3. Приятные новости: Саурон
10 июня 2024 г., 17:40
— Чем больше трудностей - тем лучше. В трудностях познаётся характер!
— А может некоторым лучше и не знать про свой характер. Вдруг ты такое узнаешь, что потом жить не захочется!
Крош и Ёжик. "Приятные новости"
Кофе больше не помогал. Хитрый человек-торговец как-то забыл уточнить, что если пить его по пять кружек за день, то со временем он перестанет действовать. Ничто больше не спасало от ужасной необходимости уснуть, и лишь одно обстоятельство способствовало бодрствованию: голова раскалывалась, словно стиснутая обручем Мелькоровой короны. Только вот у Тёмного Валы в железном венце сияли сильмариллы, и это, наверное, служило каким-то утешением. Как же Саурон ненавидел слабое тело, которому требовалось слишком много, чтобы просто продолжать существовать! Конечно, и у бесплотных духов было немало недостатков, но, по крайней мере, они всегда знали, что происходит вокруг них. Многие люди, да и эльфы любили сон, прославляли покой, который он дарил. Они были слабы и потому стремились к этому состоянию беспомощности, теряли ценные часы жизни, которые могли потратить на что-то куда более полезное, чем на дрёму. Впрочем, следовало признать: сейчас Саурон боялся не столько сна, сколько видений. Он никогда не обладал пророческим даром, ему никогда не было дано заглянуть в будущее — и за это он был благодарен Эру. Подумать только, беспокоиться не только о чётком настоящем, но и туманном грядущем! Однако стоило ему задремать — и из глубин подсознания выплывали мысли, которые он обычно старался гнать из головы. Правда, сейчас измученный разум сдался даже без погружения в сон. Айнур не способны забывать, но ничто не мешало не вспоминать то, о чём думать не хотелось. Этой уловкой Саурон научился пользоваться давно и даже не представлял, как бы выживал без неё. Необычайному таланту Мелькора к осанвэ он радовался, лишь когда тёмный Владыка не пытался проникнуть в его собственные мысли. Слишком много там было лишнего, неправильного, на каждое решение приходилось десяток сомнений. Мелькор жаждал безоговорочного подчинения — Саурон был к такому неспособен по своей сути. Что угодно может стать правильнее, гармоничнее. Любые мысль, слово и действие могут быть рассмотрены, проанализированы, а затем изменены в лучшую сторону. В Валиноре такому подходу не было места. Когда Саурон трудился в кузнях Аулэ, он часто слышал то снисходительное одобрение своих творений, то похвалу, но он почти не слышал ни предложений доработать что-нибудь, ни скептических высказываний. То, что он делал, было хорошо, но никто не хотел, чтобы оно стало ещё лучше. И так было во всём: доходя до какой-то собственноручно созданной границы, элдар и даже айнур порой останавливались. Им требовалось время, чтобы обдумать, осознать, отдохнуть. Они никуда не торопились — в их распоряжении была вечность. Вечный покой не радовал его сердце, а медленно сводил с ума. Мелькор же был стихийным бедствием в самом положительном смысле этих слов. Он сметал всё на пути к своей цели, не волнуясь о последствиях. Всё, к чему он прикасался, изменялось, пусть и не в лучшую сторону, но не застывало в жутком покое. Ему мало было того, чем он обладал, он непрестанно желал большего — уже за одно это Саурон был готов идти за ним до конца. Легче было закрыть глаза на все недостатки Владыки, чем задыхаться в бесконечно прекрасном, но неизменном Валиноре. Отчасти с этим и были связаны мысли, которые Саурон прятал от всех, в том числе и от себя. Слишком обо многом он предпочитал не думать, и сейчас он уже не был уверен, насколько правильно поступает. Рассуждения вряд ли бы понравились Мелькору, да и существовало множество куда более важных проблем, чем его беспокойства. И всё же, не мешает ли такая выборочность ему поступать правильно? Можно ли объективно смотреть на мир, отбрасывая не только всё лишнее, но и всё неприятное? Рука машинально схватила перо, и Саурон понял, что если уж он не способен сдержать поток мыслей, то должен хотя бы попытаться их упорядочить. «Проблема №1. Цель. 1.1. Следует рассуждать логически. Если полная победа М. практически невозможна, то проигрыш предопределён? Тогда рациональна ли моя работа? В данный момент я делаю всё для улучшения мира, но имеет ли это смысл, если в финале М. ждёт поражение? 1.2 Понятно, что М. никогда не остановится, тогда в случае победы М. нельзя предполагать, что Арда будет существовать. Необходимо учитывать, что вероятность такой ситуации стремится к нулю. 1.3. А есть ли альтернативный исход? Примирение с нолдор — нет. Следовательно, их надо покорить, что будет дальше? М. будет этого мало, и тогда война с валар будет неизбежна. Компромисс для меня естественен, но не для него. Далее см. пункты 1.1. и 1.2. Анализ проблемы №1 показал: ни в одном из вышеперечисленных случаев удовлетворительный результат достигнут не будет. Актуальность проблемы: может пройти год, а может — тысяча, но рано или поздно, мы столкнёмся с ней, и это будет поражение. Тьмой клянусь, не вижу выхода в данной ситуации. Проблема №2. Оптимальность действий. 2.1. В Тол-ин-Гаурхоте недостаточно возможностей для реализации моих способностей. Реструктуризация уже была проведена, а поддержание крепости следовало бы поручить кому-нибудь другому. Стагнация — худшее из зол. 2.1.1. Имеют ли эти рассуждения смысл вообще? Распоряжения М. не следует подвергать сомнениям, поскольку…» В дверь робко постучали. Два стука — как если бы после тихого первого были мгновения колебаний. Вынужденная вежливость — ещё одно умение, которое Саурон сумел привить своим подчинённым: врывавшихся без предупреждения он поначалу сжигал на месте. — Войдите, — повелительным тоном произнёс Саурон. В дверной проём с опаской просунул голову орк-лекарь: переступить порог он так и не решался. — Господин, вы просили доложить. Пленник вряд ли окочурится в ближайшие дни, я залатал его раны как мог. Ничего точно сказать не могу, авось не сдохнет… — Он пришёл в себя? — резко перебил Саурон. Ему больно было слышать, как в несуразной речи не самого безнадёжного лекаря уважение и страх смешивались с просторечиями. — Что вы! — замотал головой орк. — Я даже не понимаю, как он выжил вообще. — Вот и не засоряй свой примитивный мозг подобными размышлениями, — поморщился Саурон. — Свободен. Орк поклонился и удалился. Дверь, издавая невыносимые скрипящие звуки, закрылась. Саурон со вздохом облокотился на стол, обхватив голову руками. Та невыносимо гудела, раскалывалась, заставляла его чувствовать позорную для айну слабость. Тёмный майа бросил взгляд на записанные мысли, нахмурился. Ему казалось, что в начале текста было ещё что-то, какая-то мысль из глубин сознания, которую он всё никак не мог уловить… Скрытая подсказка, указание? Он пробежался по тексту глазами ещё раз и со вздохом откинулся на спинку стула. Отсутствие сна сводило его с ума. Как ему в голову вообще могли прийти эти кощунственные рассуждения? Как мог он усомниться в своём деле, себе, Мелькоре? Лист вспыхнул в руке мгновенно, а пепел Саурон выбросил в окно, надеясь, что ветер развеет остатки его сомнений, и ни одна живая душа не узнает о том, что именно он написал. Мог ли приходивший лекарь каким-то чудом что-то разглядеть? Нет, слава Эру, Саурону хватило ума писать на синдарине, на языке, который в крепости уж точно никто, кроме пленников, не знал. Может, следовало на всякий случай всё же устранить лекаря? Нет, умеющих исцелять здесь можно пересчитать по пальцам, не стоит так необдуманно относиться к столь ценному ресурсу. Тем более, что один из пленников был на волоске от смерти, так что лекари были на вес золота. Лекари… ещё один мелкий штрих к портрету общей безалаберности в крепости. К болезням среди рядовых орков и волков было отношение простое: простудился — вылечишься сам, заболел серьёзно — ты больше не нужен. Майар в исцелении не нуждались, ведь серьёзных стычек с врагами давно не было, так что единственными, кто пользовался услугами лекарей, были главари отрядов и вожаки стай. Конечно, это сильно упрощало жизнь Саурона, ведь ему не приходилось беспокоиться о поставках на Тол-ин-Гаурхот целебных трав, разбираться, какую болезнь орки в силах перенести на ногах, а какую — нет. Тем не менее, нельзя было закрывать глаза на то, что отсутствие целителей было серьёзным недостатком. О том, что будет, если начнётся эпидемия, Саурон даже думать боялся. Когда-то давно можно было бы, не задумываясь, попросить у Мелькора выслать целителей. Сказать, например, что кто-то должен лечить пленников после пыток. Однако на острове Саурон не ощущал былой уверенности, чувствуя себя… сосланным. Рассуждать об этом было унизительно. К тому же, пленников на Тол-ин-Гаурхоте никогда много не бывало — большинство сразу отправлялись в Ангбанд. Пленники. Слово отозвалось в мыслях тревогой, заставляя вспомнить о насущных проблемах. Финрод, которого он осознанно скрыл от Мелькора, был при смерти из-за того, что Саурон не мог до сих пор объяснить. Он бросился на Кархарота, потому что… что? Что могло заставить эльфа желать смерти? Если он желал спасти Берена, почему хотя бы не попытался обсудить это с Сауроном? В мнимом благородстве эльфы были потрясающе нерациональны. Теперь убивать Берена действительно было нельзя. Финрод выдал себя, показал слабость — жизнь смертного ему важней собственной. Если король Нарготронда выживет, то, угрожая расправой над Береном, Саурон сможет управлять им. А после ничто не помешает всё же уничтожить жалкого смертного, посмевшего бросить вызов Тьме. Саурон заставил себя отбросить приятные мысли о мучительной гибели Барахирова сына. Усталость сделала его не просто рассеянным и раздражённым. Она вела к гибели, заставляя воплощать на бумаге то, о чём прежде он боялся даже думать. Что дальше? Потерять контроль над собой во сне — страшно, но не хуже ли потерять его в реальности? Саурон закрыл глаза и мгновенно провалился сон без сновидений. Он почти не отдавал себе отсчёта о том, сколько он проспит и что в это время может случиться в крепости. Впервые за месяц его совершенно ничего не волновало.***
Хроа подчинялось майар намного охотнее, чем эрухини. Саурон знал, что готов позволить телу поспать ровно три часа — и спустя это время он открыл глаза. После пробуждения он на несколько минут замер, уставившись в потолок, пытаясь прогнать дрёму и сфокусироваться на реальности. Никакой бумажной работы — с ней удалось расправиться прошлой ночью. Следовало навестить Финрода и узнать, каковы шансы на его выздоровление. В случае смерти короля Нарготронда требовалось, не медля, отправить Берена в Ангбанд и попытаться получить хоть какую-то выгоду из ситуации. А ещё, как бы безумно это не звучало, требовалось отправиться на охоту с волками. Первенство Саурона было неоспоримо, и даже Кархарот признавал это. И всё же волки — не орки, их не заставишь делать что-то, пригрозив казнью. Их послушание можно было заполучить только через уважение, а значит, игнорировать их жизнь было нельзя. Прежде охота была редким делом, всегда приносящим счастье. Что может быть лучше, чем нестись во главе стаи, загоняя добычу? В волчьем облике он не был крупным, но в ловкости и хитрости никто не мог с ним сравниться. Терзать плоть, вонзать зубы в тело, глотать горячую кровь и не испытывать при этом и капли привычных сомнений. Это было так по-волчьи, так естественно, так отличалось от остальной жизни… И главное — не было необходимости думать: контролировать стаю было лишним, они и так действовали, как единый организм. Были и сложности, особенно сразу после Дагор Браголлаха, когда Тол Сирион только стал Тол-ин-Гаурхотом. Барахирова шайка действовала почти в открытую, капканы стали чем-то заурядным и привычным. Волки страдали сильнее, чем кто-либо: орки и люди намного легче распознавали ловушки, поскольку разум их не сильно отличался от вражеского сознания. Хуже, чем волкам, было только Саурону, которому приходилось разбираться со всеми последствиями подлой деятельностью людишек. О, какое же облегчение он, наконец, ощутил, когда Барахир был убит! И всё же даже в самые тяжёлые времена охота была ему в радость. Но теперь и охота была вынужденной обязанностью. Изгнать из головы посторонние мысли не получалось, Саурон вспоминал то о шпионах, доставивших важные известия, то о последних письмах с Ангбанда, то о Финроде, который мог погибнуть из-за глупости Кархарота. Нет, не Кархарота — это была только его, хозяина крепости, вина. Всё, что происходило в Тол-ин-Гаурхоте было под его ответственностью, успехи и неудачи — и об этом тоже надо было не забывать. Стая загнала оленя, Саурон замедлился, пустил волков вперёд, давая им вдоволь насладиться триумфом. Он надеялся, что этот жест окажется незаметным или же его примут за благородство, но Кархарот понял его поступок иначе. — Ты стал скучен, — недовольно проворчал исполин. — Ты погас. Эти слова можно было бы пропустить мимо ушей, если бы их произнёс кто-то другой, но Кархарот никогда не любил говорить. Всякий раз он делал это через силу, неразборчиво, сквозь сжатые зубы, словно ему действительно давалась тяжело речь. Значит, подавленное настроение Саурона было не просто очевидным — оно влияло и на остальных волков, смущало их, делало его слабым… Что сможет он, если даже стая не будет ему доверять? Полагаться на орков было бы безумием. — Не путай мою милость с бессилием, — процедил надменно Саурон, стараясь сделать вид, что слова Кархарота не задели его. — Я дал вам загнать добычу, но вы и этим остались недовольны. Волк, разумеется, ничего не ответил. Всё, что хотел, он сказал, а оправдания были нужны не ему, а самому Саурону. Самое ужасное было в том, что и он, и тёмный майа это прекрасно понимали. После охоты следовало проверить состояние пленников. О Берене Саурон совсем не волновался — человек как-нибудь выживет сам. Если всё, что о том доносили лазутчики, было правдой, то Барахиров сын выжил бы и в подземельях Ангбанда, а в темницах Тол-ин-Гаурхота ему и вовсе ничего не угрожало. Куда важнее был король Нарготронда — самый лёгкий способ укрепить крепость, нанять новые наёмные отряды людей, приобрести оружие. Конечно, был шанс, что отдавать выкуп за Финрода откажутся, посчитают названную цену слишком высокой, следовало рассчитать, как правильно ставить условия, чтобы сделка казалась разумной… Но всё это — позже. Сейчас требовалось, чтобы эльфийский король просто выжил. Чем ближе Саурон подходил к лазарету, тем сильнее одолевали его мрачные мысли. Он ощущал необъяснимую тревогу, и то, что он не понимал, отчего беспокоится, пугало ещё сильнее. Любые чувства должны быть объяснимы. Сейчас он находился в собственной крепости, месте, где всё было подвластно его воле, и, хоть у него и были небольшие трудности, всё это не должно было так сильно волновать его. Он шёл к тяжело раненому пленнику, так почему же ему было страшно? Он уже ничего не понимал.***
Когда-то в лазарете Тол Сириона служили десятки целителей, и мог считаться, если так можно было сказать, оживлённым. Саурон, разумеется, никогда не бывал в нём до захвата крепости, но вполне мог представить себе то, как всё здесь выглядело. Однако ныне лазарет давным-давно был пустым. Чистым, убранным, но… пустым. Многие комнаты и залы были таковыми: опасаясь разрушить былое великолепие, Саурон почти не допускал в них орков, да и людей-наёмников. Сам же он не мог уделить им достаточно времени и придумать, как правильно использовать их. Тёмный майа поморщился от пришедшего в голову неприятного сходства. Глаурунг, золотой дракон Владыки, был жаден до безумия. Подземелья Ангбанда, в которых он жил, были больше похожи на сокровищницу, чем на логово. Золото, серебро, самоцветы — всё, что он ценил, в сущности, было ему совершенно не нужно. Он мог лишь любоваться ими, перебирать, восхищаться и… всё. И всё же горе было тому безумцу, который бы вздумал покуситься на сокровища Глаурунга. Саурон презирал Глаурунга, но не так ли он сам относился к Тол-ин-Гаурхоту? Поход в лазарет не помог изгнать неприятные мысли из головы. Орк-целитель не сообщил ничего нового — Финрод всё так же не приходил в себя, и трудно было предсказать, когда он очнётся и случится ли это вообще. В задумчивости Саурон вышел на небольшой полукруглый балкон, облокотился на приятно-холодные изящные перила. Он заметил, что потерял счёт времени — день пролетел слишком незаметно. Время вообще пролетало слишком быстро, и он слишком плохо успевал сделать то, что прежде давалось легко. Это раздражало, выводило из себя — и в то же время он не мог сделать с этим ничего. Закаты были неоспоримым преимуществом Тол-ин-Гаурхота, тем немногим, что делало пребывание здесь более или менее терпимым. Саурон не пытался объяснять что-то ни волкам, ни оркам, ни кому бы-то ни было ещё — не поняли бы. Даже эльфы могли восхищаться красотой неба, слагать стихотворения, но их отношение к закатам и близко не было похоже, на то, что испытывал он. Когда Мелькор уничтожил Телперион и Лаурелин, Саурона на какое-то время охватило отчаяние. Древа Валинора были чем-то… безупречным. Они воплощали Свет и изначально по сути своей были совершенством. Очевидно, гибель Древ была необходима — она лишала Валар преимущества, давала хоть какой-то шанс на победу. И всё же… Как можно улучшать мир по подобию того, чего больше не было? Лишь когда на небеса взошли Ариэн и Тилион, Саурон воспрял духом. Тогда же появились закаты — и в них он видел то, что когда-то было в Древах. Совершенство. Бумаги были разобраны и со всеми текущими делами было покончено. Саурон уже не раз заставил себя вспомнить всё, что ему следовало сделать, чтобы точно убедиться, что ничего не было забыто. Может быть, он заслужил возможность просто глядеть на закат и отдыхать? Тёмный майа издал тихий стон. Пытаясь учесть абсолютно всё, он забыл о самом очевидном, о том, к чему слишком привык, чтобы замечать. Сегодня Владыка должен был связаться с ним через осанвэ. Саурон никогда не любил осанвэ. Он знал, что никакие письма и гонцы не заменят общения сознаний, будучи и вполовину не такими искренними, однако осанвэ имело слишком серьёзные недостатки. В первую очередь, это был обмен мыслеобразами, ощущениями, воспоминаниями, но никак не способ сообщить точную информацию. Можно было передать мысль о нападении противника, но нельзя было послать собеседнику план сражения, количество врагов или какие-то секретные данные. Через осанвэ можно было показать эмоции, но не всегда можно было объяснить, чем они были вызваны. Иными словами, осанвэ плохо подходило для того, о чём обычно говорил Саурон. Мелькор, конечно, считал иначе. Связь для него была ещё одной возможностью убедиться в верности, проверить, что Саурон ничего не замышляет вопреки его воле. Это было правильно, разумно, обижаться на это было бы глупо, и всё же такой контроль делал пребывание в Тол-ин-Гаурхоте ещё более тоскливым. Минута — чтобы взлететь по ступеням, две — чтобы пробежать через залы, совершенно не заботясь о том, что орки увидят, как он, ученик великого Тёмного Валы, мчится вперёд, словно дикий зверь. Ещё пара мгновений, чтобы распахнуть дверь и ворваться в комнату. Поговорить с Повелителем можно было где угодно, но не позаботиться о специальном месте для этого казалось Саурону непочтительным. На балконе он думал о закате, в лазарете — о пленниках, жилых залах — об орках. Ничто не должно было мешать телепатической связи, ни одна мелочь не должна была создавать помехи. Всё, о чём он должен был думать, это о деле Владыки о том, как как можно чётче донести до Мелькора свои мысли. Именно поэтому нужна была эта комната — идеально пустая, заурядная и ничем не отвлекающая. Едва Саурон с облегчением прислонился к стене, как почти осязаемо ощутил присутствие Тёмного Валы. Оно давило, прижимало к стене, заставляло чувствовать ничтожность пред могуществом Мелькора. Даже зная, что Владыка не видит его, Саурон всё равно преклонил колени, выражая своё почтение — тот должен был ощутить это. «Повелитель». «Ученик. Не трать моё время на бессмысленное расшаркивание». Саурон передал извинения, на этот раз не произнесся ни одного слова в осанвэ. В голове пронеслись стайкой рыбок мысли о том, что обычно именно Мелькор тяготел к пафосу церемоний, а сегодня лишь решил придраться по надуманному поводу — но их быстро удалось заглушить ощущением почтительного страха. Не нужно было притворяться, что Тёмный Вала вызывал уважение. Находясь далеко в Ангбанде, он вынуждал ограничивать самые мимолётные идеи и ощущения. Никем не подчинённая стихия, способная свергать основы, создавать их снова и изменять, творя что-то совершенно иное. Воплощённая власть, заставляющая склонить головы даже самых непокорных упрямцев. Ради этого можно было сколько угодно контролировать поступки, слова, мысли — всё, чтобы только эта могучая сила продолжала быть союзником и наставником. «Всё под моим контролем». «Хорошо». «Повсюду затишье», — в обычном разговоре Саурон бы подробно описал, что ничего не происходит и на границах, и в самом Тол-ин-Гаурхоте, но осанвэ слишком ограничивало общение. «Хорошо». Мелькор говорил со скукой, словно беседа была для него досадной необходимостью. Наверное, так оно и было, но сейчас думать об этом было опасно. Он мог в любой момент закончить разговор, и поэтому стоило рискнуть. Глубоко вздохнув, тёмный майа вспомнил цепочку обозов, тянувшихся к Тол-ин-Гаурхоту сразу после его захвата. Провиант, оружие, иные ресурсы… Он вообразил это в мельчайших подробностях, а затем передал Владыке. Воспоминание не должно было передаться чётко, подробно, но Мелькор должен был понять, что он хочет сказать. «Тол-ин-Гаурхоту нужны воины. Отряды людей. Я их дам. Для развития крепости тебе нужны ресурсы. Ресурсы я не дам». Иными словами, Мелькор был готов выслать имеющиеся в избытке наёмников на поддержку крепости, однако решать проблему за Саурона он отказывался. Требовалось любым другим способом добыть всё необходимое — как всегда, без чьей-либо помощи. «Почему?!» Всё это время Саурон не просто старательно сдерживал эмоции. В течение многих разговор он подавлял в себе любое неповиновение, в зародыше душил раздражение на повелителя, срывался на орках. Теперь же он словно на мгновение утратил контроль, проиграл — и его внутренний голос сорвался на крик. «Не засоряй свой мозг подобными размышлениями». Саурон похолодел. От неминуемого провала его спасло лишь то, что он вовремя сумел подавить любые мысли-ответы и ответить, несколько подражая Мелькору: «Хорошо». «Больше работай. Меньше смотри на закаты», — с этими словами Мелькор прервал связь. Саурон медленно сполз по стене. Если бы какой-нибудь орк зашёл в этот момент в комнату, он бы изумился, найдя своего повелителя в таком положении. Тёмный майа полусидел-полулежал прямо на полу, почти забившись в угол. Голова была бессильно запрокинута, но нельзя было сказать, что глаза смотрели в потолок — они смотрели сквозь него. Редко когда разговор с Владыкой давался ему так тяжело. Как же он… устал. И всё же тратить время на отдых было бы немыслимой роскошью. Во время беседы он глушил любые мысли покорностью воле Тёмного Валы, но теперь надо было заново проанализировать всё то, что только что произошло. «Не засоряй свой мозг подобными размышлениями». Совсем недавно Саурон сказал такую же фразу орку, сказал, не подумав, просто желая, чтобы тот не задавал вопросов. Мелькор деликатно не стал называть мозг своего ученика «примитивным», но имело ли это значение? Важно было другое. Было бы нелепым думать, что Владыке не докладывали о любом его решении. Вряд ли доносчики были среди волков, но надеяться, что их не было среди орков, было бы слишком наивно. Однако ту фразу слышал лишь лекарь. Тот самый, который теоретически мог видеть, насколько предательские мысли излагал на бумаге Саурон. Если он действительно был ушами и глазами Тёмного Валы, он мог знать и синдарин. Он мог… успеть краем глаза заметить что-либо? Ужас захлестнул Саурона с головой — не как морская волна во время бури, а словно ураган, уничтожающий всё на своём пути, оставляющий после себя лишь руины. Неужели все его усилия были напрасны? Что если отказ Мелькора помочь с ресурсами связан с тем, что он разочарован в Сауроне? Быть может, в скором времени к острову приедет ещё один майа — сильный, верный Повелителю, тот, кому будет суждено управлять крепостью вместо Саурону? Ведь никому не нужны ученики, готовые усомниться в учителе… Саурон снова подвёл Владыку. Как в тот раз, когда воины Барахира были убиты, а не взяты в плен. Как в тот раз, когда Берен был упущен, и то, что он случайно теперь находился в темнице, уже не имело значения. Неудача любого из подчинённых, от рядового до командира отряда, была на его совести — ведь он за них отвечал, а значит, терпел поражение немыслимое количество раз. При всём своём стремлении к совершенству он допускал ошибки. Теперь же... не станет ли его ошибка фатальной? Стало сложно дышать — проклятое слабое хроа! Мысли в голове — как снежинки: сложные, разные и совершенно хаотичные — кружились в безумном танце, неспособные больше выстроиться в стройную логическую цепочку. Буран жутких идей и фантазий исступленно бушевал, разрушая былую уверенность, разнося в клочья все планы и надежды. Сравнения, попытки описать состояние делали его ещё более безумным. Совсем недавно он думал, что он, айну, а не какой-нибудь эрухини, поэтому способен управлять своим телом — говорить ему, как двигаться и сколько спать, что делать, а что нет. Однако он не хотел задыхаться, не хотел, чтобы сердце билось, готовое в любой миг разорваться на части, и это пугало. Потерять контроль и развоплотиться? Что могло быть глупее? Могут ли айну сходить с ума? Возможно, ему предстояло первому это проверить. Саурон не знал, сколько времени он пробыл в таком состоянии. Совсем недавно он сетовал на то, что ничего не успевал, теперь же каждый миг длился вечность, причиняя тем невыносимую муку. Усилие, необходимое, чтобы слегка наклонить голову, было сравнимо с восстановлением крепости после захвата или с поединком с нарготрондским королём. Взгляд с трудом сфокусировался на полу. И на пыли в дальнем углу. Мысли медленно, но верно, сплачивались, приходили в порядок, объединяясь в цельную идею отправиться к оркам-уборщикам и спросить, что они думают насчёт этого беспредела. С опозданием Саурон понял, что если бы Мелькор действительно хотел наказать его за измену, то вёл бы себя по-другому, не обошёлся бы одними полунамёками. Нет, повелитель всего лишь хотел, чтобы Саурон не наглел, не просил большего, чем было ему дано, и потому решил приструнить напоминанием о том, что каждый его шаг становится известен через орков. Ведь и о закате было сказано не просто так. «Работай и не думай о том, о чём не следует», — как бы говорил Тёмный Вала. Всезнание наличие доносчиков Владыке тоже не обеспечивало. Например, о том, кем являлись пленники, тот знать не мог. Со стороны могло показаться, что Саурон не имел ни малейшего понятия, что именно Финрод и Берен попали к нему в темницы. Он ведь не озвучивал свои мысли, никому не рассказывал о найденном кольце. Да, были какие-то пленники, да, он медлил с отправкой их в Ангбанд, но тому могли быть причины. Это всё ещё можно было использовать. Если только эльфы согласятся на выкуп за своего короля… Понять истинное значение слов Мелькора было истинным облегчением, но, тем не менее, то, что пока что Владыка доверял ему, не означало, что однажды Саурон не утратит этой милости. Любой шаг в сторону, любая самая маленькая ошибка и… Саурон медленно, слегка покачиваясь, поднялся на ноги. Голова всё ещё немного кружилась и он впервые за долгое время был рад, что находится в безопасной крепости, а не на поле боя — там бы он сейчас не одолел даже самого противника. Слабый, уязвимый… как он вообще смел сомневаться в Мелькоре? Расплата была заслужена. Пошатываясь, тёмный майа прошёлся по комнате. Выходить в таком состоянии и рисковать быть увиденным орками, любителями посплетничать, было бы глупо. Впрочем, долго отдыхать тоже было нельзя. Предстояло много работы, и Тёмный Вала был прав: ему надо было больше работать. Чрезмерный отдых вёл к слабости, а слабость — к тому состоянию, в котором он сейчас находился. Следовало очередной раз заявить о верности Владыке, и сделать это можно было очень просто, отправив к тому Берена. Что мог сболтнуть адан? Он наверняка считал, что Финрод мёртв, да и не догадывался он, как и Мелькор, что имя эльфа-чародея известно. А значит, Саурону выпал прекрасный шанс избавиться от человека иначе. Да, хотелось бы и оставить его, попытаться манипулировать чувствами Финрода, но показать преданность Тёмному Вале сейчас было важнее. — Прощай, Берен, — вслух произнёс Саурон. Отчего-то на душе стало легче. Однако отдать приказ Саурон так и не успел. Едва он только вышел из комнаты, как к нему подбежал орк-целитель — тот самый, что докладывал Мелькору о происходящем в крепости: — Господин! Я повсюду вас обыскался. В кабинете вас не было, в тронной тоже, а замок — огроменный, — как ни в чём ни бывало затараторил орк. Саурон подавил сильнейшее желание свернуть лекарю шею. Нет, нельзя, не теперь, когда это будет выглядеть как желание устранить шпиона. — Что случилось? — сквозь зубы процедил тёмный майа. Про себя он молил Эру, чтобы орк поскорее убрался с дороги. Он не мог представить себе, что должен был тот сказать, чтобы это действительно было важным и заслуживающим внимания. Однако лекарю всё же удалось удивить его. — Пленник очнулся. Он хочет с вами поговорить.
