Одержимый

      Солнце лениво поднималось над горизонтом, бросая огненно-рыжие отсветы на посадочную площадку. Ледяной ветер, пронизывающий шпиль на высоте трех километров, проходя через замедляющие поля, обращался в едва заметный сквозняк и трепал длинные волосы Артура.       Сам юноша стоял перед широкой лестницей в нетерпеливом ожидании, направляя взгляд ярких голубых глаз в облачное небо.       Оттуда, с запада, пронзая нарождающиеся тучи, спускался трансатмосферный челнок. Богато украшенный и имеющий изящные формы, роднившие его с заходящим на атаку ястребом, он стремительно приближался к гексогональной платформе. В считанных секундах воздух содрогнулся от взревевших тормозных двигателей, после чего пилот изящно посадил машину на посадочные опоры, декоративно оформленные под когтистые птичьи лапы. Лучи утреннего солнца слепящим пламенем отражались от носа в форме клюва прямо в лицо Артура.       Юноша прикрыл лицо рукой и начал медленный подъем навстречу прибывшим.       Тем временем на платформе зашипели приводы посадочного трапа. Выплевывая облака белоснежного пара, челнок распахнул люк в своем подбрюшье и выдвинул аппарель.       Не успела рассеяться пелена, как по металлу застучали каблуки. На посадочную площадку спустился высокий мужчина, чей наряд красноречиво говорил о высоком статусе хозяина, как и о том, что грядущая встреча явно не была запланированной. Глядя на украшенную серебром и золотом кирасу кузена, Артур мысленно удивился. Разумеется, ни одна мышца его аристократического лица не дрогнула. — Брат, — юноша низко поклонился прибывшему, когда тот остановился перед ним. — Твой полет прошел спокойно? — Сносно, — кисло ответил кузен, после чего вздернул подбородок и прошел мимо Артура.       Было ясно, что более он говорить не будет, а юноше стоит следовать за кузеном. Как бы подтверждая мыль Артура, из чрева челнока возникли двое телохранителей, чьи рослые угрожающие фигуры резко выросли прямо перед юношей.       От посадочной площадки по внешнему фасаду шпиля тянулась лестница из белого мрамора, которая оканчивалась просторной террасой с богато украшенной оградой, клумбами и фонтаном.       Кузен проследовал в самый ее конец, сохраняя молчание. Артур же медленно брел за ним, чувствуя нарастающее чувство вины. Впрочем, это не мешало ему наслаждаться замечательными видами, открывающимися во время легкого променада.       Впереди, параллельно шпилю «Благости» к небу устремлялся шпиль храма Себастьяна Святого. Причудливое копье из белого и голубого камня возвышалось над ульем Дивитис. Свет утреннего солнца ударялся в гигантские золотые статуи, превращая шпиль в ослепительно яркий луч, освещавший почти весь верхний уровень улья.       Подойдя к ограде террасы, Артур бросил взгляд вниз, наслаждаясь тем, как переливается в отраженных лучах храма площадь Возрождения — огромное поле, усеянное священным буками и украшенное гигантской аквиллой.       На мгновение на юношу нахлынули воспоминания о счастливом беззаботном детстве, когда его дорогая матушка гуляла с ним по этой площади, и маленький Артур бесконечно носился за механическими голубями.       Жаль, что те времена давно прошли. — Сядь, — коротко бросил кузен, опускаясь на мягкие атласные подушки беседки, выстроенной на краю террасы.       Позолоченные колонны ослепляли юношу, а благоухающие экзотические цветы в клумбах вокруг вызывали неприятный зуд в носу. Кузен же, сидя к солнцу спиной, не отказал себе в удовольствии сорвать один из цветков орхидеи и насладиться ее ароматом. Его точеные черты лица на миг сгладились, но лишь для того, чтобы вновь заостриться и стать еще суровее, когда маленькие глаза устремились на юношу. — Как видишь, я прибыл сразу как позволили приличия. — И мне очень приятно, брат, — почтенно кивнул Артур. — Но разве дело того стоило? — Ну разумеется! — Хмыкнул кузен, дернув носом. — Не притворяйся, Артур. Ты прекрасно понимаешь, чем грозит твой проступок. Я слышал, что губернатору передали прошение об отправке тебя в Гвардию!       Артур сглотнул, а его маска спокойствия внезапно дала трещину. Как же он не подумал об этом! Чем еще племянник Гевьина мог угрожать ему, если не влиянием своего дяди губернатора! — Вижу, что теперь ты готов меня выслушать, — медленно произнес кузен, словно бы довольный произведенным эффектом его слов. — Линси…я… — Ни слова больше, Артур, — тонкая рука в перчатке остановила какие-либо пререкания. — Тебе повезло, что я оказался на приеме маршала, как и губернатор. Ты хоть представляешь, чего мне стоило отговорить его от этой затеи?!       Повышая голос, кузен даже вскочил на ноги, нависая над братом.       На время в беседке повисло молчание, нарушаемое лишь шелестом листвы. Артур был слишком сильно шокирован, чтобы произнести хоть слово. Еще ни разу в жизни он не видел своего сводного брата таким. За всю свою юность Артур никогда не ладил со сводными братьями, но сейчас, глядя на серьезно озабоченное лицо Линси, он впервые почувствовал нечто большее, чем обыкновенное уважение к родственнику-дворянину. — Конечно же не представляешь, — кузен сокрушенно опустился на место и прикрыл лицо рукой. — Мне тяжело говорить это, Артур, но семья вынуждена отказаться от тебя. — Что?! — Теперь уже на ноги вскочил сам юноша. — Что ты такое говоришь?! Как это возможно?! — Поверь, мне и самому нелегко… — Голос Линси звучал устало, словно бы ему приходилось выдавливать из себя слова. — Но это уже решено. Отец подписал все необходимые бумаги и направил их кардиналу на освидетельствование. Мне жаль.       Артур вышел из беседки и склонился над холодным камнем ограды. Он не мог поверить услышанному. Конечно, когда он был моложе, его пугали подобными «страшилками», что семьи могут изгнать недостойных дворян из своей фамилии, но глядя на серьезное лицо Линси…       И на мгновение он представил лицо Эммы. Девушки, из-за которой все это и произошло. — Линси… — Артур вернулся в беседку и остановился в проходе. — Может быть стоит обратиться к отцу Эммы? Господин Инносенс… — Забудь об Эмме Инносенс, — произнес кузен, бросая осторожный взгляд на брата. — Ни она, ни ее отец не помогут тебе. В этот раз твое ребячество зашло слишком далеко. Вызов на дуэль одного из потенциальных наследников губернаторского титула… — Но он оскорбил ее честь! — Я знаю!       Глаза братьев встретились. Один полыхал гневным пламенем справедливости, а второй источал холодное отчаяние. — Я знаю, Артур. Но это не имеет значения. Ты отлучен. — Неужели даже кардинал не в силах… — Ты меня слышишь?! — Голос кузена сорвался, и он сам поднялся, отворачиваясь от брата. — Все кончено, Артур. Семья Пьетас не всесильна. Можешь считать, что мой отец сделал последний подарок твоей покойной… — Не говори этого, — взмолился Артур, с надеждой глядя в спину кузена. — Не говори. — Прости.       Незаметно для них обоих, в небе зазвучали отголоски грома. Сереющие на западе тучи совсем почернели и теперь собирались в грозовой фронт, медленно расползающийся на восток. — Что со мной теперь будет?       По листьям забарабанили редкие капли дождя. — Губернатор согласился забыть об этом оскорблении, если ты станешь служащим Муниторума. — И уже выбрал куда меня отправить? Куда, брат? На вонючий Трациан или ледяную Спесь? — О нет, Артур… — Холодно ответил Линси, качая головой. — Ты останешься здесь, но…но я боюсь, что ты не обрадуешься этому.       На осознание его слов потребовалось несколько мгновений, после чего лицо юноши исказилось в гримасе непередаваемого ужаса. Но он нашел в себе достоинство промолчать. Лишь сжав кулаки до такой степени, что ухоженные ногти до крови впивались в кожу. — Мне жаль, Артур, — горько произнес кузен, кладя руку на плечо брату. — Пойдем.       Они вновь пересекли террасу, поднимаясь на площадку с посадочной платформой. Проходя вдоль ограды, Артур бросил последний взгляд на шпиль Экклезиархии и площадь внизу. Даже в начинающуюся грозу они выглядели великолепно. Лучи утреннего солнца, что еще могли пробиться через тучи, превращали капли дождя в бриллианты, бросающие разноцветные огни на белоснежные постройки вокруг.       Как жаль, что он видит это последний раз. — Господин, — произнес телохранитель, выждавший достаточно, чтобы его обращение не показалось оскорбительным.       Артур ничего не ответил. С трудом отведя взгляд от пейзажа, он покорно двинулся вслед за кузеном, поднялся до конца лестницы и вышел в лифт. Как и все в шпиле, кабина его была украшена золотом и дорогими декоративными пластинами из редчайшего нэла. Поскольку шпиль «Благости» имел огромные размеры, внутри были расположены удобные кресла и иллюминаторы, чтобы гостям не было скучно во время длительного спуска вниз.       Артур опустился на одно из таких кресел, подальше от брата. Он не хотел, чтобы последние минуты с ним были такими, но в глубине души все-таки ощущал ненависть за то, что именно Линси сообщил ему эти ужасные новости. Несмотря на их довольно хорошие отношения, сейчас Артур просто не мог подойти и обнять кузена, хот я и знал, что скорее всего больше никогда не увидит его.       Двери лифта захлопнулись, и Линси использовал свой фамильный код. Чтобы открыть доступ к нижним уровням. Когда он активировал нужную руну, женский безэмоциональный голос сервитора спросил: — Вы уверены, господин Пьетас?       В качестве подтверждения, Линси просто повторно нажал на кнопку, приведя механизмы в движение. Авторизационный код кузена предоставил этот лифт в наше полное распоряжение, и теперь никто не мог остановить его, пока пассажир-аристократ не покинет его или не даст обратную команду.       В иллюминаторах мелькали картины грозового неба, все больше погружающую улей в темноту. Очень скоро в вышине засверкали молнии, но даже их зловещее предзнаменование не могло изуродовать образ храма Себастьяна Тора, который каждый раз отвечал на небесные вспышки белоснежными отсветами.       Глядя на эту несокрушимую твердыню веры, Артур закрыл глаза и помолился Богу-Императору. Он каялся за свои прегрешения и уверял себя в том, что все происходящее — есть испытание его духа. Как учила его мать, как он сам постоянно воспитывал себя после ее кончины. Бог-Император никогда не оставляет своих чад, но его солнце не светит вечно и слугам Его необходимо самим искать путь во тьме.       Тем временем лифт неожиданно тряхнуло. Юноша озабоченно посмотрел на кузена. Но тот не ответил ему тем же. Взгляд Линси был направлен в иллюминатор, где уже царил совершенно другой мир.       Пока Артур молился, их кабина миновала верхний и средний уровни. И теперь они оказались на нижнем. Больше юноша не видел просторных площадей, где расстилались огромные шоссе и проспекты. Не было видно и уютных улочек, заполненных богатыми лавками и гильдейскими мастерскими. Теперь он не видел ничего, кроме переплетения труб, проводов и нагромождения металла и рокрита. Впрочем, он не успел пожалеть об этом…       Наконец в иллюминаторе показалось нечто просторное, но вид этот скорее ужасал, чем повергал в благоговение.       Теперь Артур смотрел на тесную площадь. Размерами не превышающую девяти посадочных полос шпиля, если сложить их в квадрат. Света было настолько мало, что он не сразу разглядел потоки людей, тысячами теней, текущих по своим делам.       Первая его мысль была о том, что они похожи на крыс. Огромные стаи крыс, которым слишком тесно.       Обдумывая это сравнение, он не заметил, как лифт замедлился и сервитор объявила об окончании поездки. Прежде чем открылись двери, за стенами зашипели насосы, выравнивая давление. На мгновение заложило уши. — Приготовьтесь, пожалуйста, — произнесла сервитор, и тогда двери разошлись в стороны.       Прохладную свежесть кабины тут же прогнала спертая духота. Артура замутило, и он даже пошатнулся. Его подхватил один из наемников, бережно удерживая на ногах. Второй же сразу оказался рядом и ввел в шею какой-то препарат.       Юноша рефлекторно коснулся места укола, вопросительно смотря на кузена. Тот лишь доброжелательно взял его за руку, глядя прямо в глаза. — Все будет хорошо, Артур, — пообещал Линси, указывая куда-то в сторону площади. — Это нормально, когда первый раз спускаешься в подобные места. Ты привыкнешь.       Они вышли из лифта, который тут же окружила охрана местных стражей порядка. Оглушенный детоксинатором, Артур следил за рукой кузена, внимательно рассматривая открывающийся пейзаж.       Сейчас он почти ничего не соображал, но было очевидно одно — его жизнь закончится здесь.