Как собрать врагов по-быстрому

У меня такое ощущение, что у кого с совестью нет проблем, у того и с памятью всё в порядке.

Крош, "Чемодан"

             Пробуждение было нелёгким. Откровенно говоря, Рейстлин предпочёл бы, чтобы его вообще не было. Так приятно наконец-то было погрузиться в забвение, отпустить горькие воспоминания, нырнуть в забвение, как в глубокую тёмную бездну. Бездну… Нет, о бездне думать не следовало.       Рейстлин ожидал, что, если и очнётся, то будет испытывать ужасную боль. После сражения с волком всё его тело представляло сплошную рану, но он ничего не чувствовал. Только головокружение и лёгкую тошноту. Руки и ноги казались тяжёлыми, как если бы он надел тяжёлую кольчугу соламнийских рыцарей. Ощущения словно призывали его вновь закрыть глаза, заснуть, ожидая, когда это состояние пройдёт, однако Рейстлин успел достаточно прийти в себя, чтобы понять, что этого делать ему ни в коем случае не следует. Время было слишком ценным.       Время было едва ли не единственным ресурсом, которым бывший бог располагал, и им надлежало пользоваться с умом. Прежде всего, необходимо было понять сосредоточиться на том, что его окружало, чтобы понять, где он вообще находится и чего следует ждать.       Шевелить получалось только глазами, но и те не спешили смотреть исправно. Перед ними словно стоял туман, и понять, что он всего-то смотрит в потолок, получилось не сразу. Потолок оказался самый заурядный: белый, гладкий, без изъянов.       «Прекрасно, теперь я знаю, что почти ничего не знаю», — единственное, что мог Рейстлин, это язвить, но и это не приносило и капли облегчения. Если бы только можно было сказать что-то вслух, но онемевшие губы не были способны произнести ни звука.       Над собой Рейстлин мог рассмотреть лишь потолок, зато в светлом нечто сбоку он признал подушку. Итак, он выжил там, в темнице, а потому был перенесён в что-то вроде госпиталя. Дурман в голове и неподвижность тела объяснялась отварами, которыми его, вероятно, поили местные лекари.       Всё, что мог Рейстлин — лежать, разглядывать потолок и размышлять. Не так уж и мало, если подумать, тем более что ему предстояло поразмыслить над многим. Когда он умирал в темницах, только обретя новое тело, у него не было ни времени, ни сил, чтобы задуматься о том, что, помимо физической оболочки, ему досталось от того эльфа.       «Его звали Финрод», — услужливо подсказала память.       Воспоминания были главным даром эльфа. Они не накрыли Рейстлина волной, не подавили его прежнюю личность, нет, они просто опустились в глубины его разума, как что-то очень давнее и почти забытое. Они были как дорогие моменты из детства — сотни раз прокрученные в голове, и оттого отчасти потерявшие свою ценность, поблекшие. Как если бы вместо того, чтобы помнить вкус и аромат сочного плода, его лёгкую горечь и приятное ощущение во рту, он бы помнил лишь то, что плод был съеден. Знания, сжатые в одну мысль.       И всё же даже в таком виде опыт Финрода был неоценим. Эльф знал этот мир, как никто другой, без его памяти Рейстлин бы чувствовал себя беспомощным слепым котёнком. Теперь же он мог неспеша изучать доставшиеся воспоминания, словно бы по очереди доставая их из разума-кладовки.       Этот безумный мир звался Ардой. Безумным он был, поскольку здесь не существовало Равновесия. Никто и понятия не имел о балансе зла и добра, о том, что тьма необходима точно так же, как и свет. На четырнадцать созидающих валар приходился один-единственный Мелькор, он же Моргот. Это ещё могло быть хоть как-то оправдано, если бы он был бы равен им по силе вместе взятым, но, если верить тому, что помнил Финрод, и это было не так. Чёрный Враг Мира бежал из Валинора, обители валар, явно опасаясь преследования. Более того, он сражался, но сражался… с эльфами? Для любого бога Кринна такое было бы немыслимо унизительным.       Помимо валар в Арде были и младшие духи, майар, часть из которых подчинялась Морготу. Одним из таких был нынешний хозяин крепости, Саурон. Рейстлин хотел бы узнать о нём как можно больше, но в памяти Финрода о том оказалось не так уж и много. Когда-то кузнец, ученик вала Ауле, ныне — колдун, преданный слуга Мелькора. В поединке с Финродом он, несмотря на всю свою мощь, едва не был побеждён. Спасла его не сила, одолеть бывшего короля Нарготронда ему помог ум. И это делало Саурона по-настоящему опасным. Потому что Рейстлин прекрасно знал, что следует делать, столкнувшись с могущественным противником. Всегда можно было отступить, схитрить, обмануть. Все они — от Короля-Жреца до Такхизис — слишком верили в себя. Встретить умного врага, знающего о своих недостатках — вот что было страшнее. Самым простым выходом было бы не делать из Саурона недруга в принципе, заключить союз, пусть даже хрупкий и ненадёжный. Однако Рейстлин не был уверен, что Саурон вообще способен смотреть на кого-то, кроме Мелькора, иначе, чем на врага или соперника.       Уши различили громкий топот поднимающихся по лестнице ног, тяжёлое дыхание, а затем скрип двери — протяжный, почти жалобный. Слышать так было непривычно. Рейстлин не просто различал самые тихие звуки, но и чувствовал их, понимал глубже, чем когда-либо раньше. Как дверь может что-то испытывать? Раньше ему бы показалось это выдумкой, глупой сентиментальной поэзией, но теперь он мог ощущать природу вещей. Минас Тирит строили эльфы, они вкладывали в него свои силы и таланты. Им было тяжело покидать крепость — стоило ли удивляться, что та болью отзывалась на своих захватчиков? Интересно, осознавал ли это Саурон? И… чувствовали ли также эльфы Кринна? Неужели Даламар видел в Палантасской Башне Высшего Колдовства не просто место обучения, но и живую историю, слышал отголоски минувших событий…       Не думать о прошлом! Не вспоминать!       Сосредоточиться на настоящем Рейстлину помог пришедший лекарь. Он был орком — так называли здесь расу, похожую на гоблинов Кринна. Впрочем, что-то у них было и от драконидов — их тоже создали искусственно, извратив прекрасную расу. Что делало Моргота ещё более похожим на Такхизис. Неспособность создать что-то своё, как и у… Не думать!       Орк даже не подошёл к кровати. Не обращая внимания на Рейстлина, он прошёл мимо и начал перебирать какие-то склянки, сердито звеня ими. Он делал это небрежно, резко, и это выдавало его злость. Впрочем, гадать дальше не пришлось, поскольку лекарь заворчал сам:       — Примитивный мозг, ага, как же. По-евонному был бы я дурак, я бы тут сидел, да важных господ бы лечил? Ишь, важной шишкой себя мнит, да только Повелитель им сыт по горло…       Рейстлин не сразу понял, что орк говорит сам с собой. Уж слишком наивным и опрометчивым казалось ему, чтобы кто-то говорил о настолько важных вещах просто так. Да, Рейстлин якобы был без сознания, но неужели так сложно было хотя бы убедиться в этом… Впрочем, орки никогда особым умом и не отличались, что бы там лекарь про себя не думал. Похоже, орк просто не мог выносить тишину, и потому после недолгого молчания затянул какую-то песенку. Голос у него оказался хриплым, словно спросонья, и хоть Рейстлин не знал мелодии, чувствовалось, что пел он фальшиво, не попадая ни в единую ноту. Вдобавок ко всему, песенка была орочьего сочинения. Там говорилось что-то об отрубленных головах, о том, как приятно отрезать длинные эльфийские уши, о волках, обгладывающих кости врагов.       Текст и исполнение вместе звучали до безобразия согласованно. Убаюканный этой гармонией, Рейстлин прикрыл глаза и задремал.

***

      Проснулся бывший бог от резкой боли. Во сне ему казалось, будто его на части рвёт Такхизис в пятиглавом обличье, но мучения он испытывал не от этого — его терзало отчаяние, ощущение поражения, безнадёжности… И, надо сказать, это никуда не ушло и после пробуждения.       Рейстлин уже давно не чувствовал себя настолько плохо, и это означало только одно — обезболивающее действие отваров заканчивалось. Это было хорошим знаком: если бы его жизнь всё ещё находилась бы под угрозой, ему бы могли просто не давать прийти в себя, оставляя в беспамятном состоянии. Впрочем, было бы неудивительно, если бы боль оказалась следствием невнимательности лекаря — орк мог напрочь забыть о своём пациенте. Память Финрода не давала ясных ответов на то, были ли у Саурона нормальные лекари, но Рейстлин и сам мог сделать неутешительные выводы. В Тол-ин-Гаурхоте не держали ничего больше необходимого, и нормальные целители могли считаться чем-то вроде излишней роскоши.       Лазарет был пуст, орк куда-то ушёл, совершенно не заботясь о том, что Рейстлин может очнуться. Это позволило тому медленно и очень аккуратно приподняться на локтях и оглядеться. Комната оказалась практически пустой, совсем не такой, какой она была в памяти Финрода. Остались лишь кровати, да склянки в шкафах — ничего лишнего, только всё самое необходимое, всё, как любил нынешний хозяин крепости.       Оттягивать неизбежное было бы бессмысленным — рано или поздно Рейстлину следовало заговорить с Сауроном, а для этого надо было решить, как вести себя с тёмным майа. Притворяться Финродом должно было быть непростой задачей, но ведь Саурон и сам мог не догадываться, кто попал к нему в плен. У Рейстлина было его лицо, его имя, никто не должен был заметить подмены. Разве что Берен… да, от него следовало держаться подальше.       Что можно было бы сказать Саурону? Рейстлин ещё слишком мало понимал об Арде, чтобы придумать убедительную ложь. Его легко можно было подловить на любой мелочи, которую он ещё не успел разглядеть в доставшейся эльфийской памяти.       Ладно, возможно, ему удастся как-то отсрочить момент, когда Саурон поймёт, что Рейстлин вообще не принадлежит Арде. Кто знает, может у него получится как-то обмануть тёмного майа. Если повезёт, он выберется с острова целым и невредимым, может, даже удастся прихватить с собой Берена — проводник в новом мире будет полезен.       Что потом? Чего он, Рейстлин, на самом деле он хочет?       Как бы Арда ни была похожа на Кринн, здесь всё было по-другому. По-чужому. Он бы с удовольствием променял самое приятное пребывание здесь на выживание на Кринне, в любую эпоху, в любом месте. Он бы отдал изящное эльфийское тело и стал бы хоть драконидом, огром — неважно кем, если бы только это вернуло бы его в родной мир.       Можно было сколько угодно закрывать глаза на очевидное, отгонять противные мысли, но это причиняло лишь большие мучения. Рейстлин никогда не сдавался, но сейчас он не мог найти смысл, ради которого стоило бороться. Горький опыт научил его, что все мечты о том, чтобы «начать с чистого листа» всегда остаются мечтами.       Скрипнула-простонала дверь — лекарь вернулся. Он вновь прошаркал к столу у дальней стены, совершенно не обращая внимания на Рейстлина. Тому пришлось громко вздохнуть, чтобы обратить на себя внимание. Орк резко обернулся, с грохотом задев стол и едва не опрокинув всё, что было на нём, на пол. Он широко открыл рот, словно рыба, вытащенная из воды — и тут же закрыл, так и не произнеся ни слова.       Так они и застыли на какое-то время: орк сверлил Рейстлина грязно-жёлтыми глазами, а тот, вцепившись пальцами в кровать, старался не упасть и не закричать от внезапно нахлынувшей боли. Лекарство окончательно покинуло его кровь.       Наконец, приступ боли ослаб, и Рейстлин сумел процедить:       — Я хочу говорить с твоим господином.       Рейстлин хотел бы, чтобы это звучало вежливо — в конце концов, заводить врагов в первый день не входило в его планы, даже если это был глуповатый орк, ведь пренебрегать мелочами было нельзя. К тому же, ему надо было привыкать к облику эльфа, который мог быть любезен и к камню. Однако голос, несмотря на старания, прозвучал грубо, резко, как приказ, отчасти из-за боли, отчасти… В этом теле было сложнее притворяться. То ли дело было в том, что до конца привыкнуть к новому облику ему не удалось, то ли в том, что Финрод лгать не любил. Вот и прорывалась из него… искренность. Плохо, очень плохо, учитывая, что ему придётся говорить с Сауроном.       — Будет тебе господин, — буркнул орк.              — Благодарю, — неуверенно произнёс Рейстлин.       Если орк и удивился, то никак этого не выдал — и молча удалился. В памяти Финрода ничегошеньки не было о светской беседе с искажёнными, и потому сложно было понять, как следует себя вести. В простых словах не было ничего рокового, так что до-безумия-добрый-царь-Норготронда легко мог сказать так и орку. Наверное… Рейстлин положился на удачу.       Саурон пришёл быстро, он явно дожидался пробуждения пленника. Взял хлипкий стул, вероятно, принадлежавший лекарю, придвинул к кровати, что-то грозно прорычал, чтобы лекарь удалился, а затем, вопреки ожиданиям, не уставился на него, а слегка прикрыл глаза. Он оказался совершенно не похож на того грозного противника, одолевшего Финрода в поединке. Больше всего он сейчас напоминал самого Рейстлина после череды неудачных экспериментов в Башне Высшего Колдовства — усталый и опустошённый. Что-то произошло, и бывший бог не желал быть тем, кто спросит об этом. Он ещё не знал, чего хочет, но был уверен — горсткой пепла ему быть не понравится.       Тем не менее, спустя несколько секунд Саурон открыл глаза. Всё-таки пленник заинтересовал его достаточно, чтобы он смог откинуть остальные проблемы хотя бы на какое-то время.       — Я удивлён, что с такими ранами ты выжил, — сказал хозяин Тол-ин-Гаурхота. — Такое желание жить… Должно быть, тебе очень не хотелось отправляться в Мандос.       Рейстлин не ответил, и Саурон задумчиво добавил:       — Впрочем, если бы ты действительно ценил своё хроа, ты бы не бросился безоружным на Кархарота, правда?       Рейстлин продолжал молчать — не потому, что боялся себя выдать, а потому, что не знал, как ответить. Саурона, казалось, это забавляло, и он весело заявил:              — Зачем ты вообще меня звал, если продолжаешь меня игнорировать? Я не хочу твоей смерти, но что мне мешает навредить твоему спутнику? Ты даже не сможешь встать, не говоря о том, чтобы помешать мне, если вдруг я велю кому-нибудь из волков откусить ему голову.       Рейстлин изобразил страх на лице. Вышло на удивление удачно, ведь он действительно был напуган. Нет, не угрозой Берену — Барахиров сын совершенно его не волновал. Он не ожидал, что Саурон так быстро перейдёт к угрозам. Неужели терпение тёмного майа так быстро истощалось?       — Ты не сделаешь этого, — мягко ответил Рейстлин. — У него только одна голова. Вместе с ней исчезнут все твои шансы чего-то от меня добиться.       — Хорошо, — не стал спорить Саурон. — Я не буду трогать голову. Ты сильно расстроишься, если у человека станет на одну руку меньше?       — Давай отложим кровожадные фантазии на потом, — предложил Рейстлин. Разговоры о Берене начали его раздражать. — Я ведь уже с тобой говорю, ты же этого добивался?       — Я ничего не добивался, — в голосе Саурона проскользнули нотки раздражения. — После своего поражения ты не пожелал со мной беседовать, не назвался, и я принял это. Теперь же позвал, и с моей стороны было одолжением откликнуться. Я надеюсь, ты понимаешь это.       Сейчас Рейстлину требовалось сделать важный выбор. Он мог продолжать играть со словами, увиливать от прямых ответов. Это не было бы опасным, но вряд ли бы принесло какие-то плоды. Или он мог быть честным. В меру своих возможностей, разумеется.       — Можешь не пытаться меня обмануть — ты рад нашему разговору, — Рейстлин не сумел бы подавить зевок, даже если бы очень захотел.       — Это почему же? — вкрадчиво спросил Саурон угрожающе-мягким голосом.              — Скука. Я тебя совершенно не знаю, и всё же, рискну предположить, что пребывание здесь приносит мало радости. Сам посуди — одни орки да волки. Рискну предположить, что я избежал пыток, смерти или отправки в Ангбанд, которую ты, кстати, мне предвещал, отчасти потому что я… мог бы стать интересным собеседником?       Рейстлин бил наугад. Он совершенно не был уверен в своей теории. Всё, что у него было — это знание того, как обычно мыслят те, кто относит себя ко Тьме. Ариакас, Китиара да та же Такхизис — больше, чем побеждать, они любили только играть с теми несчастными, кто попадался к ним в руки. Это была очень предсказуемая игра, в которой у жертв не было ни шанса. А ещё Рейстлин вспомнил, как странно он чувствовал себя в Башне Высшего Колдовства, пока не появился Даламар. Он был могущественней, чем когда-либо до этого, окружён монстрами, которых сам же создал, но это не мешало ему чувствовать одиночество. Это было ничто по сравнению с тем, что он испытал, оставшись в мире совершенно один, но… Рейстлин мог понять, что ощущает кто-то сильный, талантливый и амбициозный в такой ситуации.       Саурон рассмеялся. Это был жутковатый смех, хриплый, немного лающий, волчий. Сложно было понять, было ли это хорошим знаком или плохим — возможно, по-другому смеяться тёмный майа просто не умел.       — Это мило, что ты так думаешь, — сказал Саурон, успокоившись. — Однако мне придётся тебя разочаровать, у меня есть определённые планы.       — В которые ты меня, конечно, посвящать не будешь?       — Пока что нет. Впрочем, ты сможешь что-то узнать, если скажешь что-нибудь о том, что интересно мне.       — Имя?       Саурон покачал головой. К нему постепенно возвращались те рассеянность и усталость, которые Рейстлин заметил ещё до начала беседы.       — Это не так важно. Зачем вы пришли к Тол-ин-Гаурхоту? Какова была ваша цель? Вам всё равно не суждено её достичь, можешь говорить об этом без опасений.       — И если я скажу, что мы направлялись к Морготу в Ангбанд…       — То я попрошу тебя придумать ложь получше, — как и ожидалось, Саурон не стал и слушать. Он знал, что эльф никогда так просто не сдастся, а Рейстлин знал, что тот это знает. Он мог прокричать всю правду, не утаивая ни одной детали, а тёмный майа всё равно бы пропустил это мимо ушей, ожидая очередной уловки. Смысл беседы был лишь в том, чтобы внимательно изучить противника, а не в том, чтобы добиться каких-то результатов.       Саурон резко поднялся на ноги.       — Было приятно поговорить, но меня ждут дела. Я дам тебе время обдумать твоё безнадёжное положение и понадеюсь, что ты образумишься, — с этими словами он покинул лазарет.       Рейстлин понимал, что это были лишь слова. Не в характере эльфов было вот так сдаваться врагам, хорошо всё обдумав. Не в характере тёмных майар было выжидать и давать время пленникам, которое те могли потратить разве что на разработку плана побега, но никак не на что-то полезное Ангбанду.       А ещё… Саурон больше не желал знать имя «Финрода», хотя в эльфийской памяти прекрасно сохранились первые мгновения после поединка.       Янтарные глаза тёмного майа, не отрываясь, смотрели на поверженного противника. Словно он боялся, что едва он отведёт взгляд, эльф, как ни в чём ни бывало, встанет и сметёт его новой волной магии. Его опасениям не суждено было сбыться — Финрод лежал, едва дыша, из последних сил стараясь не потерять сознание.       — Кто же ты? — тихо, но отчётливо спросил Саурон.       Было ясно — в тот момент личность пленника Саурона интересовала больше, чем что-либо. Что же изменилось? Неужели что-то выдало Финрода ещё до того, как Рейстлин очутился в его теле? И если это так, то что нужно хозяину Тол-ин-Гаурхота?       Впрочем, какая разница, чего хотел Саурон? Всё это не имело никакого смысла, пока Рейстлин не понял, чего он хотел сам. В Арде он мог достичь многого, но всё это было бы лишь попыткой заполнить пустоту, забыть о том, чего уже не исправить. Как бы хороша ни была Арда, всегда будет Кринн. Вернее… был. В каком-то смысле ситуация была ещё безвыходней, чем у Финрода, когда тот решил помочь Берену достать сильмарилл. Одолей они Саурона, они бы всё равно потом повстречали Моргота, а тот бы никогда так просто не отдал камни.       Камни. Сильмариллы. Чистый свет Древ. Воплощённая жизнь.       От потрясения у Рейстлина резко закружилась голова, и он, обессиленный, упал на подушку. Части сложной, запутанной головоломки сложились воедино, представляя собой цельную и прекрасную картину.       Сильмариллы были самым совершенным творением эльфов, но никто в здравом уме не стал бы проливать столько крови из-за красивых вещиц просто так. Конечно, в мире Кринна бы многие желали заполучить их, ведь сильмариллы можно было считать и могущественными артефактами, помогающими владельцу. Вот только даже самые сильные артефакты не сводят с ума стольких желанием обладать, и их не похищают боги. Сильмариллы хранили свет древ Валинора, а поскольку Моргот давным-давно уничтожил Лаурелин и Телперион, они были уникальным источником света. Света, который был так необходим для творения, света, которого не хватило Рейстлину.       Если получится добыть один, хотя бы один сильмарилл, ничто уже не будет невозможным. Для Света не должно было разницы, что создавать, или, точнее, возрождать — Кринн или Арду, он был един для всего и всех, как Эру. Чтобы понять это, Рейстлину не нужна была память Финрода, он чувствовал это, и впервые был готов довериться интуиции. Он не знал, что он будет делать с сильмариллами, если добудет их, как высвободить силу, хранящуюся в них, как направить её, но всё это пока что не имело значения. У него снова появилась цель, к которой он был готов идти, несмотря ни на что. Любыми способами, любыми средствами, любыми жертвами.       Глаза слипались, а скулы сводило от непреодолимого желания зевнуть, хотя Рейстлин был готов поклясться — спать он не хотел. Вернее, его тело уже проваливалось в дремоту, в то время как сознание оставалось кристально-ясным, возбуждённым неожиданным озарением и восторгом. Такой диссонанс казался… нет, он был неестественным. Может быть, его зачем-то пытались заколдовать, но для чего?       Рейстлин растянул губы в зловещей улыбке. Кто-то хочет, чтобы он спал — пускай, он подчинится. Он не будет бездумно бунтовать, а изучит этот мир так хорошо, как только сможет, а затем сделает то, что должен.       Кринн будет существовать, чего бы это ни стоило Арде.