Дисциплина и Усмирение

Он урод.

      Чудовище очередной раз глянуло в треснутое зеркало. Уставший взгляд впивался в изувеченное подобие лица, на котором яркими огнями светились глаза. Безобразная рука медленно прошлась по пыльной стеклянной поверхности, будто он ждал, что отражение изменится после этого бесполезного телодвижения. Увы, всё то же лицо, те же глаза, та же ванная комната за спиной, всё те же раны и шрамы. В груди больно давит, будто что-то копошится и ковыряет всё содержимое под крепкими рёбрами. Каждый раз одно и тоже, это переросло в привычку. Ужасную привычку.       Тяжелый хрипящий вздох вырвался с потрескавшихся губ. Быстрый взгляд на раковину из подручных материалов. Стальная чаша немного протекала, капли неприятно шумели, соприкасаясь с скрипучим полом, который трагично постанывал от любого движения. Существо бережно набрало в ладони остатки воды и умылось, пытаясь проснуться после очередного кошмара. Эти сны изматывают, но это часть его реальности и прошлого. Снова взгляд упал на зеркало. Мерзко от самого себя. Комплексы? Вполне. Неуверенность в себе? Куда же без этого. Страх, что покойные Ма и Па разочаруются, видя, что он жив и даже вполне себе здоров? Это уже его естество, корень зла, изнанка души. Он уверен, что в один день разобьёт эту язвительную стекляшку, как и все другие отражающие поверхности. Но это уже потом. Прохладный рассвет тягуче поднимался из-за леса, давая о себе знать пока ещё огненной нитью на горизонте. Он глубоко набрал в лёгкие желанную свежесть, которая просачивалась через окно едва ощутимым сквозняком на полу, остужая горячие ступни и щиколотки после очередного кошмара. Можно ненадолго насладиться сладостью воздуха, давая измученному телу передышку после долгих бессонниц и ужасов в Морфее. Яркие огни долгожданного солнца виднеются в щелях и дырах этого убого места, играя солнечными зайчиками от туалетных пыльных склянок с непонятной жижей. Сейчас существо лениво вышло из двухэтажного старого дома, погружая пространство внутри в тревожную тишину после эха давно знакомых скрипящих полов.

Он понимал, насколько убог.

      В последствии только Сущность приняла его таким, какой он есть. Ненужное, злое, потерянное существо долго бродило по кукурузным полям, распугивая своим видом наглых ворон. Местное ожившее чучело, как в второсортном низкобюджетном слэшере, которое любят смотреть после работы с банкой дешёвого пива ради смеха. Но только ли сущность была к нему трепетна?       Каждый Его день похож на вчерашний: пробуждение, уход за посеянной культурой, обход своих владений. Сегодня на ужин дворняга. В целом, это удачная находка, учитывая то, что даже дикие звери чувствуют его удушающую ауру, ведь они не смертники, чтобы ползти и идти в логово чудища. Большинство, конечно же. Существо оглядело кровавое месиво, которое ранее гавкало на него и хромало. Больное? Не важно, главное, что питательное, остальное исправит желудок, который переварит даже металл. Столько жить в персональном Аду… и не такое иммунитет и привычка смогут показать. Он уже предвкушал сладость крови этого зверья, желудок приятно потянуло от лёгкого голода.       Казалось, что вечное знойное солнце светило лишь ему, этому чудовищу, этому… Деревенщине? Кто бы что не говорил, но это большое светило в небе принимало его, он желал видеть его, цеплялся за каждый лучик с восходом солнца, не в силах терпеть ночь. Не хочется снова темноту, духоту, угнетающие фотографии родных на обшарпанных стенах и этот страх перед замкнутыми пространствами… в землянке. Багровая вечерняя нить на горизонте пугает, он не хочет её видеть и считать минуты до черноты и пугающего мрака. Солнце, оно ему необходимо, как глоток воды в пустыне, как кислород в лёгких после удушья. Он мечтает каждую ночь о восходе жаркого светила. Ведь он детище света.       Встав посреди поля и слегка склонив голову, на минуту существо замерло и задумалось, чем бы ещё развлечься. На минуту он даже подумал, что его одолела скука. Слишком долго он сам придумывал себе развлечения, используя подручные средства, которые достались ему, скажем так, "по наследству". На сегодня и ближайшую неделю дела выполнены: вся животина перебита, поля с любовью приняли влагу из колодца. Свободной окровавленной рукой чудовище почесало затылок, смотря прямо на Солнце, которое пробивается через сухие ветви огромного дерева, в тени которого он частично стоял. Туши свиней живописно свисали, смрад заполнил пространство вокруг удушающей дымкой. Тухлые выделения мерзко падали из вспоротых животов, тягучие черные нити обрывались и с характерным звуком капали на сухой песок. Деревенщине нравилось его гниющее творение, эти свиньи заслужили всей его ненависти. Как хорошо, что он толком не чувствовал запаха и не испытывал отвращения. Для него было музыкой слышать, как тихо жирные белые личинки копошатся в свисающих тушках под чавкающие звуки поедания гнили. Ему становилось грустно, когда вороны слишком быстро сжирали его объект для любования, а знойная жара всё быстрее помогала плоти разлагаться. Из-за этого ему приходилось идти на местные фермы и воровать свиные туши, постоянно восстанавливая свою гниющую скульптуру. Все кости он хранил в землянке, где некогда его запирали. Кости сгнивших на дереве свиней, съеденных животных и людей.       Людей… Он не ест человечину, но и не отказывал себе один раз в удовольствии (сомнительном, но весёлом, по его мнению) попробовать плоть своих же сородичей. Из минусов – его тошнило несколько дней от запаха и вкуса человеческого мяса. Уж больно она похожа по вкусу на свиную вырезку, которую он ненавидел всеми фибрами души. Даже у крепкого желудка есть исключения.       Он продолжал любоваться мрачным видом своей "поделки", но его идиллии помешал кусок деревяшки, который с грохотом упал с крыши прямо на гору металлических ржавых пластин, подняв в воздух старые кучи пыли. Гулкое эхо прошлось по территории и сердце существа сжалось от ужаса. Мёртвое животное упало у его ног с хлюпающим влажным звуком, а в руках оказался его верный молот, висевший всё это время на поясе. Это рефлексы, он готов защищаться. Это нормально. Но перед глазами снова пролетали обрывки прошлого.       «– Эй, Пацан! Сюда глянь. Фу, боже, каждый раз смотрю и аж блевать тянет. Теперь отвернись, чудище, – язвил Офицер с раннего детства Деревенщины, мерзко хихикая себе под нос после своих же слов.»       Выйдя из оцепенения и осознав, что на него никто не нападает, убийца медленно опустился на землю поодаль от трупа собаки, уперевшись спиной в родное знакомое дерево. Он и не заметил, как в страхе попятился назад, подальше от жуткого грохочущего звука. Напуганный, он осознал, что в какой-то момент его дыхание стало прерывистым и быстрым, что кислорода в легких не хватало. Глаза бегали в поисках нарушителя спокойствия с, как ему показалось, огнестрельным оружием, но в ответ было слышно лишь шуршание кукурузных полей и скрип полуразрушенного хлева. Деревенщина аккуратно коснулся своего лица. Огрубевшие израненные подушечки пальцев снова неуверенно очерчивали каждую ложбинку и припухлость шрамов, которыми он был покрыт. В груди мерзкой жижей покрывает органы удушающее чувство тревоги и самоненависти, стекая до самых ног. На лбу появилась испарина, по кривой спине течёт холодный пот, пропитывая собой разорванную в клочья майку отца. Казалось, что ступни стали свинцовыми из-за животного ужаса, когда он очередной раз слышал шёпоты прошлого и видел жуткие картины с Ма, Па и Офицером. Ему страшно, но он больше не даст себя в обиду этим людям и зверью. Звон в ушах усиливался, градус страха возрос.       «– Станцуй нам, Пацан! – дробь полетела в ноги ребёнка и оставила яму на высушенной земле, – чё встал, как вкопанный, пляши, уродец! – кричали ему Офицер и отец, заливаясь мерзким смехом и вытирая проступившие слёзы.»       Мать с стеклянными бездушными глазами смотрела на происходящее, стоя в дверном проёме на крыльце, даже не пытаясь защитить родную кровь, которую сама же и породила. Верёвка на ногах ребёнка не давала активно двигаться, он не мог для них плясать. Пацан стоял и смотрел, не понимая, как ему оправдаться, пока по лицу стекала драгоценная солоноватая влага. В груди больно.       Он поднял обожжённые веки, от белых зрачков исходил знакомый слабый свет. Слёзы быстро скапливались в крупные капли и стекали по пыльной изувеченной коже, оставляя чётко различимый влажный след. Ведь он понимал, что он – урод. Он не достоин даже имени. Он снова впадал в безумное угнетающее детство.       Но он искренне не понимал, почему ему пришлось всё это пережить. Почему мать даже перед смертью не смогла принять его, не смогла наградить простым именем, не смогла пролить даже слезинку, будто у неё не сердце человека, данное ей природой, а мраморное и холодное надгробие.       Единственное, что успокаивало, это осознание будущего. Казалось, что ещё соврем недавно его руки впервые почувствовали человеческую горячую кровь. Она была такая родная и согревающая, будто матушка и папа вложили жалкие крошки своей любви в этот багровый сладковатый поток жизни. Ему впервые стало поистине тепло, с ногтей пропала болезненная синева из-за вечного ощущения холода. Хотя бы в таком состоянии его семья смогла одарить его желанной обволакивающей любовью, ценой их жизней. Знакомые скрипящие доски жадно впитывали тёмные сгустки крови домашнего скота и его семьи. Он никогда не узнает своего настоящего имени, его любовь совсем исказилась. Аморальная любовь. Он вспоминал, как с упоением прижимался к кровоточащим ранам близких людей, закрывал уставшие глаза и вдыхал запах пота, крови и сырой земли после дождя. Ему было так хорошо.