ctrl

      Быть мягким.       Минхо знает, что это такое. Знает, что мягкость выражается не в покорности и согласии, а в доверии. Мягкость выражается в таких мелочах, которые часто никто и не замечает.       Минхо знает, что он мягкий человек. Мама часто ему это говорила.       Он крутит ручку между пальцев и смотрит на часы. Сидит в своем рабочем кабинете и чувствует усталость, потому что за день принял уже троих, и девушка с психотравмой после изнасилования пьяного парня — бывшего, господи прости, — правда его потрепала. Минхо слышал много историй, сбивчивых и подробных, и, вроде как, закалился. Очерствел, может быть.       Нет, если честно.       Потому что Минхо крутит ручку в руках, смотрит на время и ждет последнего на сегодня гостя. По имени Хан Джисон.       Это их вторая встреча, и Минхо необъяснимо нервничает. Казалось бы — с чего? Обычный парнишка с обычными тараканами в башке. Юношеский максимализм, побитая психика, травмирующие истории из детства. Все по классике.       Но он все равно покручивает ручку и сидит в кресле. Ждет.       Когда с назначенного времени проходит несколько минут, а в дверь так и не стучат, Минхо поднимается, откладывает ручку и хочет выйти в коридор. И находит на пороге Джисона. Сжавшегося перед кабинетом с глазами в пол.       Минхо хочет поздороваться с улыбкой, потому что чувствует облегчение, но Джисон поднимает на него глаза, и горло вдруг такое непослушное — ничего не делает.       Они стоят напротив друг друга, пока Джисон не изламывает брови с неловкой ухмылкой.       — Я опоздал.       Минхо сам ухмыляется. И прежде, чем подумать, стоит ли задавать вообще такой вопрос, спрашивает:       — Сколько так стоял?       Показывает, какой он умный и проницательный. Какой Джисон простой и понятный ему.       Это не так.       Джисон снова опускает взгляд и смущенно мотает головой. Колечки в его ушах ударяются друг о друга с тихим звоном.       — Недолго. Минут пять.       Минхо не знает, что ответить. Он бы ответил что-то поддерживающее и успокаивающее — это его работа. Он бы точно ответил что-то подобное, если бы это был не Хан Джисон.       Они садятся в кресла друг напротив друга, как и в прошлый раз. Но что-то неумолимо меняется. Джисон один, без матери. Он не смотрит на него с вызовом и нахальством. Не фонтанирует своими полуподростковыми-полувзрослыми феромонами. Он такой же, как и в прошлый раз — в майке-безрукавке, с уложенными в модном безобразии волосами, в татухах по рукам и шее, с пирсингом — он даже сквозь одежду прорисовывается.       Джисон с ног до головы увешан барахлом.       Минхо знает, что это значит. Он знает, что скрывается за желанием навесить на себя побольше картинок, цепочек и колечек. Он знает, как это все больно.       Сам был таким же.       И вот это пугает Минхо. Пугает то, что он ищет параллели между ними. Пугает то, что он так много об этом думает.       Еще тогда, при первой их встрече, Минхо подумал — вау. Этот парнишка — его ходячий фетиш. Услада и яд всех его собственных психотравм.       Наживка для его сраного синдрома спасателя.       В психологию же не приходят просто так, верно? Ну, вряд ли кто-то в своей жизни пришел к желанию копаться в других просто так, без причин, типа как о, наблюдать за копошащимися муравьями прикольно.       В психологию приходят тогда, когда самому нужна помощь.       Когда ты не можешь получить ее извне.       Психологи — это первые люди в списке нуждающихся в помощи.       Минхо знает, что его проблемы не исчезли до конца. Он знает, что самоизлечение — это долгий, бесконечно долгий бег с препятствиями. Он и не заканчивается никогда, наверное. Может, только на смертном одре. Или когда психологическая резьба совсем слетает.       Минхо знает, что ему самому еще очень и очень долго придется над собой работать. И Джисон, перебирающий пальцы в кресле напротив — прямое тому подтверждение.       — Я принес кофе. Холодный. В банках. Будешь?       Минхо внутренне ухмыляется, вспоминая, что говорил ему тогда, сорвавшись на долгих полчаса. Когда гладил его щеки и поддался собственным демонам в груди.       Кофе. Забавно.       — Буду, — отвечает он спокойно. Жаль только, что это спокойствие не естественного происхождения. Его приходится выдавливать из себя как березовый сок из-под коры.       Джисон нервно копошится в рваном грязном рюкзаке на коленях и достает две баночки, ставя их на стол. Просто дешевый американо из автомата. Видимо, купил в фойе на первом этаже.       Минхо уговаривает себя взять банку и вести себя так, как надо. Спокойно. Рассудительно. Твердо.       Но он же мягкий, боже мой. Он мягкий. Он не хочет держать эту стену. Он не хочет сидеть и говорить с Джисоном как психолог с клиентом.       Он хочет…       Нет. Не он. Минхо одергивает себя и незаметно трясет головой, сжимая прохладный металл в руке. Это не он хочет смеяться с Джисоном над дурацкими шутками и пить кофе. Это хотят его психотравмы. Это хотят его тараканы.       Минхо же сильнее, чем они. Верно?       — Спасибо, — он улыбается располагающе. Он знает, как работает эта улыбка. Это рабочий трюк, он научился ему и отточил.       Поэтому подцепляет колечко пальцами и с чпоком открывает банку, закидывая ногу на ногу.       Эта поза может означать многое. Минхо проходил это еще в институте. Тело, на самом деле, показывает куда больше, чем мозг. Мозг хитрый, его трудно переиграть; он строит баррикады подсознательно, тебе даже думать об этом не приходится.       А тело — нет. Тело бросается вперед и просит быть услышанным.       Поза нога на ногу может означать две позиции.       Первая — власть. Доминирование. Контроль над ситуацией и расслабленность. Уверенность, превосходство.       Вторая — защита. Закрытость. Попытка спрятать большую часть себя от взглядов. Оборона.       Джисон не нападает, но телу Минхо это и не важно. Оно защищается. Не от него — от себя.       Минхо хмыкает.       Джисон сводит ноги забавным жестом — еще более кричащим, чем поза Минхо. И это, если честно, радует. Минхо тут не самый уязвимый. Потому что нога на ногу — ничто по сравнению с сомкнутыми коленями и прижавшимися друг к другу носками ботинок.       Джисон мечет взгляд по кабинету, рассматривает интерьер. В прошлый раз он этого не делал. Минхо понимает, почему: он не планировал тут задерживаться, голова была другим забита. Минхо же не дурак. Люди в большинстве своем достаточно предсказуемые и понятные, тем более для тех, кто шарит за работу механизмов психики. И то, что Джисона привела мать, и его прикид, и поведение — все кричало о том, что он же бунтарь, он будет делать то, что хочет, и так, как захочет.       Все в нем кричало, что Минхо он и в грош не ставит и обнажаться — ментально — перед ним не планирует.       Минхо это поддело, если честно. Потому что его самого обнажили при первом зрительном контакте. На капельку, но этого хватило, чтобы почувствовать собственную уязвимость. И захотелось поступить так же.       Раздеть. Морально.       Блять. Джисон — это его ходячий фетиш. Весь. От внешнего вида до поломанного мозга. И вот в этом и была проблема. Самая главная, блять, проблема Минхо.       Он ебучий спасатель.       Это ахиллесова пята. Это выведенная красным мишень. Это брешь в его броне здравомыслия.       Это то, с чем Минхо так долго боролся. Так бесконечно долго, что закончил свой путь здесь — в кресле психолога.       Синдром спасателя — нихуя не благородная вещь, как многие считают. Это дырень, черная и беспроглядная яма, куда затягивается все жалкое и требующее сострадания. Это не приют для обездоленных. Это чистой воды эгоизм. Это максимально утрированное желание разодрать свое эго чесоткой.       Я хороший! Я хочу помочь!       Бред, бред неебический. Здоровые отношения никогда не построить на сострадании.       Нет, конечно, сострадание — чувство сугубо хорошее. Когда оно не первостепенное. Когда оно дополняющее и не давящее. Когда оно, блин, не руководит всей твоей жизнью.       Минхо с детства питал жалость к потеряшкам и подобрышам. Тащил домой котят с улицы, из пипетки выкармливал выпавших из гнезда птенцов. Потом становился тем самым другом, к которому можно всегда прийти поплакаться о жизни. Был тем самым одноклассником, который всегда даст списать. Который скажет учителю, что это он по неосторожности разбил горшок в классе, а не его друг, решивший поиграть в мяч поблизости.             Минхо всегда считали добрым и чутким парнем несмотря на его напускной холод и привычку легонько поиздеваться.       Потом — подростковый возраст. Первая любовь. Первые ожоги. Первые сигареты в переулках, первые прогулы, первые водовороты чувств.       Первое разбитое сердце, конечно же, куда без этого. У всех билось сердце в старших классах.       Минхо не думал о таких серьезных вещах, если честно. Он жил, как и все, в удовольствие. Весело — круто. Грустно — круто. Больно — тоже круто.       Пока не наступил тот самый момент, когда нить грозится треснуть от натяжения.       Это происходило постепенно. Минхо не видел проблемы в том, что он добрый. Понимающий. Поддерживающий.       Люди называют таких людей хорошими.       Минхо нравилось быть хорошим. Сначала, когда что-то идет не так, это больно. Но потом на кровоточащую ранку кладут ядовитый бальзам.       Минхо, ты такой хороший и светлый.       И минховское эго задыхается от похвалы. Задыхается от собственной значимости в жизни других людей. Задыхается от того, какой он необходимый.       Он готов спасать все и всех. Он готов стать ебаным распятым Иисусом, если потом ему — или даже не ему лично, а между собой, так даже лучше, — скажут:       Замечательный человек.       И это только половина беды. Половины беды, что он готов был свою жизнь бросить на алтарь жертвенности во имя ярлыков и чужого благополучия. Если еще и свечей вокруг натыкают — то вообще экстаз.       Другая половина беды заключалась в уроне жертв.       Спасатель, ох. Спасатель спасает. Спасатель вытаскивает. Спасатель выдергивает из пучин и болот.       Прекрасный, добрый мотив. Пока не становится понятно, что спасатель — это дьявол во плоти.       Навык выживания необходим как воздух. Навык выживания — это выставленный таймер до дня кончины. Навык выживания — базовый навык человека, который планирует прожить хоть сколько-нибудь.       Спасатель этот навык убивает.       Зачем жертве обстоятельств выживать, если есть тот, кто его спасет?       Зачем стараться, если рядом есть человек, который подхватит тебя подмышки, как ребеночка, пристроит головку у себя на груди и погладит, отряхнет, даст конфетку и отправит дальше играть в песочнице?       Но ведь песочница не бесконечна.       Песочница превращается в военный полигон. Песочница становится открытым миром, в котором либо ты, либо тебя — как бы ни было это грустно. Песочница становится зыбучими песками, облизывающими щиколотки, если ты не учишься переступать с ноги на ногу и искать безопасные пути маршрута.       Те, кого спасали, делать этого не умеют. Спасибо спасателям.       Минхо искусно губил себя и других. Поэтому и стал психологом. Чтобы перестать убивать.       Джисон сидит в кресле напротив, смотрит умоляюще, и Минхо понимает, что он просит спасения. Просит собственного убийства.       — Хочешь начать сам или начать мне? — Минхо делает глоток и пытается вспомнить, для чего вообще все это было изначально.       Джисон трет ладони друг о друга в раздумьях, смачивает губы и кивает.       — Давай ты.       Вот. Уже. Он уже свешивает ножки с шеи Минхо, куда тот сам радостно посадил малыша-Джисона. И продолжает его катать.       Пока что это нестрашно. Пока что все под контролем.       Минхо на это надеется.       — Окей, — он берет со стола блокнот с ручкой, открывает пустую страницу рядом с их прошлой перепиской — он специально оставил место, чтобы все заметки о Джисоне были рядом. Так удобнее. — Сначала скажи, как себя чувствуешь.       Джисон жмет плечами.       — Никак.       — Поподробнее, — отвергает Минхо, и Джисон снова облизывает губы.       Ему трудно.       — Ну, вроде… нормально.       — Как прошла неделя?       — Нормально.       Закрытое нормально. Окей.       — Расскажи, пожалуйста. Что делал, как себя чувствовал. Как мама, как учеба.       Джисон выдыхает, раздувая щеки, и Минхо чувствует гордость за самого себя. Чувствует радость, что перебарывает собственную слабость и не бросается к Джисону с протянутыми ручками, заставляя работать самому.       Ему бы хотелось.       — Много спал. Погода давит, меня штормит, когда так облачно. Два раза сходил в универ, — Джисон усмехнулся. — Препод даже поиздеваться успел, что увидел меня на лекции.       Минхо делает короткую пометку в блокноте, записывая то, что Джисон все-таки решил поучиться хоть немного. Или просто создает видимость обучения.       Это уже прогресс. Маленький, но прогресс.       — В остальные дни почти не выходил из дома. Смотрел аниме и дорамы, рисовал, пел.       — Любишь петь?       — Люблю. Я… я люблю писать лирику, но не показываю ее никому. Слишком…       Джисон мнется, и Минхо понимает, что вот тут помощь необходима. Помощь Минхо-психолога. Не Минхо-триггер-спасателя.       — Личное?       — Да, — подхватывает Джисон с облегчением. — Личное. Я пою то, что пишу сам, когда дома никого нет.       Минхо меняет позицию, кладя другую ногу на ногу. Потому что это — подавление желания услышать его песни.       Джисон задумывается на секунду и продолжает:       — Меня несколько раз звали на тусовки, но я сходил только один. Мама не хотела отпускать, так что я ушел, когда она была в туалете.       — Влетело?       — Конечно, — Джисон усмехается и тихо посмеивается, почесывая шею. — Она знает, как это обычно заканчивается. Я ее понимаю.       Минхо ставит короткую пометку на странице.       Джисон идиот, но не дурак. Джисон понимает, что делает, как и последствия того, что он делает. Просто не может это контролировать.       Он слишком слабый, чтобы отделять свое эго от своего разума.       Слава богу, что это поправимо. Минхо надеется, что он сможет это поправить.       Блять.       Джисон непонимающе смотрит на зажмурившегося Минхо, а тот резко натягивает поводья собственного сердца, тормозя под уздцы.       Нет, Минхо. Никакого сострадания. Никакого спасения.       — Здорово, что ты сходил на учебу. И то, что ты занимаешься своими увлечениями — это тоже здорово. Не будем поднимать тему, чего ты стесняешься и нужно ли на этом в принципе зацикливаться, но делай то, что приносит тебе удовольствие, почаще, ладно? — Минхо склоняет голову на бок по привычке, смотря в блокнот, где выводит ручкой бессмысленную закорючку. — Знаешь, что еще здорово?       — Что?       — Что ты рассказываешь об этом мне. Ты молодец.       Похвала — это мотивация. Это один из инструментов психологического воздействия. Это правильно.       Неправильно то, что Минхо сдерживается, чтобы сказать ему спасибо.       Он благодарил и раньше клиентов за открытость и доверие. Это тоже такой способ мотивации. Все в рамках работы.       Но сейчас Минхо трудно прощупать эту границу рабочего и личного. Поэтому лучше осторожничать.       Потому что спасибо может быть совсем не тем, каким должно.       Джисон не смущается, но взгляд опускает.       Избегает, чувствуя, что Минхо подходит ближе. Не физически. Ментально.       Но снова поднимает голову.       — Спасибо.       Минхо не подает виду, что удивляется, но он удивляется.       И еще больше удивляется, когда Джисон опускает тембр и громкость:       — А мы можем… сыграть еще раз? В ту игру про контроль.       Что-то в Минхо истерично визжит в страхе, что-то равнодушно жмет плечами, а что-то — сглатывает в ожидании.       Игра про контроль. Боже.       В прошлый раз она спасла положение. В прошлый раз именно она послужила причиной новой встречи, потому что Джисон надломился и решился. Как минимум — заинтересовался. И игра, если уж на то пошло, замечательная в своей результативности.       Они провели всего один сеанс, а Джисон подсознательно уже начал меняться. Это прекрасная позитивная динамика.       Тогда почему же сейчас Минхо не хочет в нее играть?       — Хорошо, — он корит себя за то, что борется со своим непрофессионализмом и желанием отказаться, и снова меняет ноги местами. — Но расскажи, пожалуйста. Она тебе понравилась?       — Очень, — Джисон даже не задумывается над ответом.       — Чем-то конкретно? Или просто — как процесс?       Джисон выглядит неуверенно, и это резко контрастирует с его образом. Потому что такое искреннее детское смущение в теле взрослого мальчика, который любит блядки, громкую музыку и проблемы — это…       Это минховский фетиш.       Блять.       — Наверное, все?.. Я же могу говорить прямо, да? — Джисон усмехается нервно, и Минхо кивает, и Джисон наклоняется вперед, смотря куда-то не в глаза, трогает свои коленки. — Сначала мне понравилось то, что она с подтекстом. Горяченьким таким. Что-то типа БДСМа. Я такое… люблю. Мне нравится. Блин, мне нравится все, что связано с сексом. Так что, да, сначала мне понравился сам процесс. Полапать молодого красивого психолога — это ведь не каждый день удается. Я… Ой. Это слишком, да?       Минхо качает головой, крепче сжимая свои скрещенные бедра.       — Ничего, что ты мне скажешь, не будет слишком. Говори все, что вздумается.       Напрягшийся Джисон с извиняющимся взглядом поджимает губы и кивает.       — Окей. Тогда, вот. Да. Прости за прямоту, но ты буквально в моем вкусе. Это важная информация, наверное, если мы говорим о том, почему меня завлекла игра. Вот…       Он снова замолчал в нерешительности. Ему нужна помощь.       — Джисони, — Минхо неосознанно наклоняет голову и улыбается мягко. — Все в порядке. Если тебе станет легче — я тоже могу немного тебе открыться. Ты тоже в моем вкусе, — Джисон сглотнул, потупив взгляд, и Минхо чертыхается про себя блять, нет, не убегай. — А дальше? Только физический интерес?       — Нет! — он ответил быстро, едва подскочив на месте. — Нет, не только. Сначала — да. А потом, когда… ну, когда ты… боже. Секунду. Мне сложно, — он выдыхает воздух, смачивая и кусая губы. Нервничает. — В общем, когда ты начал со мной разговаривать, про то, что я хочу быть… хорошим… попросил быть мягким… Это стало, знаешь, как-то по-другому?       — Как?       — Боже, Минхо-хен! — Джисон ноет, пряча лицо в ладонях. — Мы можем просто попробовать? Я разорвусь сейчас.       Минхо не может удержать легкий смешок, и на него смотрят исподлобья покрасневшим лицом и нахмуренными бровями.       Минхо спешит поправиться.       — Я не смеюсь над тобой, Джисон. Ни в коем случае. Не думай, что ты для меня смешон, — он поднимается с места, хлопая себя по ляжкам. — Хорошо, давай сыграем. Кто начнет?       Минхо думает, что Джисон снова отдаст ему первый ход, когда они встают за кресло. Но Джисон прикусывает губу и прикладывает палец к щеке.       Удар под дых. То место, которое Минхо гладил ему ладонями, борясь с самим собой.       Джисон прыгнул с места в карьер и потянул Минхо за собой.       Минхо делает шаг и касается кончиками мягкой пухлой щеки.       — Что чувствуешь? — скользит большим пальцем аккуратно и мягко, когда Джисон прикрывает глаза, расслабляя руки вдоль тела.       — Трепет и спокойствие. Чувствую себя комфортно.       — Не страшно? Не тревожно?       — Нет. А должно?       — Эмоции — это не то, что люди должны испытывать. Все, что ты чувствуешь, имеет причину, и потому правильно. Разница только в том, насколько человек позволяет своим эмоциям руководить собой.       Щека Джисона такая же мягкая и теплая, как и в прошлый раз. Минхо боится задерживаться на ней дольше положенного, поэтому оглаживает напоследок и отходит назад, когда Джисон раскрывает глаза.       — Твой ход, хен.       Минхо спотыкается о хен и пару секунд думает, что же ему показать.       Что-то слишком слабое, уязвимое и эрогенное показывать не хочется, потому что Минхо, если честно, сейчас в себе не очень уверен. Ему нужно сохранять трезвый рассудок и холодный ум, чтобы дров не наломать. Джисону позволено ломать дрова, а ему — нет. Его задача — эти дрова собирать в вязанки.       Поэтому он показывает на свой глаз.       Джисон выгибает брови.       — Глаза?       — Глаза.       Джисон обескуражен и не очень понимает, что ему делать. Поэтому подходит смешной походкой вперевалочку, мелкими шажками, и облизывает губы, смотря прямо.       — Эм… я не знаю, что можно сделать с глазами.       Минхо жмет плечами.       — Подумай, что бы ты хотел. Ты можешь делать все, что взбредет в голову. Но если оставишь меня без глаз — будет не очень хорошо.       Они смеются. Минхо впервые слышит его смех. Он красивый.       Джисон насильно убирает улыбку, хотя уголочки губ приподняты. Он смотрит Минхо в глаза — то в один, то в другой, — и Минхо старается моргать поменьше, не разрывая зрительного контакта, глядя в ответ.       — Я… могу их потрогать?       — Не спрашивай, потому что можешь. Только не вдавливай.       Джисон облизывает нижнюю губу и кивает. Поднимает руки нерешительно. Минхо прикрывает глаза и чувствует дрожащее прикосновение пальцев к своим векам. Легкое, микроскопическое поглаживание.       Минхо ничего не может поделать с дрожью ресниц — это обычная физиологическая реакция, когда кто-то посторонний лезет тебе в глаза. И удивляется, что кроме этого не испытывает дискомфорта.       Тепло от пальцев окутывает виски — Джисон чуть прижал ладони к его лицу, задевая ушные хрящики. Минхо сжимает руку в кулак.       — Джисони, давай по правилам.       Минхо чувствует вздрагивание чужого тела и резкий холодок по коже век — Джисон отдернул руки и отошел. Выглядит нашкодившим и провинившимся, и Минхо ругает себя, потому что пугать такого Джисона — последняя вещь в мире.       — Это нужно, Джисони. Не потому, что я не хочу. У игры такие правила. Мы хотим получить результат, да?       — Конечно.       — Тогда — твой ход.       Джисон переминается с ноги на ногу и смотрит Минхо куда-то в район ног, потирая пальцы правой руки друг о друга. Как будто решается на что-то.       Снова возьмется за член?       Минхо следит за сглатывающим кадыком и на то, как Джисон медленным рваным движением поднимает руку, кладя ладонь на грудь.       В районе сердца.       — Здесь, — говорит он шепотом, и Минхо парализует на какое-то время.       Это интимно. Это так интимно, что лучше бы был член.       Ход сделан, Джисон ждет. Минхо не имеет права слить игру. Это важно для них обоих.       Поэтому подходит быстрее, чем хотелось бы — пока уверенность не покинула. И стоит, смотрит на джисонову ладонь поверх черной безрукавки.       Поднимает взгляд к чужим глазам. Они сразу же начинают бегать у Минхо за спиной.       Джисон открывает рот и дергается, чтобы отшатнуться. Минхо понимает, какой это большой для Джисона шаг. Как многим он сейчас для себя рискует. Как вообще, блин, тяжело ему во всей этой ситуации.       Минхо же может проявить к нему хоть каплю симпатии? Просто хотя бы для того, чтобы Джисон не чувствовал себя таким брошенным.       — Стой, — говорит он вместе с тем, как кладет свою собственную ладонь на чужую. Его рука меньше руки Джисона. — Убери, пожалуйста.       Джисон слушается, сухо сглатывая.       Минхо понимает, что его собственный голос какой-то надломленный, нервный немного. Не такой, какой должен быть у психолога.       Черт. Он проигрывает Джисону и себе самому.       Сердце в груди толкается так сильно — Минхо чувствует ладонью. Джисон дрожит, его почти трясет всеми мышцами, взгляд впился куда-то Минхо в линию челюсти — он чувствует на коже этот укус.       А еще чувствует, как сердце пытается проломить ребра.       — Больно? — спрашивает тихо, боясь спугнуть, и Джисон отрывисто выдыхает с забитым кивком, жмуря глаза. Грудь колотится еще беспокойнее.       Минхо становится страшно от такой силы ударов. Похоже будто на приступ. Но это не приступ, не инсульт или типа того, хоть Джисон и дышит тяжело, загнанно, дрожит и сжимается в плечах, сжимая пальцы в кулаки, впиваясь в кожу, наверное.       Наверное, у него кружится голова.       Минхо испуган и зачарован. Он практически держит чужое сердце в своей ладони. Оно совсем обезумело, колотясь так, будто рождено было не для того, чтобы гонять кровь по телу Джисона, а чтобы проломить кости и прыгнуть в руки Минхо.       Будто там ему и место.       Боже.       Минхо успокаивает бедное сердце поглаживаниями и не удерживается от вопроса:       — Джисони. Что ты чувствуешь?       Он не смотрит ему в глаза — они все равно крепко зажмурены. Он следит за тем, как его пальцы подрагивают на пульсирующей ткани.       — Страх, — искренне, сжимаясь. — Чувствую страх.       Паническая атака — думает Минхо первым делом, но уточняет:       — Почему?       Джисон молчит, и Минхо поднимает взгляд к его лицу. Парнишка так сильно закусил губу, что старая ранка разошлась розово-красной плотью.       Хочется залечить. Хочется спрятать.       — Боюсь, что ты оттолкнешь. Мне кажется, что ты сейчас выпрямишь руку — и я улечу назад, врежусь в стену и останусь там.       Минхо выдыхает толчком через губы.       Господи. Господи, бедный мальчик. Бедный маленький мальчик.       — Я не… Джисони, я не оттолкну. Все в порядке, милый. Дыши, пожалуйста. Я здесь.       Но он только сильнее задыхается. Джисон задыхается — Минхо понимает это четко. Он весь горячий — жар прет через безрукавку ему по венам к самому мозгу, и все плавится внутри.       Этим Минхо и объясняет себе то, что он делает.       Он обнимает Джисона. Прижимает к себе и садится с ним на пол, медленно опуская его на пляшущих в дрожи ногах. Баюкает его у себя на груди, и Джисон сворачивается в калачик.       Он не плачет. Он рвано дышит, дрожит и жмурится будто от самых страшных кошмаров.       — Все в порядке, все хорошо, — шепчет Минхо ему в затылок, пока Джисон покачивается в его руках, маленький, ободранный, побитый щенок. — Все хорошо, милый. Видишь, я тут. Ты никуда не упал. Мы сидим с тобой вместе.       Джисон дышит медленнее — не сразу, через какое-то время. Потому что Минхо его гладит и баюкает, потому что шепчет что-то очень спокойное и тихое. Потому что один раз прижался губами к его волосам.       — Можно, — Джисон сглатывает дрожь, — можно я так немного полежу? Пожалуйста.       — Конечно, Джисон. Лежи, сколько тебе нужно. Сколько захочешь.       — Час почти прошел.       — Ты последний на сегодня, — уточняет Минхо и прижимается щекой к его макушке, чтобы сесть поудобнее. Ноги затекли, и он пытается найти лучшее положение, подтаскивая Джисона ближе. — Больше записей нет. Не думай об этом.       Джисон выдыхает с таким явным облегчением и опадает в мышцах, что у Минхо сердце болезненно сжимается. Поэтому прикрывает глаза, успокаивая уже себя.       Он повелся. Он, блять, повелся.       Не на Джисона. На свою долбанную слабость. На свое блядское эго. На свое ебучее сострадание.       Нет, Джисон красивый — это аксиома. Но то, что взяло сердце Минхо на крючок — не красота. Физиологическое влечение для этого слишком плоско, слишком неглубокое. Оно не может так дырявить.       А вот дрожь Джисона, то, как он сжимается и расслабляется у него в руках, как он дышит через рот — наконец-то ровно и глубоко, будто засыпает, — это может. Это вполне способно загнать рассудительность Минхо в ментальную клетку, запереть на ключ и выбросить его к чертям собачьим.       Боги, во что он ввязывается…       Джисон ерзает ногами и укладывает голову на груди Минхо удобнее, и Минхо даже не замечает собственных действий — как помогает ему улечься.       В этом бы не было ничего страшного, если бы он не понимал, что это триггер. Для них обоих.       Поддержка — это хорошо. Здорово. Правильно. Люди должны друг друга поддерживать. Психолог обязан поддерживать клиента. Минхо нужно поддерживать Джисона.       Но поддержка психолога — это не прижимать к груди. Не говорить, что ты можешь оставаться столько, сколько захочешь. Не поцелуй в макушку и уж точно не желание спрятать Джисона от проблем хотя бы на какое-то время, чтобы он отдохнул.       Это неправильно. Но Джисон сопит у него на груди — не спит, просто расслабленно дышит, — и Минхо понимает, что уже поздно. Дрова наломаны, и он приложил к этому определенные усилия.       И ему придется с этим разбираться. Не только с побитым Джисоном-клиентом, но и с побитым Джисоном-который-жмется-к-нему-так-сильно-что-хочется-плакать. Что хочется просидеть с ним так весь вечер, поглаживая, потом допить вместе этот сраный кофе и пойти сидеть на лавочку в каком-нибудь парке, разговаривать, спрашивать о песнях, которые он пишет, о детстве и о страхах. Не потому, чтобы покопаться у него в голове. Потому что хочется узнать.       Но Минхо этого не сделает по нескольким причинам. Потому что ему страшно это делать, потому что он без понятия, как с этим справляться в дальнейшем, потому что он боится сделать Джисону еще хуже и потому что боится сделать хуже себе.       И потому что Джисон очень устал.       Поэтому он просто погладит его еще раз, очень тихо и скрытно тыкнется губами ему в темечко и поможет подняться с пола, напоследок неловко одергивая его сбившуюся майку.       Просто погладит по щеке перед тем, как Джисон смущенно с извинением в зрачках улыбнется одними губами, предложит прийти к нему завтра после восьми — когда последний клиент по записи уже уйдет, — и, получив согласный кивок, закроет за ним дверь.       И рухнет в кресло, закрыв лицо ладонями.