ctrl

      В ноздрях — запах чего-то до ужаса правильного и расслабляющего, в ушах — громкий визгливый женский кей-поп, в карманах — сжатые пальцы.       В Джисоне — скука и распирающая грудную клетку тревога.       Хочется встать и уйти, и Джисон уже трижды порывался слинять в туалет, чтобы по-тихому завернуть на пожарную лестницу и впопыхах пролететь четыре пролета вниз, но рука матери властно сжимала его колено каждый раз, как только он переставал трясти ногой и напрягался мышцами, чтобы совершить рывок. А ведь она даже не отрывала взгляд от экрана телефона с ужасающе нудными пазлами для женщин за сорок…       — Сидеть, — говорит она тихо и так надрессировано, что Джисон… Джисон слушается. Как щеночек. Щеночек в непропорционально крупном ошейнике с шипами.       Джисон хмурится, но сидит, снова надоедливо дергаясь в ногах.       Мать знает его слишком хорошо. И слишком часто проходила с ним этот этап. Поэтому понимала: стоит ей отвести взгляд, стоит ей понадеяться на благоразумие ее двадцатилетнего чада, как он спустит все ее надежды с американской горки через мертвую петлю. В унитаз.       Присыпав сверху туалетной бумагой.       Поэтому сидит с ним рядом в светлом ароматном фойе, где из посетителей — они и еще девушка лет тридцати, нервно покручивающая в руках ремешок сумки.       Джисон, не переставая трясти ногой, поднял взгляд на дверь — прямо по курсу взгляда, блять. Мама будто специально села на самые ближние сидения строго напротив кабинета психолога.       Куда снова загонит нерадивого сыночка.       Нет, Джисон любил маму, как и она его. Мама — прекрасный человек, и она уж точно не виновата, что воспитала такого ебантяя как Джисон, со всеми этими приколами по типу чокеров, крашенных ногтей, недельных алкогольных загулов и блядок, из которых он не вылезал вопреки желанию родителей наставить его на путь истинный.       На учебу и трезвость, то есть.       Джисон с детства страдал синдромом дефицита внимания. Такой диагноз ему поставили еще в десять лет, когда начались первые сознательные истерики. Мама с папой долго списывали поведение отпрыска на типичное детское шило в жопе, но чем старше становился Джисон, тем больше становилось это самое шило. Больше и травмирующе.       Джисон не жаловался. Ему все нравилось. А вот родителям не очень нравилось встречать сына спустя неделю на пороге в четыре утра, подравшегося, пьяного, облеванного и обоссанного. Хвала Господу, он не показывал им состояние своего тела. Во-первых, красоваться гениталиями в таком возрасте перед мамой пиздец как стыдно, во-вторых, если бы он показал им свое раздолбанное очко, его бы просто заперли в психушке.       В школе шило в заднице держало себя в узде. Вернее, родительский и учительский контроль держал. А вот в университете все резко изменилось: запах свободы и вседозволенности подкрутил спираль еще на один виток, а алкоголь — спустил резко и больно. И вот он, Джисон: с черным лаком на ногтях, подведенными глазами, в проколах, татухах и с беспросветным перегаром. Периодически обкуренный, периодически оттраханный.       Мама не догадывалась? Догадывалась. Поэтому властно держала его дрыгающееся колено перед кабинетом психолога.       Джисон метнул взгляд на время. Осталось три минуты до приема. Может, он все же успеет слинять?..       Стоит ему подумать об этом и ухмыльнуться собственным мыслям, как дверь напротив с коротким скрипом приоткрывается, заставив Джисона вздрогнуть. Мать тут же поднимается на ноги, натягивая на себя самую располагающую улыбку, дергая сына за рукав, чтобы тот с фырчанием поклонился психологу.       Фу, сколько он таких уже видел. Сейчас этот дядька начнет свои стандартные «расскажите, что вас тревожит» таким притворно-понимающим голосом, что захочется блевануть. Интонация у них одна и та же независимо от возраста, будто они хотят стать твоим лучшим другом. Будто они взрослые на фоне тебя, маленького и слабенького.       Тошно.       — Спасибо, что согласились уделить нам время, — голос матери буквально шелком ластится, и Джисон, не поднимая взгляд на врача, хмурится. Ему не нравилось, как мама каждый подобный случай пыталась показать их семейку с лучшей стороны. Какой в этом смысл, если через несколько минут Джисон растопчет этот образ своими говнодавами, щедро сдабривая отборным матом и историями о том, почему ему нравится отсос за гаражами вместо здоровых человеческих отношений? — Надеюсь, все пройдет хорошо. Да, милый?       Оу. А вот этот понизившийся низкий шепот и тычок локтем уже ему обращены, Джисону. Он вежливо фыркнул, подавляя раздражение.       Джисон облизнул губы и кивнул, все еще рассматривая засранные носки своих ботинок, потому что ему и так придется пырить на безмятежное лицо дядьки целый час. Не хочется начинать экзекуцию раньше времени.       Мать нервно одернула блузку, и ее тон вновь поменялся, когда она обратилась к психологу:       — Я отойду по делам. Если вдруг что-то случится, пожалуйста, звоните. Я буду на связи.       Вдруг. О, Джисон понимает, о каком вдруг она говорит. В прошлый раз он устроил истерику на приеме у специалиста, валяясь у того в ногах и уговаривая не отдавать его в психушку, предлагая себя в качестве бесплатной шлюхи. Нет, Джисон, может, и конченный, но точно не псих. Ему просто хотелось избавиться от него.       Если уж он не может отказаться от психолога, то он сделает все, чтобы они от него отказывались.       Мама правда злилась. Злилась и ужасно расстраивалась. Даже плакала иногда. Джисон чувствовал себя мразью, но сильнее его любви к родителям было его желание, чтобы от него отъебались. И он был готов на любые представления, артистизмом жизнь его не обделила.       — Да, конечно, — психолог впервые подал голос, и Джисон вздрогнул, резко вскидывая взгляд наверх. Потому что голос… голос молодой. Холодный, но мягкий, как прохладное одеяло перед сном. Не скрипучий, не приветливый. Прямой как рельсы.       И как его нос. Вау.       Джисон вздернул бровь, медленно сканируя парня перед собой с ног до головы.       Первое — он едва старше Джисона. Не больше двадцати пяти лет, что, в общем-то, редкость для психологов. Или же мама специально подбирала ему многоопытных стариков?       Два — он симпатичный. Прям очень. Джисон бы такому дал.       Три — он смотрел прямо в глаза немигающим взглядом, без масляной пелены псевдодоверия, свойственной мозгоправам, которых Джисон успел повидать с детства.       Джисон предвкушающе закусил губу. Это будет интересно.       Мама попрощалась, напоследок чмокнув сына в щеку, и зацокала каблуками по коридору, а психолог жестом пригласил Джисона в кабинет, обменявшись парой фраз с сидящей неподалеку девушкой.       Дверь за Джисоном закрылась, отсекая пути к отступлению.       — Присаживайся, — психолог указал на чересчур комфортное даже на вид кресло приятного синего цвета — успокаивающего, Джисон это хорошо знал, — и сам присел напротив, закидывая ногу на ногу в обтягивающих черных джинсах. Сам он откинулся на спинку. — Тебе комфортно, что я с тобой на ты?       Джисон сел, кивая, прилипнув взглядом к аппетитно обтянутому тканью бедру.       — Меня зовут Минхо. И сегодня мы поговорим с тобой о тебе, Джисон, — психолог, облаченный теперь в короткое и простое имя, взял со столика блокнот, открывая новую страницу. Что же, Джисон готов признать, что это лучший психолог за всю его практику. Потому что такие ахуенные мужские запястья, не скрытые закатанной тканью рубашки, стоит еще поискать. Джисон бы облизал эти пальцы, покачивающие между фаланг тонкую ручку.       Вау. Кажется, даже низ живота потеплел. Чудесно. Это правда обещает быть интересным.       Джисон еще раз открыто облизал сидящее напротив тело, не стесняясь абсолютно, и, особенно уделив внимание открытой ключице, проскочил по кадыку и линии челюсти, врезаясь взглядом в довольный прищур.       — Нравлюсь? — Минхо хмыкнул растянуто и уронил голову на бок, не глядя делая пометку в блокноте, заставив Джисона недовольно закатить глаза. — Нет-нет, все в порядке, можешь смотреть. Я полностью в твоем распоряжении на ближайший час. Итак, расскажи мне, в чем ваш с мамой конфликт.       Блять. Нестандартно. Джисон теряется.       Обычно все начиналось с безобидных «как ты себя чувствуешь, Джисон?» или «что бы ты хотел обсудить, Джисон?». С каких-то общих абстрактных фраз, которые задают на сеансе психотерапии. Они же такие, ну, хитренькие, или же думают, что хитренькие, и играют вот в это дурацкое «притворимся, что мы лучшие друзья, чтобы ты все мог мне рассказать». Это напоминало брачные игрища, где самец с самкой медленно друг друга обхаживают, не торопясь стирать расстояние, оставляя свободу действий.       Этот чел не оставляет Джисону пространство для маневров. Он спросил прямо, требуя такого же прямого ответа.       Больше всего на сеансах Джисон не любил обсуждать свою семью, и сливал все именно в такие моменты.       Потому что это, блять, больно. Говорить какому-то хую с горы, что происходит в твоей семье, и почему у таких прекрасных родителей такой хуевый сын.       Джисон не собирается идти у него на поводу. Если уж они собрались играть, то будут играть по его правилам.       Кстати, как он там в детстве делал? А, точно…       Минхо вздернул брови, смотря на то, как Джисон резво замахал руками, показывая ни то пантомиму, ни то…       — А, — Минхо склонил голову на другой бок, щуря глаза. — Ты немой.       Бинго. Джисон насильно подавил довольную улыбку, жестами показывая согласия.       Нет, никакого языка глухонемых он отродясь не знал и изучать не планировал, но откуда это знать кому-то, кроме него самого?       Джисон отрывисто закивал. Может, чересчур показушно, но плевать, и вывел пальцами еще несколько жестов, наклоняясь вперед. Будто бы заинтересован в диалоге.       Минхо вздохнул.       — Твоя мама меня об этом не предупредила. Прости, Джисон, но я тебя не понимаю.       Оу, — Джисон скуксился, выводя пальцами узоры в воздухе и прикладывая подушечку указательного к щеке, проведя им ниспадающую линию. — Блин. Какая жалость.       Минхо покрутил ручку, смотря в глаза расстроенного Джисона, и хмыкнул. Медленно потер висок, выглядя притягательно-расслабленным, и протянул руку к карману, доставая телефон.       Сердце Джисона победно толкнулось о ребра. Есть. Давай, парень, звони.       Мамино вдруг наступило очень быстро.       Минхо тыкнул в экран, задумчиво закатил глаза на пару секунд, улыбнулся и отложил телефон на стол, заставив Джисона нервно свести колени.       Чт…       — Это будет дольше, но попробуем так, — Минхо нагнулся вперед, широко разведя колени, и Джисон сильно закусил губу от вида аппетитных распахнутых бедер. Ох, блять, горячо же. — Напиши.       Черт. Блокнот. Джисон об этом не подумал.       Блядский блокнот положили перед ним приветливо распахнутым — прямо как ноги психолога, — сверху добавив ту самую ручку, которую секунду назад Минхо крутил между пальцев. Так захотелось сунуть ее в рот, медленно проводя кончиком по языку.       Интересно, как он отреагирует?       Джисон берет ручку и смотрит на нее, строя в своей голове простые ассоциации ручка-язык-пальцы, и Минхо снова откидывается на спинку, не сводя ноги вместе.       Логическая цепочка ломается, заменяя пальцы на бедра.       Минхо смотрит с улыбкой, Джисон пытается ее разгадать. Она не добрая, не дружелюбная, она… насмехающаяся? Дерзкая? Горячая? Проницательная?       Почему-то — он сам не понимает, почему, — Джисон берет со стола блокнот и пишет несколько слов.       — У нас нет конфликта, — читает Минхо вслух и снова смотрит прямо в глаза на жующего губу Джисона. Он склонился вперед к столику, уперев локти в такие же разведенные колени, и Джисон — не Джисон, если ему кажется, что этот чел на секунду кинул взгляд ему на пах. — Врать мне — грабить свою мать, Джисони. Тебя бы тут не было, не будь у вас конфликта.       Вау. Вау! Этот черт хорош.       Джисон ожидал классической схемы психотерапии, базирующейся на том, что клиент всегда прав и говорит то, что хочет говорить. Психологи не давят — напрямую. Они хитрее и изворотливее, начинают издалека и не долбятся в закрытую дверь нежелания о чем-то разговаривать.       Минхо долбится. Жаль, что не в зад Джисону. Было бы здорово, если бы он поставил его раком прям перед этим столиком и вытрахал его очко до мяса.       Джисон облизывает губы и забирает обратно протянутый блокнот.       — Я тут только потому, что я не конченный гондон, не слушающийся родителей. Хм, — Минхо поднял на него взгляд, вскидывая бровь. — Хочешь сказать, что ты хороший мальчик, — Джисону приходится жарко сглотнуть, потому что хороший мальчик звучит слишком аппетитно, — поэтому делаешь то, что говорит мама?       Джисон кивает, втягиваясь в эту игру сильнее, чем изначально планировал, и забирает из рук психолога блокнот сам.       Он ухмыляется, дописывая предложение, сильнее вжимая кончик стержня в бумагу, и возвращает все вместе Минхо.       Минхо читает.       — Хочешь, чтобы я стал еще более хорошим мальчиком и делал то, что говоришь ты?       Реакция… забавная. Не такая, какую представлял Джисон, когда решил в открытую поддать огня через записку, потому что планировал он, если честно, все-таки закончить эту клоунаду. Но Минхо снова не оправдывает его ожиданий или оправдывает какие-то другие его ожидания, и вместо возмущенного взгляда, осуждения или профессионального этикета с просьбой держать субординацию получает кривую ухмылку и вопрос:       — Хочешь быть моим хорошим мальчиком?       Оу. Джисон хочет, если это эквивалентно теплому члену в его заднице.       Минхо подпирает голову рукой и смотрит со смешинкой из-под полуопущенных ресниц.       — Джисони, — тянет Минхо, заставляя того свести колени от силы тона, с которым он обращается, — маме такое не понравится.       Джисон пожимает плечами, и Минхо со смешком снова опускает взгляд на неровные строчки, где нажим с каждым словом сильнее проявляется. Джисон следит за тем, как бегают его глаза по исписанному листу, и снова смотрит прямо.       — Ты достаточно хороший мальчик, чтобы пойти по просьбе мамы к психологу, но слишком плохой, чтобы в действительности делать то, чего от тебя хотят. Ты хочешь контроля, но тебе плохо, когда тебя контролируют. Но когда тебя не контролируют, ты иссыхаешь без него. Я прав?       Джисон сглатывает напряжение, трет ладони и хмурится. Что-то не так.       Минхо подкапывает под него. Делает это нагло, открыто и незаметно для Джисона. Его открытый флирт с намеками на сексуальные кинки не оттолкнул мозгоправа, не напугал и не запутал. Джисон где-то проебался.       Он ведь должен был отступить. Должен был или играть по его правилам, или сдаться, отказавшись от клиента. Что происходит?       Минхо медленно поднимается с кресла, обходит столик и присаживается на корточки перед сжимающимся следящим Джисоном. Кладет руку — нет, не на колено. Всего лишь на подлокотник.       — Давай сыграем в игру, — Минхо наклоняет голову снова — это такая привычка, понимает Джисон, — и улыбается нежно. — Игра про контроль. Будем в равных условиях. Правила простые: игроки по очереди показывают друг другу свои слабые места. Я показываю тебе свои — ты делаешь с ними то, что захочешь. Показываешь ты — и я делаю то, что захочу. Согласен? Ты можешь отказаться, если тебе некомфортно.       Джисон протягивает руку над плечом психолога и забирает со стола блокнот, практически утыкаясь носом в чужие пряди. Напряженно выводит буквы на листе и поворачивает страницу.       Какой выигрыш?       — У каждого свой, — на этот раз пожимает плечами Минхо. — Мой выигрыш — порыться в твоей психике. Твой, ммм, видимо, залезть ко мне в штаны?       Джисон неверяще выгибает бровь. Так просто? Он прикалывается?       Минхо улыбается шире.       — Да ладно, я видел твои голодные взгляды. Можешь не стесняться, я не против. Но! Чур — маме ни слова.       Джисон хочет засмеяться, но вспоминает о том, что немым такая роскошь не позволена, поэтому унимает зарождающуюся дрожь в грудной клетке и ухмыляется в ответ.       Он кивает.       Потрахаться с психологом. Что может быть лучше?       Они встают напротив друг друга за креслом, куда жестом подзывает его Минхо, и он же начинает первым.       — Окей, Джисони. Ход за ходом, — он закатывает рукава рубашки выше, и Джисон закусывает губу от этого движения. — Для ясности: я не могу препятствовать тому, что ты делаешь, даже если мне больно. В обратную сторону это тоже работает. Опасно, правда?       Опасно. Это и возбуждает.       Минхо ставит ноги на ширину плеч и с прямым ничего не выражающим взглядом дотрагивается пальцем до своей шеи. Предсказуемо и банально. Джисон даже немного разочарован.       Но игра начата, и не попробовать ее глупо.       Джисон подходит ближе, медленно проводя пальцами по тому месту, которое ему показали, так же глядя в глаза напротив. Он поглаживает мягко и нежно самыми кончиками, чувствуя томную пульсацию крови на подушечках. Жмет сильнее, прощупывая пульс, и видит, как дрогнули чужие ресницы.       Джисону нравится эта игра.       Он подходит еще ближе, и их носы почти соприкасаются. Переводит взгляд на свои пальцы, очерчивающие линию чуть напрягшегося сухожилия, и сам склоняет голову набок, любуясь тем, что делает.       Кожа под пальцами мягкая и теплая. Это немного странно — касаться так незнакомого человека. Не то чтобы неловко — Джисон имел столько спонтанного секса с ноу неймами, столько кинков опробовал на себе и столько раз трахался с идиотами, что самому жутковато становится, но все это было… предсказуемо. Понятно. Атмосфера располагала.       Он еще ни разу не гладил психолога на приеме по эрогенной зоне.       Минхо мелко сглатывает, когда пальцы Джисона сжимаются на шее, приобнимая ее ладонью. Джисону хочется посмотреть ему в глаза, и он смотрит с любопытством.       Результат ему нравится. Он мелкий и незначительный, но зарождающаяся пьяная поволока в зрачках — это сексуально.       Джисон на отработанных рефлексах тянется ближе, но его останавливают ладонью в грудь.       — На-на, — смеется Минхо, вытягивая руку. — Одно место — одно действие. Теперь мой ход.       Джисон согласен. Это честно. Поэтому, с кривой ухмылкой и без заминки, кладет ладонь себе на пах.       Минхо не мнется. Подходит ближе и садится на корточки так, чтобы его взгляд был на ровном уровне с ширинкой.       И сидит.       Джисон озадачено дотрагивается до его плеча спустя несколько секунд бездействия и получает прямой взгляд.       — Я смотрю. Это то, что я хочу делать. Правила помнишь?       Джисон почти разочаровано стонет, вовремя прикусывая язык. Нельзя забывать про другую игру, в которую он играет. Даже если очень хочется прямо сказать: чувак, просто потрогай меня за член.       Минхо отстраняется еще через несколько секунд, отходя на пару шагов, и молча указывает себе на волосы.       Джисон даже не смотрит до конца. Сразу подходит вплотную, запуская пальцы тому в макушку, и тянет резко, и Минхо шипит.       Ему больно, и Джисону это нравится. Он тянет не слишком сильно, чтобы было больно по-некомфортному, он знает эту грань. Испробовал на себе не один десяток раз. Поэтому подключает вторую руку, вплетаясь в пряди и дергая назад так, что у Минхо голова откидывается с зажмуренными глазами.       Он мнет пальцами, скользит подушечками по коже, оглаживая места, которые нудят от натяжения, и дергает снова, снова оглаживая. Шипение чередуется массажем, массаж — шипением.       В конце Джисон крепко зарывается пальцами ему в волосы, буквально держа голову Минхо в объятиях ладоней. Взгляд скользит по сведенным бровям и закушенной губе не то от боли, не то от… возбуждения?       Здорово, если так.       Он лохматит волосы Минхо и отступает на шаг, опуская руки с призраком фантомной мягкости чужих волос. Минхо разминает шею круговым движением.       — Ты однозначно любишь контролировать, — он улыбается уголком губ, и Джисон хмыкает. — Ладно, твой ход. Показывай.       Сначала Джисон хочет повториться и сжать полувставший член сквозь джинсы, но когда рука дергается, он меняет траекторию. Дотрагиваясь пальцем до нижней губы.       Это почти ва-банк. Если удастся, то дальше пойдет как по маслу. А если не пойдет — он все равно получит больше, чем мог бы рассчитывать.       Минхо в любопытстве выгибает бровь, и Джисон чувствует свою же улыбку, даже не обращая внимания на то, что она, вообще-то, не нахальная, как он сам.       А Минхо видит в этом изгибе губ буквально крик о помощи.       Он подходит близко, и реснички Джисона вздрагивают. Он чувствует, как Минхо его рассматривает — не только зону, которую ему показали, а все лицо, но в итоге взгляд останавливается на губах. Что может быть громче и понятнее?       Минхо наклоняет голову на бок и проводит большим пальцем по нижней губе, мягко отводя руку Джисона.       Он гладит медленно, надавливая посредине, проминая пальцем мягкость плоти, и Джисон рефлекторно приоткрывает рот не то в попытке высунуть язык, глядя прямо в глаза Минхо, не то вобрать его палец в себя.       — Нет, — Минхо хмурится и одергивает руку, и Джисон вздрагивает, сжимаясь в плечах, как напакостивший щенок. — Ты не можешь ничего делать. Сейчас я делаю с тобой то, что хочу. Это правило.       Джисону вдруг становится страшно, что Минхо откажется играть, и отрывисто кивает болванчиком, изламывая брови.       Минхо не отходит. Улыбается понимающе и возвращает палец на губы, снова мягко поглаживая покусанную сухую кожу. Проводит от края до края, затем переходит к верхней губе, повторяя маршрут и на ней. Смотрит прямо в глаза Джисону, а тот не знает, от чего его ведет больше — от касаний или от расширившихся зрачков.       Минхо опускает взгляд на губы. Смотрит, следит за своим гуляющим пальцем и не торопится. Голова снова склоняется к плечу, и Джисон прерывисто выдыхает, когда чувствует особенно мягкое поглаживание снова посреди нижней губы.       Ему так хочется прикоснуться языком.       Но нельзя. Это изламывает желанием в костях. Скелет готов выпрыгнуть из кожи острым треугольником прямо Минхо в руки.       — Ты хочешь быть хорошим, Джисони? — спрашивает Минхо, и его взгляд бегает по чужим губам, и Джисон снова кивает, прикрывая глаза. — Хочешь быть хорошим и ласковым. Чтобы твою ласку любили и ценили, правда? Это ведь здорово — быть мягким, зная, что тебя не обидят.       Голос Минхо заставляет тело размякать. Голос Минхо делает колени слабыми, и хочется свести их вместе, и Джисон не видит ни одной причины противиться. Джисон смыкает веки, чуть приподнимая подбородок, подставляясь под ласку, и его в награду гладят снова.       Джисон дышит наслаждением.       — Кто-то тебя обидел. Мягкого, ласкового, хорошего мальчика.       Джисон распахивает глаза, смотря в высветленный туманный потолок. И всхлипывает от наслаждения и боли.       Минхо в нем копается. Прямо сейчас, прямо в этот момент, гладя его губы и стоя так близко, что наклони Джисон голову — они столкнутся носами. Джисон не любит, когда в нем копаются. Джисон отпихивает от себя все, что может в нем копаться. Родителей, психологов, друзей. Даже самого себя.       Но палец на губах такой теплый и нежный, что он просто стоит и смотрит в потолок.       Минхо соскальзывает пальцем на уголок губ, прижимаясь ладонью к его щеке почти невесомо, но Джисона все равно ведет сильнее. Он снова прикрывает глаза.       Это не та зона, которую он показывал, но он не хочет заострять на этом внимание.       — Твой образ жизни, — говорит Минхо тихо, кончиками пальцев оглаживая теплую скулу, — твои ссоры с родителями… Ты контролируешь так, как умеешь. Сумбурно и хаотично. Болезненно, потому что по-другому не научился. Тебя не научили. Ты учился тому, что видел. Ты видел саморазрушение — и это тоже некий контроль, знаешь? Обычно таким занимаются пограничники. Джисони, пожалуйста, побудь со мной мягким. Ты же чувствуешь — я не обижу.       — Да, — выдыхает Джисон, подавляя всхлип. К черту эту игру с молчанкой. Это уже неважно.       — Спасибо, милый, — голос с улыбкой, и Джисон чувствует тепло ладоней на своих щеках. Обеих. Он стоит с задранной кверху головой, подставляется под ласку и ломается изнутри. — Селфхарм?       Селфхарм? Джисон старательно хмурится, вспоминая, что это такое.       А.       — Я не резал вены.       — Не только вены. И не только резать, — Минхо закапывается пальцами ему в волосы на висках, переходя большими пальцами на теплые мягкие щеки. — Ты делал себе больно?       Джисону плохо, стыдно и хорошо одновременно. Поэтому он молчит несколько секунд, впитывая в себя непрекращающиеся поглаживания и теплое дыхание на своем подбородке, набираясь сил, и сипит:       — Я трахал себя в зад до крови. Это считается?       — Считается, — Минхо кивает. — Еще что-нибудь?       Джисон жмурится, мазохистски ковыряясь в своей голове.       — Бил себя по щекам, когда плакал. Грыз пальцы. Обжигался горячим душем. Я… не помню, кажется, да. В детстве нашел набор для шитья и колол себе пальцы иголкой.       Джисон жмурится сильнее, потому что ему больно и страшно, но страшно не так, как обычно. Ему страшно-доверчиво. Он может говорить об этом, ему хочется рассказывать это, пока Минхо держит его голову в руках и гладит его по ушам кончиками средних пальцев.       — Тебе нравилось это чувство?       — Это было… приятно. Больно, но нужно. Как будто, знаешь, клин клином. Меня трясло, пока я этого не сделаю.       — Рассказывал об этом кому-нибудь?       — Нет. Никогда.       — Родители?       — Они не знают.       — Друзья?       Джисон думает, что это сказать сложно, но выходит проще. Почти совсем легко.       — У меня нет друзей.       Джисон опускает голову и медленно разлепляет веки. Надеется, что Минхо видит, как он устал.       Минхо смотрит ему в глаза с нежностью и доверием, будто сам исповедуется, и снова гладит его щеки.       — Ты очень хорошо постарался, Джисон. Ты выиграл.       Джисон получает то, что хотел изначально. Его целуют. Не так, как он предполагал, и чувствует не то, что планировал.       Минхо его еле касается теплыми мягкими губами в противовес своим покусанным, с корками и царапинами. Ему не суют язык в рот, и самому не хочется ничего совать, если честно. Он просто прикрывает глаза, чувствуя… это странно. Это даже пугает немного. Потому что от возбуждения в его теле ничего не осталось. Никакого секса. Никакой похоти.       Он наслаждается этим касанием на совершенно другом уровне.       Минхо ласкает его медленно и нежно, и Джисон даже руки не поднимает, чтобы прикоснуться в ответ, потому что он правда блядски устал и может только стоять и принимать ласку.       Это и значит — быть мягким? Об этом его просил Минхо?       Когда он отстраняется, Джисон роняет лоб ему на плечо и выдыхает так устало и выпотрошено, что самому себя жалко становится до слез. Джисон не жалел себя никогда, потому что не видел повода. Но сейчас стало себя жаль как ободранного выброшенного щенка.       Минхо притыкает его ближе к себе за затылок, зарываясь пальцами в волосы. Джисону не стыдно, что он мочит его рубашку.       У Джисона не осталось сил стыдиться.       Они стоят в тишине кабинета молча, пока не кончается время отведенного часа. Все это время Минхо подушечками пальцев поглаживал его кожу под волосами.       Минхо отстраняется, снова обхватывая его лицо и глядя в мокрые глаза.       — Мне надо работать, — он улыбается и не извиняется, но Джисон понимает, что он извиняется. — Приходи потом, когда сможешь, хорошо? Можешь без записи и без мамы. Можешь просто так. Можешь кофе принести или попить из автомата. А можешь и не брать кофе, если захочешь, чтобы мы зашли за ним вместе. Хорошо?       Джисон кивает. Кивает и отзеркаливает позу Минхо, обхватывая ладонями его острые скулы. Улыбается вымучено, показывая, что он в порядке — хаотичном, но порядке, — говорит тихое пока и выходит из кабинета, где его ждет взволнованная мама.       Он не расскажет ей о том, как прошел сеанс, но вернется еще раз.       Обязательно вернется.