✔
24 апреля 2023 г., 00:18
Джисон не понимает, почему это происходит.
Не понимает, почему все, о чем он думает, вертится вокруг одного и того же. Почему перед сном и после сна, во время еды, душа, горьких табачных затяжек или в травяном угаре его мысли приходят к одной и той же точке.
Почему он ложится в кровать не в четыре-пять утра с вертолетами и помойным привкусом дешевого пива, а в невозможно раннюю половину второго.
Почему вместо громких хаотичных встреч его тянет на тихие отрешенные разговоры на кухнях разорванных квартир.
Почему самым удобным креслом в мире ему кажется то синее чудовище в кабинете психолога.
Он не понимает и немного пугается. Не жутким цепким страхом, а неверием, что такое возможно. Что он правда подходит к маме в девять вечера после ужина — он остался с родителями на ужин! — и просит записать его на ближайшую свободную дату. Почему чувствует облегчение, когда мама на это неверяще-счастливо — так же, как и он — улыбается, намокая ресницами, и кивает, поджимая губы, зеркаля его скомканную радостью позу.
Почему ему вдруг все становится так важно. Ему же было все равно — на то, что правильно и не очень, и на то, что о нем думают. И дело даже не в том, как Джисон смотрится со стороны — это все еще глубоко похуй, — просто стало иначе.
Просто Джисону не плевать, что происходит — с ним, с его жизнью и его окружением.
Джисон ходит к психологу уже три месяца. За окном — поздний май, и Джисон замечает, что замечает: распустившуюся листву, пение птиц, шум города, хихиканье подростков в кофейнях, пиликанье светофоров на перекрестках, солнечные лучи сквозь плохо задернутые шторы.
Он очень много пишет. Правда, очень много — и это тоже изменилось. Раньше все его тексты были чем-то таким постыдным, кривым и ломким, что он сам боялся иногда их перечитывать, будто смотрел на записки морального инвалида — ну правда, такое читать некомфортно, а петь уж тем более. Но Джисон, не замечая, как от концентрации хмурится и прикусывает кончик высунутого языка, выводит строчку за строчкой. И это такое облегчение, боже, что хочется кинуться к родителям в гостиную и спросить:
мам, пап, хотите послушать?
Конечно, он этого не делает. Не потому что не хочет или боится — просто пока рано.
Джисон чувствует, что позже — может, через месяц, полгода или год — его песни будут такими, которыми можно будет лечиться.
Ему хочется показать их Минхо.
Он сидит в своем кресле — будто сросся с ним — что-то чиркает в неизменном желтом блокноте и задумчиво улыбается.
— И как? — он спрашивает чуть ехидно, будто издевается, но Джисон ухмыляется, потому что знает: Минхо — искусственная заноза в заднице, кончик которой надломится, если он не уколет хоть немножечко. — Потянешь сессию?
Джисон жмет плечами.
— Посмотрим, — он посасывает свой американо через трубочку и ерзает плечами, откинувшийся в кресле, расставив ноги пошире. Никакого хорни-вайба, просто так удобно и расслабленно. Да и какой хорни-вайб, когда он в таком прикиде — с почти пляжными шортами и футболкой с принтом из аниме. Очень неожиданно (хотя почему — неожиданно? Минхо — отличный психолог, и не удивительно, что в последнее время у него целые наплывы клиентов) — запись на воскресенье осталась только на двенадцать дня, а для Джисона, который лег в четыре из-за очередных записей текстов и подбора аккордов, такое время — раннее утро. Что вывалилось из шкафа, когда он заспанный, с зубной щеткой за щекой, пытался собраться на прием, то и напялил.
Они с Минхо такие антонимы, пока один сидит, будто из дома и не выходил, а второй — вышколенный, в выглаженной белой рубашке с закатанными рукавами и легких свободных летних брюках.
Единственное, что их объединяет — это кеды. Подростковые такие, с длинными шнурками.
— С меня кофе, — улыбается Минхо, подняв на него ехидный взгляд. — Если закроешь без пересдач.
И Джисон подпрыгивает.
— Эй! Всего лишь кофе?! Чувак, это очень маленькая ставка!
И Минхо хихикает — не смеется, прям хихикает. Как подросток над словом «многочлен». И от этого Джисону тоже хочется улыбаться, потому что Минхо в белой строгой рубашке становится таким теплым, что хочется его переодеть во что-то более подходящее.
Ему бы очень подошли эти дурацкие домашние футболки Джисона с персонажами мультфильмов. Или тот свитер, который когда-то ему мама купила — светло-голубой крупной вязки, с такими длинными рукавами, что можно в них утонуть как тяночка. Или…
Или Джисон понимает, что никогда не видел Минхо в его не рабочей одежде.
Интересно, какая она?
— Хорошо-хорошо, — отхихикивается Минхо и жмурится на секунду, и Джисон всеми силами пытается сохранить возмущенное выражение на лице. — Два кофе.
— Один из которых выпьешь ты, верно?
Джисон не выдерживает — прячет усмешку (добрую) в трубочке, и Минхо поправляет волосы.
— Окей. Три кофе.
— И чизкейк. Эй, не смотри так! Моя заполненная зачетка стоит трех сраных стаканов кофе и шоколадного чизкейка.
— Шоколадного? — тот прищуривается, и Джисон серьезнеет:
— Если ты скажешь, что не любишь шоколадный чизкейк — я тебя прибью.
Теперь Минхо смеется — еще чуть-чуть, и хлопнет себе по коленке, — с запрокинутой назад головой, широко открыв рот. Кажется, у него выступили слезы в уголках глаз.
Это так… очаровательно?
Он успокаивается через несколько секунд, наполненный смехом и солнцем из открытого окна, и щурится на Джисона глазами-полумесяцами.
— Не угрожай своему психологу — у меня на тебя целое досье, — Джисон хочет парировать претензию какой-то шуткой, но не успевает ее придумать, как Минхо перелистывает страницу блокнота и щелкает ручкой. — Ладно, Джисони, поехали. Как дела с упражнениями на причинно-следственное поведение?
***
Джисон закрывает сессию в самом конце июня, потому что препод по истории — смех, блять, какая история на техническом курсе? — отправляет его на пересдачу. Спасибо, что не на август, а сразу после последнего экзамена, потому что у Джисона на лето много планов, да и родители изъявили желание устроить семейную поездку к морю на недельку-другую. Такого не было очень давно. Последний раз Джисон был на море — с родителями — в свои тринадцать. Как раз перед тем, как его торкнул пубертат, и Джисон открыл в себе тягу к дебошу и попыткам насолить родителям. За что? Да просто так. Поэтому, когда отец заикнулся про семейный отпуск — он специально выделил слово «семейный», сказав его чуть тише, чем все остальное, — мать бросила на Джисона короткий взгляд. Проверяла реакцию. И Джисон согласился. Согласился поехать с родителями. Согласился провести время с семьей вместо походов по барам и чьим-то квартирам, вместо полоскания желудка у унитаза и красных от травы глаз. Минхо закрывает дверь и ставит на столик между Джисоном и собственным креслом пакет из кофейни. Достает два стакана кофе — Джисону протягивает прозрачный, с брякающими кубиками льда, себе пододвигает бумажный с — Джисон задумывается, вспоминая, какой кофе обычно пил психолог, — наверное, с латте на миндальном молоке. Протягивает Джисону пластиковую вилку и — божечки, — шоколадный чизкейк. — А почему два? — вырывается у Джисона вопрос, а бровь подпрыгивает в наигранном упреке. Это просто для того, чтобы не запищать от радости: Минхо запомнил и принес его любимую еду! — Договор был на три кофе! — Одна пересдача — минус один кофе, — безэмоционально отрезает Минхо, протягивая салфетки, и Джисон с фырканьем — почти довольным — выхватывает их из чужой руки. — И сразу пить два американо со льдом вредно. Зубы отморозишь. — Вы посмотрите, какой заботливый, — Джисон снова фыркает. — Признайся, что просто экономишь на мне. — Экономлю — это факт. Где ты вообще видел, чтобы психологи покупали еду своим клиентам? — Ну я же твой любимчик! Джисон набивает щеки чизкейком, поигрывая бровями, и Минхо отпивает кофе — улыбку прячет будто бы, — и непонимающе выгибает бровь. — Кто тебе сказал? Джисон не может сдержаться. Правда не может. Ему слишком весело в последнее время. — Твой влюбленный взгляд, детка. Он подмигивает, и фраза из набитого рта вытягивается притворно-сладкой и скомканной, с проглоченными звуками и смятой. И Джисону забавно. До тех пор, пока в руках Минхо не вздрагивает вилка. Он застывает — на мгновение, не больше, — и смеется. — Не соблазняй меня, — Минхо отводит взгляд, будто стакан с кофе требует определенного внимания, и если он не будет на него смотреть, пока подносит его ко рту — тот взорвется. — Твои родители платят явно не за час флирта.***
Джисон чувствует, что что-то снова меняется, и эти изменения не такие приятные, как хотелось бы. Он вернулся с пляжа разморенный солнцем, морским бризом и фруктами — пришел в номер специально раньше родителей, которые остались на еще один заплыв, чтобы спокойно ополоснуться в душе без суеты. Ну, и еще для того, чтобы по-быстренькому выкурить маленький косячок на балконе. Образ жизни Джисона сделал какой-то резкий крюк, и ему больше не хочется тотально напиваться до блевоты и нанюхиваться до посинения, но привычка расслаблять тело осталась, так что он не видит ничего дурного в том, чтобы покурить травку. Это же натуральный продукт, данный самой природой — без ГМО, так сказать, — и без плохих последствий. Ну, глаза немного покраснеют, зато настроение обеспечено и вялость в теле такая приятная будет… Джисон быстро споласкивается, промывает волосы от соли отельным шампунем в такой маленькой баночке, пахнущей приторной ванилью, натягивает шорты и выходит на веранду, скручивая косяк. Совсем маленький. Он прикрывает за собой дверь, и в лицо приятно дует ветерок. Теневая сторона их номера — лучшее решение в поездке, потому что и так обожженные солнцем плечи молят о прохладе, и Джисон растягивается в плетеном кресле, поджигая тонкую трубочку, зажатую губами, и достает телефон, чтобы просто поскроллить ленты. Пока он курит и листает соцсети, где-то внизу разносится шум от бассейна — дети радостно визжат и брызгаются, взрослые лениво потягивают коктейли и хихикают над чем-то своим, и Джисон поднимает взгляд вдаль — туда, где виднеются бархатные зеленые холмы. Затяжка, ветер скользит по растрепанным влажным прядям волос. Выдох. Джисон не помнит, когда ему в последний раз было так спокойно. Умиротворенно будто бы. Это непривычно, но приятно — его нутро, постоянно находящееся в напряжении, будто туго завинченная пружина, наконец-то расслабляется. Джисон задумчиво переводит взгляд на косячок между пальцев — и понимает, что трава не могла подействовать так быстро. Почему-то вспоминается Минхо. Последний раз они виделись полторы недели назад — перед отъездом Джисона. Он предупредил заранее, что в следующий раз придет обгоревший, с облезающей кусками кожей от солнечных ожогов, а еще, может быть, поднабравший, потому что в отеле, судя по отзывам, кормят вкусно и много, и Минхо тогда, подперев рукой голову, улыбался довольным прищуром. Пошутил, что будет скучать. Или не пошутил? Джисон сам не очень уверен в своих действиях, но открывает чат, в котором было всего с десяток сообщений — и те по делу — и нажимает на значок фотоаппарата. Мнется несколько секунд, когда открывается фронтальная камера, показывающая его снизу — из-за ракурса у него будто толстый подбородок и большой нос, — и переворачивает камеру значком, стараясь впихнуть как можно больше вида в фотографию. Он просто отправляет ему красивый вид из отпуска. Он же может поделиться с ним чем-то подобным, верно? Просто покажет, что хорошо проводит время. Психологам же важно знать, как чувствуют себя их клиенты? Сижу кайфую — пишет он следом, закусив губу и тут же затягиваясь, чтобы унять непонятно откуда взявшееся волнение. Чего он волнуется-то? Все же в порядке. Просто отправил фотку. Просто так. Без контекста. Просто без контекста ищет повода, чтобы чуть-чуть попереписываться. Он уже откладывает телефон на столик, чтобы откнуться поудобнее и вытянуть ноги на соседнее кресло, прикрыть глаза и докурить, вслушиваясь в расслабляющий шум отельной жизни — бассейн, дети, шепот морского бриза, — как его выдергивает вибрация. Джисон садится ровнее, нервно дергая плечом, и открывает чат со значком непрочитанного. Не ты один — читает он, а потом опускает взгляд на приложенную фотографию, на которой валяется кот. Рыжий кот с белым носом, в чьем мягком пузе закопана рука с выступающими венами. Блять. Джисона обдает жаром совсем не от солнца — он в тени. Внутренняя сторона бедер невольно напрягается, когда он скользит взглядом вдоль выступившей вены, так эстетично взбухшей на тыльной стороне ладони и перетекающей на предплечье. На фото не видно, где заканчивается ее проступающий маршрут — центром фото был кот, а не рука, — и Джисон сглатывает. Какого черта? Нет. Какого, блять, черта? Что с твоей рукой? — пишет он быстро, чтобы отвлечься на разговор, и нервно затягивается. Он опустил ноги на пол, босыми ступнями остужаясь об охлажденный тенью кафель, и снова смотрит на фото. Блять. А что с ней? — пишет Минхо, и Джисону хочется его придушить. Потому что, ну правда, как будто он не понимает. Или правда не понимает? Вены >< Ты как киборг, накаченный допингом И это правда. Вены выделяются очень сильно, и в какой-то степени это даже немного пугает, потому что ощущение такое, что, стоит провести чем-то чуть более острым, чем его шутки — и вспорешь кожу. Но это не отменяет того факта, что Джисону нравится. А, я был в зале, — быстро прилетает ответ, и Джисон хочет бросить телефон с балкона, потому что он буквально слышит эту невинную интонацию. А потом еще: после спорта у меня всегда так. Стремно выглядит, да? Хаха Хаха. Нихуя вот не хаха. Потому что Джисон словил приход. Это ведь из-за травки, да? Он же покурил. Из-за этого, верно? Черт. Че-е-ерт. Джисон жует губу и отправляет еще одно сообщение. Трава потихоньку дает в голову, и он чувствует, как мышцы ожидаемо растекаются подтаявшим желе — и это очень кстати. Он не планировал напрягаться из-за чьих-то фоток. Тем более — фоток Минхо. Фоток его психолога. Либидо Джисона — очень высокое либидо Джисона, — любило такие штуки. Оно любило беззастенчивый флирт и игру с огоньком, любило вот эту игру на понт, любило, когда сразу дают понять, чего от него хотят, и Джисон всегда давал понять в ответ, чего хочет он. Он любит долбиться в зад, понятно? Он об этом не забыл и не забывал. Просто… Просто после работы с Минхо стало как-то потише. Поспокойнее. Джисон и без него осознавал, что его беспорядочный секс с незнакомыми пацанами и девками — это рулетка. Неровен час, и он подцепит ЗППП или что еще похуже, но как-то судьба обходила его стороной. Было круто, спасибо, учитывая то, что тусовки с блядками на афте-пати — стиль жизни Джисона. Был. Буквально пару месяцев назад. Сейчас он ходит на тусовки, но последнее, что приходовало его зад — это его же дилдак. Вот прям перед поездкой. Прям-перед-поездкой-после-сеанса-у-Минхо. А тут… Блять. Тут просто фото его кота, которому он чешет пузико. Кот валяется на полу в солнечном пятне из окна и забавно изворачивается, и Джисон очень хотел бы сам почесать такую мордашку. Но, ебаный свет, можно руки с этой фотографии потрогают его живот? Джисон вздрагивает и мотает головой прежде, чем мысли потекут совсем не в то русло, и трет коленями друг о друга в поисках успокоения. Причин подумать много — начиная тем, какого хуя у него почти стояк на фотку руки его психолога, и заканчивая тем, что вообще дальше писать. Потому что они с Минхо ни разу не переписывались просто так. Не по делу. Нет!!! Не стремно! просто непривычно это прикольно хаха И, чуть погодя: не знал, что ты качаешься ты и о котах моих не знал :)) котах? — Джисон улыбается. сколько их у тебя? Три, — ответ прилетает через минуту вместе с четырьмя фотографиями. На первых трех по одному коту — два рыженьких, один серый, — валяющиеся или сидящие. На последней — Джисон отрывисто выдыхает — фотография всех трех. И это ведь просто фото котов, правда? Ну, и что такого, что сидят они на Минхо? Ракурс сделан сверху — Минхо, видимо, фоткал на фронтальную камеру, вытянув руку, и фото обрезано так, что его головы не видно. Но вот просвет воротника черной футболки, из-под которой вырисовывается очертание ключиц, очень даже видно. И ноги в серых спортивках видны, подобранные под себя в позе лягушки. И странное ощущение по телу от вида голых щиколоток и выпирающей косточки выводит Джисона из равновесия. Коты. Точно. Они переписываются о ерунде — о котах, о погоде в отпуске, о том, что Джисон на завтраке подавился косточкой от арбуза, — когда дверь балкона открывается и на Джисона смотрит недовольное лицо матери. — Джисон, — она хмурится и вздыхает. — Ты курил? Джисон ойкает и подбирает со стола оставшийся окурок, облизывая губы. Не то чтобы мама не знала о том, чем балуется ее неприкаянный сынок, но он ни разу не палился перед ней в процессе. И уж тем более — не оправдывался за это. — Я… — он откашливается и трет нос, опуская голову. — Прости. Ему неловко и правда стыдно. Одно дело — приходить накуренным домой, когда родители все понимают и устраивают ему лекцию постфактум, и другое — когда ты пойман с поличным на месте преступления. Джисон не планировал палиться, потому что косяк и правда крошечный — от такой дозы разве что мягкость в теле и чуть приподнятое настроение, — так что родители бы и не поняли ничего, приди они чуть позже. Хотя… черт, сколько он так просидел?. Мама беспокоится о нем — он это знает. Благодаря Минхо. Одна из тех вещей, за которую Джисон больше всего благодарен терапии — это то, что он наконец-то смог немного, но сблизиться с семьей. И не то чтобы они не любили друг друга — Джисон очень любит родителей! — просто… просто не получалось нормально поговорить и понять друг друга. Джисон, если честно, и не пытался. В пьяном угаре особо и не поговоришь о наболевшем. Спустя месяц еженедельных визитов к Минхо алкогольная завеса спала, и Джисон смог увидеть реальность. Смог увидеть то, что это он, на самом-то деле, был тем, кто отказывался слушать. Не родители, не окружение — он. И то, что он принимал за упреки и придирки, и то, что родители пытались запереть его в клетке из своей заботы, заставляли делать то, что Джисон делать не хотел — это было всего лишь родительским отчаянием. Это было заботой и любовью, которую они пытались хоть как-то проявить. Не то, чтобы они были безукоризненно правы, но Джисон хотя бы понял их мотив. Просто Джисон не слушал, обижаясь на всех вокруг за то, что его не понимают. Придурок, блять. Мама хмурится, но вздыхает — и больше ничего не говорит. Только ерошит влажные волосы Джисона и кивает на стол в пепле. — Прибери за собой, — она заходит в комнату, но высовывается обратно спустя секунду. — И постарайся сделать так, чтобы после этого вся комната не воняла травой. Хотя бы проветривай. Джисон активно кивает, поджимая пальцы на ногах.***
Они переписываются весь оставшийся отпуск, шлют друг другу фотки всякой ерунды типа коктейлей с пляжа и стаканчиков кофе с вершинкой из сбитых сливок, Минхо заваливает переписку своими СунДунДо — Суни плюс Дуни плюс Дори в порядке от старшего к младшему, — и Джисон в одном шаге от того, чтобы скинуть ему текст, который он написал ночью, сидя на пляже с бутылкой пива. Вовремя стер сообщение. Когда он возвращается домой, то будто в другую вселенную попадает. Или просто в другое тело с другим мозгом. Потому что все, что было в отпуске, произошло будто бы не с ним, и он как дурак раз за разом перечитывает их переписку, пытаясь поверить в то, что это действительно было. Что послезавтра он идет на прием к этому человеку. Джисон жмется в одеяло и откладывает телефон, зарываясь носом в подушку. У него тотальная акклиматизация со всеми своими приколами — тошнотой, бессонницей и температурой, — и странно, что это произошло по возвращении домой. Или, может, это так психосоматика взбунтовалась. Потому что возвращение домой означает продолжение его проблем ровно с той точки, с которой он слетел на две недели. С маленьким таким добавлением. Минхо. Его психолог. Типа… все же нормально? Они могут дальше общаться как и было, или знание о том, что у Минхо после зала по рукам вереница вен выпирает, а в квартире его ждут три кота и недочитанная книга — как-то помешает процессу? Джисон же сможет и дальше ему рассказывать о том, почему в детстве он сбегал от родителей в подъезд и ссал под двери соседям? Или нет? Раньше его это не смущало. Минхо был для него чем-то сильным, высоким, почти богоподобным; он ведь надломил его, заставил вечно огрызающегося и нахального Джисона встать на место — Джисон это признавал без чувства унижения, просто принимал фактом, — поэтому и рассказывать о себе самое постыдное было не стыдно. Люди ведь не стесняются исповедаться Богу — почему он должен? Но у Бога, оказывается, слабый иммунитет, и он легко подхватывает простуду. Еще у Бога боязнь высоты и привычки хвастаться невпопад и дразниться ерундой — типа, вот, я сейчас съем пудинг, а ты нет, хаха. Бог обожает животных и часто кормит беспризорников на улице — он даже видео с маленькими котятами записал, как кормит их вкусняшками прямо из упаковки под мелко накрапывающим дождем (Джисон надеялся, что слабый иммунитет Минхо не сыграет после этого с ним злую шутку). Бог готовит какие-то замороченные блюда на ужин и пытается следить за питанием, потому что ему не нравится, как он сезонно зимой набирает вес. Бог оказался человеком. Таким же живым и проблемным, как и Джисон. И это пугает. Как исповедоваться слабому Богу? Нет-нет, Джисон не считал и не считает Минхо слабым. Он просто не воспринимал его как… как обычного человека. Он же и не видел его в другом амплуа — только в кабинете психолога, где он и его кресло — одно целое. Со спокойным тембром, с пронизывающим взглядом, с таким лицом, будто он о тебе все знает, даже если ты что-то умалчиваешь. А Минхо, черт, человек. Человек, вау. Он шлет ему фотки с забавными и иногда кринжовыми подписями, любит девчачий кей-поп и хип-хоп — странное сочетание. Еще баллады любит — он прислал ему подборку треков, когда Джисон в аэропорту пожаловался, что лететь несколько часов, а всю свою музыку он заслушал до дыр. И Джисон с удивлением отметил, что в нем были несколько опенингов аниме. Вау. Минхо — человек. Ну, обычный. Со своей жизнью, своими увлечениями, страхами, привычками. То есть, как бы это ни было смешно, он не живет в своем кабинете, не ходит в вечно выглаженных рубашках и не щурится ехидно, когда ты говоришь ему, что в первый раз попробовал покурить за гаражами в пятнадцать на спор. Он может радоваться, грустить, смеяться и злиться. Для Джисона это ошеломляющее открытие. Как бы оно ему боком не вышло.***
Джисон понимает, что все-таки выходит оно боком, когда они с Минхо сидят в привычном кабинете, пьют привычный кофе — у каждого свой по вкусу, — но разговор не клеится. Потому что Минхо попросил рассказать ему, как прошли его две недели. А что ему рассказывать, если он и так обо всем писал? — Ну, — Джисон ежится в плечах и откидывается на спинку, рассматривая стакан в руке. — Мама запалила меня с косяком. Я рассказывал. — Ругалась? — Нет. Я же рассказывал. — И как ты себя от этого чув… — Хен, — перебивает Джисон и смотрит раздраженно. — Я рассказывал, и ты написал целый трактат о том, что все в жизни бывает первый раз, и мама у меня золотая. Мы уже это проходили. Минхо смотрит несколько секунд молча — с непроницаемым выражением лица, и Джисон чувствует еще большее раздражение. Потому что, блять, ну нет. Ну, пожалуйста! Не надо делать вид, будто ты и тот чувак из переписки в домашних спортивках, заляпанных соусом — это два разных человека. В какой момент его начал раздражать Минхо — Джисон не понял. Зато понял, что Минхо это понял. Ну, что он его раздражает. И Минхо резко вздыхает, отбрасывает блокнот на столик и закапывается носом в ладони, локтями упершись в разведенные колени. — Джисон, — голос из-под ладоней приглушенный и уставший, и Джисон подбирается, потому что Минхо-психолог и просто хен резко поменялись местами. — Это херня какая-то. Джисон вскидывает брови. Потому что еще одно наблюдение в копилку фактов, разбивающих вдребезги теорию о минховской божественности. Боги не ругаются такими словами. И не сидят, ссутулившись, показывая свою усталость. И Джисон перестает чувствовать раздражение. Только заинтересованность и — немного — сочувствие. Они сидят молча, и Минхо несколько раз вдыхал, расправляясь в плечах, будто собирается что-то сказать, но каждый раз вместо этого задерживал дыхание и опадал телом, продолжая прятать лицо в ладонях. Джисону очень интересно, о чем он думает. — Хен? — осторожно зовет он и наклоняется ближе, отставляя стакан в сторону. Сам немного занервничал, поэтому трет пальцы и облизывает губы. — Ты как? Хочешь, закончим на сегодня… — Я вообще не уверен, что есть смысл продолжать, — Минхо огрызается, вспыхнув спичкой, и Джисона почти обожгло обидой — но он стал морально взрослее за эти несколько месяцев терапии и научился не поддаваться первым всплескам эмоций. Джисон же понимает, почему Минхо так себя ведет. Он уже смирился с тем, что Минхо — человек. И очень непростой человек. Непростой человек хочет сказать что-то еще колкое — он отнимает руки от лица и смотрит с упреком, но резко поджимает губы, и в его глазах будто вся жизнь проносится, и он просто откидывается на спинку, будто пробежал километр, и говорит: — Блять, — смеется. — Наверное, тебе лучше поискать другого психолога. И Джисон об этом догадывался. Просто не ожидал, что этот факт выстрелит так быстро и не с его стороны. Минхо-человек прикрывает глаза, закапываясь в волосы рукой, и Джисон смотрит, как пряди скользят между пальцев. Вспоминает начало их терапии, самый первый сеанс, когда они сидели в этих креслах и играли друг с другом на вылет — и Джисон тогда проиграл, хоть Минхо и сказал в конце обратное. А сейчас проигрывает Минхо. Джисон встает с места и огибает столик, присаживаясь на корточки перед хеном. Тот слегка напрягся — его ноги напружинились, очерчивая мощные бедра сквозь черную ткань, и тот-самый-Джисон слюнями бы от такого изошелся. Но он просто сидит, чувствуя собственную улыбку краешками губ, и берет чужие руки в свои. — Давай сыграем? — говорит он с едва заметной игривостью, но не той, которая берет на слабо. Эта игривость как у матери-лабрадорши, когда она подталкивает носом своих маленьких щенят, чтобы они встали на свои крохотные лапки и не боялись отправиться исследовать мир. Джисон проводит большим пальцем по прохладной мягкой коже и смотрит в глаза со смесью испуга, непонимания и недоверия. — Во что? — говорит Минхо не своим голосом. Точнее, своим, но не тем, который Джисон привык слышать. Он привык к понимающей интонации мягкой силы, а голос у Минхо, оказывается, такой тоненький, мягкий, как шелковая ниточка. Того и гляди надорвется. Джисон не может не улыбнуться еще шире. — В нашу игру про контроль. Помнишь? Мы играли в самом начале. Минхо закусывает губу и пытается выдернуть руку. — Джисон, это не… — Это отличная идея, хен. Давай. Пожалуйста. Джисон сжимает его руку, не отпуская вспотевшую ладонь, и понимает, что игра уже началась. Может, он давит, может, Минхо делает это насильно, но Джисону кажется, что это, что им сейчас нужно. То, что Минхо нужно. Он вздыхает и встает, и Джисон за руку ведет его за кресло, где больше свободного пространства и где они играли в эту игру раньше. Минхо весь помятый, как чек из кармана, валяющийся уже неделю, но смотрит и спрашивает: — Кто первый? — Я, — без заминки отвечает и кладет руку себе на грудь, как в тот самый раз, и Минхо обреченно выдыхает, прикрывая глаза и еще больше опадая в плечах. Он уже открывает рот, чтобы возразить, но Джисон сегодня неумолим в своей силе. — Нет, Минхо, — он называет его по имени, и тот вздрагивает. — Мы уже начали, и правила ты знаешь. Пожалуйста, давай сыграем. И Минхо, сглотнув и потоптавшись на месте, подходит, и Джисон приглашающе убирает свою ладонь, чувствуя, как прохладная рука ложится ему на грудь поверх соска через ткань футболки, задевая пирсинг. Это было бы возбуждающе в любом другом контексте. Сердце стучит ровно и гладко — как никогда спокойно. Потому что… почему? Потому что Джисон уверен в своих действиях? Возможно. Поэтому он накрывает ладонь Минхо сверху своей рукой, прижимая теснее, и улыбается ободряюще, поджав губы. — Видишь? Не так уж и страшно, — он легко смеется, и Минхо снова переглатывает, дергая кадыком, и раскрывает пальцы сильнее, будто пытаясь обхватить больше чужого тела. И не только тела. Они стоят так недолго, пока Минхо не поднимает голову и не смотрит прямо в глаза, задавая тот самый извечный вопрос: — Что ты чувствуешь? Джисон прислушивается к себе. — Спокойствие, — он отвечает совсем не как в прошлый раз и абсолютно честно. Он правда чувствует спокойствие, и его это приятно удивляет, потому что тогда сердце Джисона готово было разойтись рваными кусками и закупорить вены обрывками. Тогда Минхо успокаивал Джисона битых полчаса, сидя на полу в обнимку — точнее, Минхо его обнимал, а тот просто жался к нему в поисках спасения, — и Джисон необъяснимо собой гордится. Он очень вырос. — А ты? — спрашивает он, легонько поглаживая тыльную сторону прохладной ладони, и Минхо щурится: — Это мой вопрос. По правилам… — Ладно-ладно, — Джисон вскидывает руки в жесте сдачи и отходит на шаг. — Давай ты. Твой ход. Минхо — смущенно — чешет затылок, скосив взгляд куда-то в сторону, и Джисон терпеливо ждет. Он знает, что это трудно — вот так показывать свои слабые места. На это нужно время. И Минхо, наконец, показывает. Поднимает ладонь, показывая ее внутреннюю сторону, и указывает на нее другой рукой. — Рука, да? — улыбается Джисон такой странности, и Минхо кивает. Пусть будет ладошка — без проблем. Джисон знает, что хочет с ней сделать. Сначала он подходит и берет ее в свои руки. Тянет к себе, заставив расслабить, и массирует пальцами костяшки, втирает круги на тыльной стороне, оглаживает подушечками больших. Минхо молча смотрит, и, хоть Джисон не отрывает взгляда от того, что он делает — как и не прячет свою глупую улыбку, — знает, что хен расслабляется всем телом. Поэтому мешкается только на секунду, а потом берет его руку и прижимает к своей щеке, поднимая голову. И, смотря прямо в испуганные глаза в паре десятков сантиметров от своих собственных, спрашивает: — Что ты чувствуешь? Минхо жует губу, скользя взглядом по лицу Джисона — этот взгляд ощущается покалыванием и теплотой одновременно. Он знает, что Минхо сейчас борется с самим собой, как и он сам боролся с собой когда-то. На это нужно время и очень много сил. Поэтому ждет, прижимая его руку к своей щеке. — Неуверенность. Сомнение. Сожаление. — Сожаление? — переспрашивает, аккуратно скользя пальцем по чужой коже. Ему нужны подробности, чтобы понять. Он хочет понять Минхо. Понять его самого. — Я не справился, — тот вздыхает, и, кажется, пытается незаметно погладить Джисона, и тот колеблется, не зная, стоит ли показывать, что он это чувствует, и подставиться под ласку, или это вспугнет хена. Он останавливается на промежуточном варианте — молчит и ждет. — Я не сдержал дистанцию, не выдержал рабочую субординацию, пересек черту и получилось… — он мнется, не в силах подобрать правильное слово. Поэтому показывает. Показывает, уже неприкрыто гладя большим пальцем джисонову щеку, зачарованно склоняя голову набок, смотря таким нерешительным, пробующим, но теплым взглядом, что у Джисона гнутся колени. — Вот это. Джисон сглатывает. Он все еще уверен в себе, но такой хен — открывающийся и ласковый — творит с ним что-то страшное. Надо выдержать. Потому что сейчас они в других ролях. Сейчас они будто поменялись креслами. — Разве это не хорошо? — спрашивает он аккуратно, сам склоняя голову, ложась щекой в ласкающую его руку, и Минхо хмыкает с улыбкой. — Не знаю. Это пугает. — Почему? — Это неправильно. Так не должно быть. Личное и рабочее нельзя совмещать ни под каким предлогом, а в том, что касается ментального — тем более. Джисону приходится прикладывать определенные усилия, чтобы не придвинуться ближе, чтобы чувствовать Минхо сильнее. Он прибивает свои ноги к месту, где стоит, и уточняет: — Расскажешь, чего боишься? Минхо с тихим смешком роняет голову и снова проходится тому по щеке. Джисон стискивает его пальцы, пытаясь придать сил и уверенности. Джисон знает, чего он боится. Догадывается. Но он хочет проверить — нет, хочет знать, что они с Минхо говорят на одном языке. Если это не так — он приложит максимум своих, на самом-то деле, мизерных сил, чтобы они заговорили вместе. Выскребет из себя столько, сколько сможет, даже если это снова оставит его разбитым на полу, и Минхо придется собирать его по кускам. Если, конечно, он этого захочет. — Помнишь, какой ты сюда пришел в первый раз? — Минхо поднимает голову и улыбается, и Джисон кивает. О, еще как помнит. Помнит и почему-то смущается, потому что между тем, что было тогда, и тем, что есть сейчас, такая огромная пропасть, и Джисон оборачивается на себя прошлого на ту сторону обрыва — и испытывает испанский стыд. Он же был таким в себе уверенным, колким, всезнающим (как он ошибался, господи боже), как будто ему все должны. Он сидел в этом ссаном синем кресле, играл в свои игры, кажущиеся такими изворотливыми и сложными (а на деле-то очень очевидными и примитивными), такой весь из себя ахуенный и уверенный, что его все хотят. И что этот психолог в обтягивающих штанах — не исключение. Джисон надеется, что он не краснеет от воспоминаний и кринжа от того, как хотел впиться зубами Минхо в бедра и заставить вытрахать из себя всю дурь. Нет, не то чтобы что-то изменилось. Хен — красивый. Очень красивый. Просто… Просто приоритеты как-то поменялись. Оргазм от безудержного секса перестал быть панацеей от всех проблем, да и Минхо показал ему, что есть что-то более игривое и обжигающее, чем банальное трение гениталиями. Он хочет Минхо, конечно же. Хочет и по сей день. Просто… по-другому. И это желание — не первостепенное. Пока ему достаточно просто ложиться щекой ему в ладонь. Пока что — так. Джисон более чем рад. — Ты пришел — и с порога такой: хэй, я тут главный. И выглядел, — Минхо хихикает, — выглядел, как среднее арифметическое между мечтой педофила и БДСМ-щиком… — Эй! — Нет! — Минхо смеется, и Джисону от этого легче, хоть он и чувствует, как пылает лицо от смущения. — Тебе шло, правда! И сейчас идет. Ты красивый, от тебя хлещет такой ударной волной секса и харизмы, что, правда, присесть хочется. Может, даже к тебе на член, — Джисон сам смеется, чувствуя, как сводит щеки, и Минхо сильнее жмет ладонь. — Ты очень красивый, Джисони. Без шуток. Но меня испугало то, что ты такой… побитый, что ли? Ментально, я имею в виду. А у меня дикая слабость ко всему побитому и требующему помощи… — Синдром спасателя, — хмыкает Джисон. Его совсем не обижают чужие слова — он знает, что Минхо перед ним сейчас максимально оголен, и благодарен за то, что тот дает увидеть себя таким уязвимым. Прям как он когда-то. — Я понял. Минхо кивает. — Да. И я… Я сразу понял, что дело пахнет дрянью… — Травой, — Джисон не удерживается от шутки и извиняюще жмет губы, улыбаясь прямо глазами. Ему кажется, что еще немного — и у него из-под ресниц сердечки посыплются, прямо как в сраных фильтрах в инстаграме. — Прости. Не перебиваю. Минхо вздыхает — наигранно раздраженно, и очерчивает кончиками пальцев скулу, задевая височные волоски, и Джисона ведет так, что он на секунду прикрывает глаза. — Я боялся, что все может пойти по этому сценарию. Что ты будешь жертвой, которую из раза в раз надо будет спасать, и я потеряю грань между спасением клиента и спасением человека, который полностью от меня зависит. Я психолог, Джисон, и я знаю, чем чревата такая связь для обеих сторон, и я… я не хотел навредить тебе еще больше. Ты пришел сюда за помощью, а не за тем, чтобы тебе накидывали еще пару-тройку психотравм. — Но ты ничего не накидал, хен. Никаких психотравм, никаких прочих травм. Ты помог мне, и помогаешь до сих, ты в курсе? — Да, — он кивает и сглатывает, перестав улыбаться. — Но я все еще боюсь, что… Джисон перебивает. — Минхо, — он снова зовет его по имени, и Минхо точно так же вздрагивает, смотря ему прямо в глаза, когда Джисон обхватывает его лицо и притягивает ближе, не давая взгляду бегать по сторонам. — Посмотри на меня. Вот этот Джисон, которого ты сейчас гладишь по щеке, похож на того Джисона, который утопал в соплях здесь несколько месяцев назад? — Нет. — А тот Джисон мог бы держать тебя так близко и не рассыпаться на части? — М… нет? — Вот именно, что нет, — Джисон улыбается, придвигаясь ближе и притягивая чужое лицо к себе, сталкиваясь носами — абсолютно специально. — Видишь? Я не жертва, хен. Ты проделал отличную работу по вытаскиванию облезшего котенка из лужи, но этот котенок уже вполне самостоятельно себя вылизывает. Понимаешь, о чем я? Я могу справиться с проблемами, и ко мне не нужно бежать с протянутыми руками, будто я упаду в любую секунду. А если и упаду? Какая разница! Ну да, поговнюсь, поваляюсь в дерьме, пореву в подушку, — но я выберусь. А знаешь, почему? Он затихает, переходя почти на шепот, когда Минхо прикрывает глаза и выдыхает через губы. Джисон чувствует такой трепет, что ахуеть можно. — Потому что ты подтолкнул меня в правильную сторону, — он и правда шепчет — неосознанно, — потому что в воздухе витает что-то такое хрупкое, и это так не хочется разрушить. Витает что-то из груди Минхо, и это что-то бережно ложится Джисону на язык, превращаясь в слова. — Ты дал мне повод понять, какой я придурок, и как много упускаю в жизни из-за собственной глупости и обид. Ты помирил меня с родителями, представляешь? — он хихикает, и Минхо вторит ему, тихонько шмыгнув. Джисон непроизвольно трется кончиком носа. — Я думал, что ты такой несгибаемый и сильный — и это, возможно, и было тем самым, чего ты боялся. Что я видел в тебе какой-то вечный оплот, корабль, который никогда и ни за что не потонет и на который можно запрыгнуть при любой опасности. А потом, когда я был в отпуске, — я хуй знает, почему решил тебе написать, но я это сделал, — ты сам показал мне свою человеческую сторону. И все. Образ всесильного Минхо-хена разлетелся в дребезги о твои тупые шутки. — У меня не тупые шутки, — Минхо смущенно отсмеивается и притворно возмущается, но кладет вторую ладонь Джисону на щеку, и они стоят, держа друг друга в объятиях. И Джисон ухмыляется. — Тупые, хен. Очень тупые. И знаешь, что самое ужасное? — он прикрывает глаза и снова трется о чужой нос, и ему слышится, будто в ответ раздается почти мурчащий звук, поэтому он снова шепчет в самые губы Минхо: — они пиздецки мне нравятся. И он слышит смех. Настоящий, искренний смех Минхо — обнаженный до неприличия, тонкий и звонкий, каким он еще ни разу не смеялся. Джисон не удерживается — мажет губами ему по носу, по смеющемуся рту, по скуле, случайно попадая на собственные пальцы, потому что от хохота Минхо весь ходуном ходит и прицелиться невозможно, но Джисон игриво-раздраженно шикает и снова целует его в щеку, прижимаясь плотнее, чувствуя тепло, исходящее от чужой груди. Господи, какой же хен теплый. — Но, знаешь, психолога я все-таки себе поищу другого, если он мне понадобится, — он хихикает, и Минхо открывает глаза, смотря на него с нежностью и укором. — Что? Не смотри так. Как я буду с тобой болячки перемывать, когда ты такой красивый сидишь и строишь из себя альфа-самца? — Кого-кого? — Кого слышал. Альфа-самца, — Джисон закапывается пальцами ему в волосы, наслаждаясь видом разомленного, растопленного Минхо, такого далекого от своего рабочего поведения. — Ты видел свои ноги? Я, когда пришел первый раз, представлял, как ты душишь меня этими бедрами в обтягивающих штанах. — Фу, Джисон, — он смухорчивается, но улыбка рвется наружу. — Правда БДСМ какой-то. — А по мне будто не видно, что я люблю пожестче. Чего ты ждал от меня? Ванильной нежнятины? Я не против попробовать, но я все еще хочу, чтобы ты нагнул меня раком. Минхо ехидно ухмыляется и прищуривается игриво: — А если это я хочу, чтобы ты нагнул меня раком? О. — О, — Джисон на секунду теряется, чувствуя, как таращатся его выпученные глаза. Минхо на это издевательски хихикает, но скромно — будто его подловили на чем-то потаенном и он собирается дать деру, и Джисон пресекают это слабую попытку побега: — с радостью. Но ты ведь не такой, как я, верно? Не даешь на первом свидании? Минхо стонет, закатывая глаза — и это так красиво. — Джисон, — он смеется и пихает его бедром. — Мы знакомы уже чертовых полгода. — Четыре месяца и двенадцать дней. Что? Я от балды сказал про дни, но четыре месяца — это точно. — Ты зря прибедняешься и строишь из себя черт знает кого. Оказывается, нахальный Джисони тот еще романтик. — Я не… — начинает Джисон, но его прерывает робкий стук в дверь, и он резво отпрыгивает, когда в кабинет стеснительно проглядывает голова незнакомой девушки. Ну, не совсем незнакомой — Джисон пару раз пересекался с ней в коридоре и понимает, что это клиентка Минхо. А еще понимает, что, кажется, он занимает чужое время, поэтому подхватывает с пола свой рюкзак и улыбается. — Простите, задержался. Уже ухожу. У двери он дает девушке проскользнуть внутрь, придерживая ей дверь, и та робко здоровается. Минхо тут же переключается на гостью, только на секунду кидая взгляд Джисону, которому страшно захотелось подразниться. Поэтому он, весь обвешанный пирсингом, татухами и тяжелой атрибутикой, в майке без рукавов, открывающей вид на смуглые мощные бицепсы и плечи — он знает, что они выглядят сексуально и эстетично; ему не раз об этом говорили, — весь в своем дерзком амплуа складывает пальцы сердечком и посылает Минхо воздушный поцелуй. Тот застывает на секунду с кривой улыбкой прям перед своим креслом, зависший в движении, и смущенно то ли отмахивается, то ли машет на прощание. Скорее всего — и то, и другое. Джисон точно не понял. Зато он понял, что разогнал в голове Минхо целое стадо тараканов, которые травили его своей гнилью и страхами. Может, ненадолго, и они снова соберутся в табун и расхерачат там все к чертовой матери — Минхо ведь человек, а людям такое свойственно, — но хотя бы сейчас в его мозгах расчистилось немножко места для себя, и он сможет поработать. Если, конечно, уберет с лица эту улыбку влюбленного придурка.***
Когда Джисон все-таки собирается с духом и поет Минхо свои песни, он боится так, будто его сейчас обвинят во всех грехах человечества, войнах и подорожании продуктов. Поэтому он поет с закрытыми глазами, жмуря веки до пляшущих цветных кругов, и пытается сделать так, чтобы дрожь в ногах не перебралась в гортань. Он поет песню, которую написал буквально пару месяцев назад — незадолго перед отпуском. Джисон назвал ее странным словом — hellevator, от слияния английских «Ад» и «лифт». Ну, игра слов. Типа «лифт из Ада» и все такое. Символично. Вроде бы. Джисон поет о том, что его жизнь висит на краю пропасти, и что он идет по темному тоннелю, противостоя этому суровому и жестокому дню. Поет о том, что молится, лишь бы устоять и спастись от недобрых взглядов, и о том, что он толкает себя вперед. Джисон потеет ладонями у Минхо в спальне, где на кровати, в остывшем смятом одеяле, калачиком свернулся Дуни, и сидит в одних домашних шортах рядом с замершим на спине Минхо, до боли в горле и легких вытягивая неебически высокую тональность о том, что он бешено хочет удрать, что его дорога проходит сквозь Ад, и что он поднимется на этом чертовом лифте в свой пентхаус. И когда он замолкает, он все еще боится открыть глаза, потому что тишина мертвая и плотная. Ему кажется, что он налажал везде, где можно — перепутал ноты, слова, и вообще песня вышла дерьмовая и слишком драматичная, — но чувствует, как его обнимают со спины так тепло и нежно, а целуют в висок так сладко и ободряюще, что глаза как-то сами собой мокнут от облегчения. Минхо говорит ему о том, что гордится им ужасно сильно, и у него дрожит голос. Он сцепляет руки у него на шее крепче, тычется носом Джисону в взмокший загривок — еще не остывший после потрясающего траха и заново увлажнившийся от нервов, — и Джисон ничего не может с собой поделать. Он плачет как маленькая девчонка. Минхо тоже плачет — тихо, только изредка всхлипывая, но портит атмосферу какими-то кринжовыми шутками, и Джисон не понимает, как можно быть таким понимающим. Он жмется спиной к голой теплой груди, стискивает руки, обвившие его шею, утыкается в них носом и смеется. И верит, что он и правда поднимется.
Примечания:
Саундтрек этой части понятен.
Спасибо бродячим детям за них и за 12 часов хеллевейтора на репите.
И вам спасибо, что вы тут.
