке чудовища на портрете, оставляя грязную, блестящую полосу. Он размазал эту смесь по губам ухмыляющегося демона. Дориан втирал ее в морщины порока вокруг глаз, в седину разложения в волосах. Животворящие жидкости — семя, дарующее жизнь, и кровь, символизирующая ее конец — слились воедино в этом алхимическом кощунстве, чтобы запечатлеть на холсте самый свежий грех. Портрет впитывал эту скверну с жадностью. Краска, смешанная с кровью и семенем, казалось, оживала, пульсировала, проникая вглубь слоев лака и пигментов, становясь неотъемлемой частью проклятого изображения. Лицо на портрете менялось на глазах. Оно не просто старело или уродовалось дальше. Оно пропитывалось садистским сладострастием, низменной похабностью. В глазах застыл не просто порок, а удовлетворение от только что совершенного осквернения. Это был сладострастный натуральный палач, только что свершивший свою кровавую мессу. Юноша отступил на шаг, любуясь своей работой. На его губах играла та же улыбка, что и на портрете. Он был доволен. Он окончательно сросся со своим двойником, стерев последнюю грань. — Шедевр, Бэзил. Наш общий шедевр. Ты хотел запечатлеть мою душу на холсте. А я запечатлел свою сущность на твоей плоти. Он обернулся к распростертому телу на полу. —Посмотри, Бэзил. Твое величайшее творение. Теперь оно завершено. Окончательно и бесповоротно. Бэзил не шевелился. Он лишь смотрел в пыльные половицы, чувствуя, как по его щекам медленно текут слёзы, смешиваясь с грязью и кровью на полу. Он был разбит. Не только тело, но и дух. Алтарь его веры был осквернён, идол, которому он поклонялся, оказался демоном, требующим кровавых жертвоприношений. А дальше была темнота. Сознание Бэзила Холлуорда, словно тонкая серебряная нить, оборвалась. Он утонул в волнах непереносимого стыда, физической агонии и душевного крушения. Тяжесть, давившая на него, была не просто весом Дориана или холодом пола; это была тяжесть собственного разрушения, всего того, во что он верил — красоты, искусства, дружбы, — обращенного в прах и похабство. Мир сузился до кровавого мазка на полу перед его глазами, а затем и вовсе погас, не оставив ничего, кроме беззвучной пустоты. И из этой пустоты его вырвал звук. Звонкий, беззаботный, полный жизни смех. Бэзил вздрогнул и открыл глаза. Они жгли его, будто кто-то всыпал в них песок. Перед ним был не пыльный, заваленный хламом пол его заброшенной мастерской, а полированная столешница красного дерева в гостиной его собственного дома. Под щекой он чувствовал не грубую, липкую от крови древесину, а прохладную, гладкую поверхность. Он лежал, склонившись над столом. В пальцах правой руки он всё ещё сжимал изящную хрустальную рюмку с недопитым бренди. — Бэзил, дорогой мой, вы заснули над своим же напитком? — раздался насмешливый, бархатный голос. — Или красота нашего юного Аполлона окончательно лишила вас дара речи? Бэзил медленно, с трудом поднял голову. Перед ним, развалившись в кресле с сигарой в руке, сидел лорд Генри Уоттон. Его умные, циничные глаза с интересом рассматривали художника. И тогда взгляд Бэзила скользнул дальше, к окну, залитому лучами лондонского солнца. Там, прислонившись к косяку, стоял он. Юноша с лицом греческого бога, с волосами цвета спелой пшеницы и глазами, чистыми как летнее небо. Дориан Грей. Не тронутый пороком, не отмеченный безумием. Прекрасный, невинный и... улыбающийся. Тот самый смех, что вырвал Бэзила из кошмара, принадлежал ему. Сердце Бэзила бешено заколотилось, ударяя в ребра, словно птица, попавшая в ловушку. Он смотрел на Дориана, и по его спине пробежали ледяные мурашки. Он видел его голым, окровавленным, с глазами безумца. Он чувствовал на своей коже его грубые прикосновения, боль от его вторжения, жар его ненависти. Он видел ухмыляющийся портрет, испачканный... испачканный... Бэзил резко поднялся, и стул с грохотом упал назад. Рюмка выскользнула из его пальцев и разбилась о пол, бренди растекался по паркету, словно лужица крови. — Бэзил! — воскликнул лорд Генри, поднимая брови. — Что с вами? Вы выглядите так, будто видели призрака. Дориан обернулся, и на его лице появилось выражение искреннего беспокойства. Его глаза — эти небесные, чистые глаза — смотрели на Бэзила с участием. — Мистер Холлуорд, вы нездоровы? — его голос был мелодичным, лишенным той ядовитой сладости, что резала слух в кошмаре. Бэзил не мог вымолвить ни слова. Он поднял руки и уставился на них. Ладони были целы. Ни синяков, ни сломанных костей. Он провел пальцами по своему лицу, по губам. Ни следов укусов, ни крови. Он потрогал спину сквозь ткань дорогого сюртука. Ни царапин, ни жгучей боли. Это был сон. Всепоглощающий, чудовищно реалистичный, но всего лишь сон. — Я... — его голос сорвался. Он сделал шаг назад, отстраняясь от Дориана, от этого воплощения его кошмара и его музы. — Прошу прощения. Мне... мне вдруг стало дурно. Виноват, должно быть, переутомление. Он поднял стул дрожащими руками и с трудом сел на него, чувствуя, как колени подкашиваются. «Это был сон, — яростно твердил он себе. — Всего лишь сон». Но почему же тогда воспоминания были такими живыми? Почему он до сих пор чувствовал на своей коже прикосновение грязной кисти, запах крови и похоти, смешанный с запахом пыли и краски? Почему в ушах стоял его собственный подавленный стон и сладострастный шёпот Дориана: «Ты создал это чудовище, Бэзил»? — Может, вам помочь, мистер Холлуорд? — Дориан сделал шаг towards него, и Бэзил инстинктивно отпрянул. — Нет! — его голос прозвучал резче, чем он хотел. Он видел, как на лице юноши мелькнуло недоумение и легкая обида. — То есть... благодарю вас, Дориан. Я просто... мне нужно немного воздуха.