midnight oil

Spit in my face, my love, it won’t phase me. Spit in my face, my love, it won’t change me.

— Король Эйгон по крайней мере явился с предложением, — отрывисто и влажно шепелявил губами Боррос, хмуря брови; чуть не плевался от возмущения. Он затем показательно перевел взгляд на Эймонда, Люцерис повторил за ним. — Мои мечи и знамёна в обмен на свадьбу. Лицо Эймонда дышало злорадством, когда Люк задержал на нем взгляд на мгновение — более времени он уделять ему не станет. Особенно не когда тот стоит в своей горделивой позе с выставленной в сторону ногой и не сводит с него насмешливого взгляда, довольный своим маленьким большим актом мести. Словно не себе сделал хуже этим поступком. «Сколько минут ты выдержишь наедине с этой прелестницей, мой милый дядя?» — подумал Люцерис и внутренне усмехнулся. Принц изучающе вгляделся в лицо рядом стоящей с дядей невесты. Эймонд действительно больше ничего не пытался сделать, чтобы доказать состоятельность своего маленького торжества: даже не подошёл сколько-нибудь ближе к будущей супруге, не говоря уже о том, чтобы коснуться её. Между ним и ней около метра разряженного пространства, нетронутого ни единой эмоцией. В то время как между ними двоими — куда большее расстояние, испещренное пылкими взорами и горячим дыханием Таргариена. Люцериса такая халтура не впечатлила. Но впечатлила Флорис. Девушка действительно была красива. Красивее всех своих сестер по крайней мере. Но она юна, по мере взросления черты могут измениться, стать грубее или, наоборот, расплыться. Эймонд сам был круглолицым курчавым мальчишкой, а теперь лицо его заострилось; прямые, раскинутые по плечам волосы лоснились сталью; скулами он мог резать глотки врагов. По росту Люцерис с ним почти сравнялся, но все равно начинал переживать, что не успеет по итогу взять верх. Но это все, что он чувствовал, как бы дядя ни изголялся в попытках всколыхнуть в нем что-то иное. Нервные поглядывания Люцериса, у которого ровно так же, как у дяди, трепетали крылья носа от тяжёлого дыхания, были лишь частью представления, в котором Эймонд являлся благодарным, непритязательным зрителем, поглощавшим всё, что дают. Унылое зрелище бы вышло из их переглядок, если бы Люк не проявлял признаки притворной боязливости перед своим таким грозным родственником. Люцерис вернулся взглядом к угрюмой физиономии Борроса, который был непреклонен в своей ценовой политике на верность. Нынче по дешёвке можно отхватить, подумал Люк, при всем уважении к его дочерям. — Не задумывались ли вы, лорд Боррос, почему узурпатор прислал своего брата к вам? — Люцерис выждал, пока звук его голоса дойдет до Баратеона через весь зал или смысл слов до его усохших извилин. — Может, потому что решил, что ваше доверие проще всего купить? Дешевле всего? На вашем месте я бы нашел это оскорбительным. Люцерис мимолётно окинул взглядом стоящих в стороне дочерей Борроса, заприметя лёгкую тень улыбки на лице одной из них — Марис. Все остальные в положенном покорстве своем стояли неподвижно с нечитаемыми лицами. Люк не стал выдавать тайну довольно ухмыляющейся Марис и вновь обратился к Баратеону. — Но если вы продаете, то я покупаю, — непринужденно пожал он плечами, словно с вынужденной готовностью принимая верность Борроса. — Я ещё не принял решение, — строго сообщил лорд Штормового Предела, в сжатых кулаках сдерживая поднявшийся на защиту хрупкого эго гнев, в ответ на такой снисходительный тон мальчишки. — И кого же вы выберете из нас двоих, если мы оба можем предложить вам одно и то же? — задал принц резонный вопрос, словно ещё больше насмехаясь над Баратеоном, который со всей своей нелепой бравадой глядящего наперед правителя на самом деле был едва ли подготовлен к более чем одной фразе из уст презираемого им щенка. — Того, кто первее сдержит слово, — нашелся Боррос, но, судя по заглохшей в горле под конец фразе, и сам понял, что дал неверный ответ, который разобьют в момент. — Позвольте, это не совсем честно, если мы покинем этот холл в неведении... Думаю, все должно решиться здесь, — осторожно начал Люцерис, уже без насмешки, а рассудительно; внимательно выбирая тон голоса, потому что пора было заканчивать дразнить Борроса и вместе с ним Эймонда и начинать говорить о серьезных вещах. Он готовился идти дальше по сценарию, не забывая угрюмо поглядывать на дядю, который в свою очередь неутомимо сверлил его единственным глазом. — Допустим, мой дядя, принц Эймонд, в теории может быстрее добраться до дома, быстрее вернуться сюда в полной готовности... Тогда это соревнование в удачливости, раз ему повезло, что его дом находится ближе? — И затем со сдержанной любезностью обвел взглядом дочерей лорда. — Да и вашим дочерям понадобится время для подготовки. — Люцерис зазвучал твёрже, вернувшись к лицу собеседника: — Скорость не может быть единицей измерения верности слова. И спешка в таком деле ни к чему. Очередной насмешливый хмык со стороны. В этот раз Люцерис уделил дяде, так жаждущему внимания, чуть больше положенной ему секунды, чтобы заметить тонкие губы, растянутые в улыбке. В них читалась какая-то противоречивая по своей природе смесь ироничной насмешки и впечатленного одобрения. — Я не рассчитываю на вашу честь или чувство долга, — кивнул Люцерис Борросу, — но на вашу предусмотрительность и расчет. Всё-таки историю пишут победители... — С дерзкой решительностью слегка вскинув подборок, он тем не менее обратился мягким, почтительным взглядом к лорду Штормовых земель.— Какую из ваших дочерей вы мне предложите? — Остановись прямо здесь, — вдруг требовательно произнес Эймонд на валирийском. От звуков незнакомого языка Боррос вздрогнул, словно его разразило молнией, но свое негодование он вдавил в подлокотники каменного трона, куда уложил плотные руки. Никто не вверит свою преданность тому, кто так просто нарушает свои обещания и разрывает клятвы. Но Лорд Боррос не знал о помолвке Люка, а Эймонд не мог таким простым способом взять победу. Это было бы слишком жалко с его стороны — просто сообщить Баратеону о том, что Люцерис не волен жениться. Он, конечно, в таком случае выйдет из замка победителем как в борьбе своего брата с Рейнирой, так и в их собственной с Люком, но кривая ухмылка племянника впредь не даст забыть, кто кого обыграл на самом деле. И пусть Таргариен был убежден, что представление Люка скоро подойдёт к концу, потому что перейти эту черту ему будет не под силу, все же решил удостоить бастарда своим вниманием. Любезно оповещая, что высоко оценил смелые, но тщетные попытки заставить его поверить, что такая скорая помолвка Эймонда, ещё вчера не интересовавшегося ничем, кроме книг и мечей, не пробудила в маленьком тщедушном существе хоть какие-то чувства. Преисполнившийся странного восторга, Люцерис сглотнул, подготавливаясь к ответу. — Если тебя так тяготит мой союз с кем-то, дядя, — начал на валирийском Люцерис, не поворачивая головы и продолжая смотреть в сторону угрюмо ожидающего Борроса, — можешь прямо сейчас взять меня и увезти в Эссос. Я даже не окажу сопротивления. — Не хватало мне такого позора, — Эймонд хмыкнул, слегка скривив губы от такого возмутительного предложения. Будто его сколько-то интересует племянник в этом плане. Эймонду нужна только месть, но в данный момент ещё и присяга Баратеона, на которую Люцерис пришел сбивать цену, когда он почти доторговался. Таких наглецов не любит никто, а Эймонд и прежде, мягко говоря, лоялен к этому щенку не был. Вздумал играться здесь! — Принцы, не будете так милостивы говорить на общем языке, — подал учтивый голос Мейстер; Люк сфокусировал взгляд на Борросе и увидел, как тот раздулся от злости. Метал яростные взгляды от Таргариена к Велариону. Люк ничего не ответил Эймонду, кроме едва заметной усмешки, что выражала крайний скепсис относительно заверений дяди. И едва оформленную обиду... Разгоревшийся в глазах огонь предвещал торжество мести. Принц сделал шаг вперёд. — Ты этого не сделаешь, — вновь на их языке произнес Эймонд, своей напускной уверенностью одновременно кидая вызов и умоляя Люка оставаться на месте. — Наблюдай, дядя, — почти оскорбленно фыркнул он в ответ, довольно покосившись в его сторону. Ещё одна милостиво скинутая страждущему крупица внимания. Люцерис заметил в ярко освещённом молнией пространстве расширяющиеся ноздри, дернувшиеся в нерешительности уголки рта; то ли злорадную улыбку он пытался выдать, то ли сжать губы добела в угрожающем предупреждении о надвигающемся насилии. Но причинение боли ему, был уверен Люк, мало что изменит, и маска превосходства больше не сработает. Эймонд понимал, как жалко будет выглядеть, несмотря на то, что обычно его будто не заботило, что Люцерис ни одной из его натянутых на самодовольную физиономию ухмылок не верил. Таргариен ничего не мог предпринять, и никакой выпад не поменял бы ход игры, ему оставалось только сжимать руки в узел за спиной покрепче. Едва рот Люка раскрылся, звук сорвался с чужих губ. — Мне думается, — подала голос Марис, кажется, единственная из сестер, кто искренне забавлялась происходящим, — будет честно, если принц Люцерис сделает то же самое, что и принц Эймонд. — Люк небрежно мазнул взглядом в сторону Эймонда, который заметно напрягся. — Пусть поцелует каждую из нас и затем примет решение. — Марис! — буркнула рядом стоящая Кассандра и привлекла к себе по-злодейски игривый взгляд сестры, которая совершенно не стеснялась своего неприкрытого интереса к мужским делам. — Марис... — пролепетала поражённая Эллин, не поднимая взгляда от пола. Сестра следом взглянула и на неё, как бы вопрошая, что такого, собственно, в её предложении. Она не собиралась извиняться. Какой глупец купит товар без пробы? Она лично себя не считала товаром, но готова была стать самым искусным продавцом. «Какая беспардонная попытка казаться искушённым знатоком при отсутствии какого-либо опыта, дядюшка», — с лёгким налетом раздражения помыслил Люк, гораздо больше негодования выразив во взгляде, которым уставился на напряжённое лицо Эймонда. — О, так ты испробовал нектар их губ, дядя? — почти пропел на валирийском в контраст к своему убийственному взору юноша. Баратеон предупредительно прочистил горло. Но Люк продолжал: — Наверное, радостно вернуться в детские воспоминания? Когда выстроившиеся в ряд барышни, оплаченные Эйгоном, целовали твое нежное румяное личико. — Принцы! — взмолился мейстер. Его уже нехило так обдало жаром от рядом сидящего Борроса, которого распирало от любопытства и возмущения. Лицо Эймонда помрачнело. В иной ситуации Люк никогда бы не припомнил дяде один из худших дней в его жизни, травмирующем походе на Шёлковую улицу в день его рождения, о котором ему по секрету поведал Джейс, которому в свою очередь без особых переживаний о сохранности этой тайны поведал Эйгон. Какой в точности эффект произвела на Эймонда эта встреча со взрослой жизнью в тринадцать, Люк не знал, но по реакции дяди можно было понять, что ему не раз придётся пожалеть об упоминании этого дня. Но на войне все средства хороши, Люк подумает о своём поступке позже. Эймонд непременно заставит его пожалеть о своем поведении. — А много ты испробовал нектара своей невесты, мальчик? — Второй приступ кашля Баратеона, более продолжительный и глубокий, заставил Эймонда с неприкрытым раздражением метнуть взгляд на лорда. Но затем он опустил глаза, расслабив плечи и мягко усмехнувшись, и уже едва слышно пробормотал, будто стараясь скрыть сам факт продолжения диалога: — Не разочаруй трёх Штормов. Люцерис сделал лишь одно телодвижение — приосанился, а затем пробормотал лишь одно слово, в последний раз на валирийском: — Четырёх. Уму непостижимо! И без того острое лицо Эймонда вытянулось; он злобно выдвинул нижнюю челюсть и добела сжал губы. То было выражение крайнего возмущения такому невероятному нахальству бастарда. Это его невеста, его козырь... В конце концов, его единственный успешный ход за этот вечер: несмотря на то, что Люцерис не выглядел уязвленным, Эймонд знал, что племянника до глубины души задело. И в самую корку мозга впилось осознание, что Эймонд тоже может делать весомые ходы, что может съедать одну за другой его пешки, не подавившись. И эту саднящую боль, Эймонд был убежден, племянник пытался весь вечер прикрыть маской ироничного самодовольства. Люцерис сделал несколько шагов к Флорис, что смиренно сложила руки перед собой и боязливо хлопала своими большими глазами, смотря в упор на приближающего принца. Когда она решила все же попросить помощи у жениха, обратившись к нему лишь только взглядом, тот уже тем же способом требовал каких-то действий от её отца. Баратеон наконец не выдержал и подскочил с трона. — Наглый мальчишка!.. — Отец, — прервала его Марис, — ты ведь ещё не выбрал никого из принцев. — Боррос медленно перевел взгляд на дочь, нехотя оторвавшись от непроницаемого лица Люка и белеющего в исступлении рядом с ним Эймонда. — Ты имеешь привилегию — выбирать из всего предложенного. Так почему принцы должны лишаться этого? — Марис и Люк на секунду встретились взглядами, когда последний заинтересованно обернулся. — У них есть такое же право — выбирать из всех нас. Прошу заметить, что фактически Флорис всё ещё только наша сестра и твоя дочь, никому здесь она пока никем не приходится. Но едва сдерживающий себя мужчина по-настоящему пришел в замешательство, только когда заговорила его старшая. — Сестра справедлива в этом замечании, — голос Кассандры звучал глухо и гортанно, словно ей не хотелось высказываться и её заставили сообщить свою точку зрения на этот счёт. Боррос не мог и догадываться, что его гордость — старшая дочка, имела свои неподобающие для леди увлечения. То был секрет, который для неё хранила Марис, потребовавшая скромную плату за молчание — непременно поддерживать всякую произнесённую ею объективно логичную мысль. С мужчинами при дворе, которые пытались затыкать её, выстраивая аргументацию на том, что здравость и глубина суждений напрямую связана с причиндалами между ног, Марис справлялась. С отцом было сложнее, так что девушке требовалась хоть какая-то поддержка в спорах с ним. Не успел Боррос опомниться, чтобы сообразить на лице хоть какую-то реакцию на такое казавшееся сговором выступление дочерей, как голос подала Флорис. — При всем уважении к вашему праву ввиду предложения моего отца, я откажусь. Я свой выбор сделала, — она вскинула голову, повернувшись к Эймонду, чтобы натолкнуться на его острый взгляд, едва ли выражающий благодарность за такую смелость. — Принесенная мною негласная клятва... — Она внимательно смотрела в глаза Люцериса и находила там понимание. — Грош цена тогда будет такой ветреной девушке, как я. Люцерис с учтивой улыбкой дослушал Флорис, которая в подтверждение своей решимости по окончании сжала губы в тонкую полоску. Его рука скользнула к её запястью. Люк с достоинством принял отказ девушки, напоследок оставив лёгкий поцелуй на её руке, и скрежет зубов Эймонда своими вибрациями удерживал своды зала, над которым свирепствовала безжалостная буря. Юный лорд Веларион медленно проследовал через центр холла к остальным трем сестрам. Испепеляющий взгляд вслед ему был почти ощутим. — Осторожнее, племянник, — угрожающе процедил Таргариен. В голосе — ни мольбы, ни торга, только обжигающая угроза. Но он уже понял, насколько далеко Люк готов зайти. — Будь осторожнее, мальчик, — предварительно злобно зыркнув в сторону Эймонда, который продолжал использовать валирийский, пригрозил Боррос Люку и медленно опустился на холодный камень. — Здесь тебе не фестиваль рыночных девок. — Он предупреждал, что после этого шага выбор уже точно придётся сделать, а просто уйти, получив поцелуй каждой из Штормов, не получится. По крайней мере целым. Люцерис встал напротив Эллин, так, чтобы мог боковым зрением хоть немного наблюдать реакцию драгоценного дяди. Слегка придержав ее за плечи, Люк ожидал. И Эллин робко наклонилась, отрывисто коснулась его щеки, а затем с детским задором дернула пальцем о его каштановый локон у лба, видимо, решив, что теперь у них уже достаточно близкие для этого отношения. Люцерис на это только умиленно улыбнулся и шагнул к Марис. Вторая по старшинству сестра непродолжительно вглядывалась в лицо принца с едва проглядываемой ухмылкой, будто что-то пытаясь донести без слов. Справа Люцерис ощущал на них осуждающий взгляд Кассандры. Слева... Чтобы разглядеть выражение лица Эймонда, теперь нужно было поворачивать голову, а не просто коситься. В этом плане Люку не повезло, но повезло Марис, которая почему-то откровенно вызывающе посмотрела в сторону Таргариена. А затем притянула лицо Люка к своему и припала к его губам. Несколько поспешных шагов, непреднамеренно сделанных навстречу происходящему беспределу — и негодующий Эймонд тут же замер, осознав, какая это бестолковая реакция. Теперь Люк мог четко видеть дядю боковым зрением. Он смотрел на него непрерывно все те долгие мгновения, что Марис беззастенчиво целовала его, уже пробираясь своим языком к его. Эймонду только оставалось с каменным лицом наблюдать, выдыхая ярость через нос. Вглядываться единственным глазом в глаз Люка, в котором буйно плескалась злорадная насмешка. «Это твое наказание, дядя, прими его достойно», — упиваясь очевидной победой в этом раунде, думал Люцерис, мысленно благодаря девушку за такое изумительное чувство юмора и любовь к психологическому насилию. Хотя он и не до конца понимал её мотиваций. — Марис! — громогласно раздался голос Борроса. И девушка тут же отпряла, сжимая губы и едва сдерживая довольную улыбку. На отца она смотреть не смела, но и Люк ей больше не был интересен. Другое дело — бедняжка Эймонд! Да только он был слишком увлечен наблюдением за племянником, чтобы заметить её взгляд. — Хватит! Кассандра смеряющим взглядом оглядела отца, обозначая, что намерена закончить свое дело. А затем со всей гордостью и упрямством притянула Люка, так же нежно обхватив его лицо, как Марис, коснулась губами лба и приветливо улыбнулась после. Люцерис даже немного смутился. Кассандра была самой старшей и выглядела довольно взросло. В её глазах было полно материнской нежности и какой-то устыживающей осознанности, это то, что Люк не ожидал встретить, отправляясь в Штормовой предел с маленьким злобным планом. — Довольно этого вздора! — прорычал Боррос в нетерпении. — Какую из предложенных рук ты выбираешь? Эймонд вторил более мягким тоном, крайне мягким. — Да, какую… мой лорд Стронг? Эти слова Эймонд произнес на общем языке. Кажется, дядя осмелел, позволив себе назвать его словом, что наравне с оскорблением, которое тот лично вкладывал в него, обозначало и весьма унизительное предположение о незаконности его нахождения здесь как посла Королевы. Подвергало всю его жизнь опасности. Но с губ Эймонда оно слетело так ненавязчиво и легко, что томившаяся все это время буря всколыхнула все внутри Люцериса с невероятной силой и едва не вырвалась наружу. Он сделал несколько резких шагов в сторону Таргариена, угрожающих шагов, но сдержанных и стройных. Ему удавалось контролировать свои эмоции лучше дражайшего родственника. — Повтори, что ты сказал, дядя? Наконец-то Боррос мог вдоволь насладиться вечно укрывающимся от него представлением: то дочки сговорились о чем-то своём, то эти двое говорят на незнакомом ему наречии. Теперь все было понятно; лорд Штормового Предела собирался некоторое время наблюдать, сдержавшись от того, чтобы податься чуть вперёд. До тех пор, пока кто-то из них не обнажит сталь, тогда он обоих попросит на выход. Конечно, не хотелось выходить из этой истории не солоно хлебавши, но если в его зале прольётся кровь, ему даже нейтралитета не видать, не говоря уже о чьих-то предложениях. — Не думал, что у тебя так туго со слухом в столь юном возрасте. — Слух у меня обычный, не такой острый, как твое зрение, конечно… — Эймонд коротко закатил глаз, не оценив такой далёкий от искусного способ задеть, и на мгновение отвернул голову в сторону. — Стало быть, твой лорд, м? — К сожалению, твое бастардство не отменяет нашей кровной связи через твою мать, — вполголоса недовольно отметил Эймонд, когда Люцерис приблизился ещё. И положил руку на рукоять меча, висящего на поясе. Эймонд заметил это. — У меня есть более подходящий инструмент. Люцерис усмехнулся. — Инструмент для чего? — Для возврата долга. — Ты все об этом, — Люк довольно осклабился, выдыхая насмешку, и обратился взглядом к смиренно стоящей за спиной дяди Флорис, ища поддержки, но та не выражала никакой эмоции, однако, внимательно наблюдая за Эймондом. Между ними пара метров воздуха, но Люцерис мог поклясться, что чувствовал гневное дыхание дядюшки на своем лице, и был уверен, что тот тоже чувствовал отнюдь не весенний ласковый бриз на своей коже... если бы мог почувствовать. Когда рука Эймонда резко скользнула к поясу, Люк невольно вздрогнул. Но тот не успел обнажить оружие. — Довольно, — безапелляционный бесстрастный тон. Кажется, Боррос изрядно утомился. Дядя никогда бы и не решился на атаку — кишка тонка, и все же почему-то Люк вздрогнул. Собственное поведение поразило принца, но он решил впасть в глубокие раздумья чуть позже. Сейчас нужно было как-то осадить Эймонда, довольно расплывшегося от полученной реакции племянника. — Буря разыгралась не на шутку... — пробормотала Эллин, смотря перед собой. Все присутствующие в холле обратили на неё заинтересованные взгляды. — Принцам не добраться невредимыми домой. — Эллин, добрая душа! — как по заданному времени, тут же воскликнула Марис, едва сестра сомкнула губы. И снисходительно приобняла ту за плечи, как будто пытаясь упросить больше не произносить своих мыслей вслух. — Это верно, — в задумчивости Баратеон перевел взгляд от дочери на принцев. — Вам стоит заночевать в моем замке, а по утру отравляться домой. С ответами для своих брата и матери. — Пока Эймонду наскучило глазеть на Лорда, он снова вперился глазом в кудрявый затылок племянника. Люк же смотрел на Марис, которая светилась от счастья, поглаживая сестру по голове, будто нахваливая за что-то. — У меня будет время принять решение. И у вас оно будет тоже, — добавил он сурово, предупреждающе. Люк метнул ещё один, последний взгляд на Эймонда, укоряя его в чем-то со всей возможной красноречивостью, на которую был способен. Эймонду только оставалось гадать, из-за чего конкретно тот в данный момент взбешён, и прикрываться лукавой улыбочкой. Пусть ненавистная физиономия племянника скривилась так, будто Боррос предложил ему ночевать в свинарнике, Эймонда, как ни странно, захватила мысль, что они проведут эту ночь в Штормовом Пределе. Эймонд отказался от ванны. И с чувством превосходства отметил в мыслях, что скорее всего его субтильный племянник не раздумывая согласился понежиться в горячей воде. Этот недотёпа, каким бы важным ни пытался себя представить, со стопроцентной вероятностью не был приспособлен к суровым условиям, обитая подле маминой юбки столько лет в безмятежной, умиротворяющей атмосфере Драконьего Камня. Пока в Королевской Гавани кипела жизнь. Пока Эймонд, не жалея себя, тренировался и наращивал не только мышцы, но и знания об этом мире, чтобы в следующую их встречу уже быть готовым ко всему. К внезапной атаке, к холодности близких, к кричащей несправедливости. Чему, интересно, научился этот ублюдок? Дразнить лордов и развязно вылизывать рты девиц? Такого только послом лжекоролевы и отправлять, на большее он способен не был. От мыслей Эймонда отвлекла раскрывшаяся от резкого порыва ветра створка, задребезжавшая будто с новой силой. Только теперь он заметил, с какой силой сжаты его руки в замке. И как непозволительно много на единицу времени в его голове мелькает имя Люцериса. Все это время он потупленно смотрел в пол, усевшись на край постели и уперев локти в колени, и невесть сколько буря колыхала шторку и заливала воду на подоконник. Таргариен прошел к окну, медленно поднявшись и все ещё пребывая в лёгкой задумчивости, — теперь о том, как же много мыслей он посвящает ненавистной смазливой мордашке второй Отрады Королевства. Что мыслям! — он и ценнейшее время вживую тратит неоправданно много из-за этого бастарда. Стоило подрезать ему его острый язык, и плевать, что кровь прольётся в залах этого чистоплюя Баратеона. Возможно, надо было организовать эту встречу раньше, говорить с Борросом убедительнее. Возможно, использовать игру ублюдка против него и все же обратить внимание безмозглого Борроса на то, каким вызывающим было его поведение. Но какого-то Неведомого Четыре Шторма параллельно вели свою игру и неосознанно подыгрывали Стронгу. А может, осознанно. Или просто веселились? Или стоило сообщить, что бастард уже помолвлен? Стоило сделать хоть что-то... Но почему-то Эймонд терял время, с волнительным интересом наблюдая за выродком, пока каждая минута на счету. Эйгон доверил ему заиметь в их рядах такого важного союзника, а он теперь оказался в том положении, где от него ничего не зависит. Утром Боррос даст свой ответ — и ничего уже не получится изменить. Эймонд лениво сфокусировал взгляд на все ещё колыхающейся створке, потянулся через глубокий подоконник, уперевшись одной рукой, и с силой захлопнул окно другой. Ладони теперь были влажными. Большая буря за окном отражалась в маленькой лужице на каменной поверхности подоконника. В дверь постучали. Но ответа дожидаться не стали, так что как только Эймонд повернулся, в комнату уже полностью вошла младшая дочь Баратеона. Та, что Эймонд выбрал себе в жены. — Мой принц, — как бы в извинении поклонилась она, но в голосе и при сильном желании нельзя было расслышать раскаяние. Девушка прикрыла за собой дверь одной рукой, не оборачиваясь. — Вам не спится? Эймонд остался стоять на месте, выжидающе, сдерживаясь, чтобы не подать возмущённого голоса. Не сказать, что её визит разгневал его или её компания раздражала, но ему сейчас некогда было обмениваться любезностями. Стоило посвятить время Люку... Точнее размышлениям о том, как выставить племянника в дурном свете за то время, что осталось в его распоряжении. Да, вероятность успеха даже при наличии какой-либо идеи была почти равна нуля, но именно поэтому ему сейчас было не до полночных бесед с будущей, если боги позволят, женой. — Я не собирался спать. — О, вы часто практикуете такое? — улыбнулась Флорис, намекая на их совместные в будущем ночи. — Нам будет непросто прийти к компромиссу. И в его взгляде, даже при плохом освещении, Флорис увидела опасения и таящую на глазах веру в благополучный исход. Несколькими поспешными, но стройными шагами она оказалась возле него, у окна. — Не переживайте, мой принц, — Флорис сочувственно заглянула ему в глаза, — отец обязательно примет решение в нашу пользу. В нашу. Немного ранее девушка стояла возле него, не молвя ни слова, позже вовсе за его спиной — смиренно опустив голову. За все это время говорила только с Люцерисом. И вдруг стоит в гостевых покоях в опасной близости к его лицу, смотря так искренне и чувственно — это ощущалось крайне странно. Может, даже настораживало. Но с таким миловидным лицом никак не вязались хитрость ума и коварные идеи любого толка. — Я в это верю, — все так же сдержанно отвечал Эймонд без намека на потепление. И добавил: — Моя леди. — Я буду вашей, если вы останетесь верны своему решению. — Она вдруг потянула руки, но не коснулась ещё влажных ладоней. Флорис мягко обхватила и нежно погладила большими пальцами внутреннюю часть запястий, там, где просвечивали вены. Эймонд бы мог смутиться такому внезапному жесту, если бы усиленно не раздумывал, что это могло означать. В его взгляде ожидаемо возник немой вопрос. — Мой отец не зря сказал, что этой ночью и вы сделаете выбор. Я только прошу вас не передумать. — С чего мне менять мое решение? — Не знаю, — пожала она плечами, опустив взгляд. — Мои сестры могли оскорбиться, а могли пожелать переубедить вас. — Мне стоит их ожидать? — бесстрастно поинтересовался Эймонд, испытывая странное волнение. Ему действительно не нужны были гости этой ночью, ему хотелось покоя. Хотя сложно было допроситься его у бесконечно метающихся в голове мыслей. — Не знаю, — в той же манере, что и первый раз, повторила она. — Вы ведь понимаете, почему выбрали меня? Вас удовлетворил мой поцелуй? Поразила моя красота? — Флорис называла свои достоинства, но без доли положенного подобным фразам самодовольства, просто как факты. И в глазах Эймонда не находила нужных ей ответов. — В любом случае, цвести я начну позже всех. И это, может быть, заставит вас передумать, — девушка едва заметно надула губы и тут же улыбнулась. На лице Эймонда отобразилась необходимая ей уверенность. — Мне пригляделись вы, миледи, — строго сообщил Эймонд, желая поскорее закончить этот разговор. И чтобы Флорис убрала руки с его запястий. — И терпению я научен. — Я безумно рада слышать это, — ещё ярче заулыбалась Флорис. При всех распирающих её чувствах, девушка сохраняла выдержку, не переходила черту. И вскоре она выпустила его из своего странного нежного плена, поспешила к двери и только напоследок оглянулась через плечо, все ещё сияя от радости. — Спокойной ночи, мой принц. Эймонд проводил её ничего не выражающим взглядом. К носу плавно подкрался резкий, но приятный запах. Эймонд поднес запястье к лицу и вдохнул аромат. На коже остались следы какого-то масла. Напряжение в мышцах расплылось приятной усталостью в обволакивающей теплоте воды. В тусклом освещении над непроглядной гладью струился в причудливых завитках пар, поднимаясь выше и лишаясь своих четко очерченных форм. Люцерис погрузился в купальню всем телом, с головой, чувствуя, как горячая вода наполняет силой и вместе с тем расслабляет до крайней степени лени. Вынырнув, он откинул голову; вода всколыхнулась и мелко захлюпала о бортики. Люк блаженно прикрыл глаза и почувствовал прикосновение руки к волосам на затылке. Первой реакцией было метнуться в сторону от источника потенциальной угрозы и как минимум хотя бы развернуться; способы защиты и атаки подлежали рассмотрению позже. Так что он в секунду оказался посреди ванны и, нахмурившись, метнул острый взгляд... на Эллин. Девушка, присев у того края ванны, где только что был Люк, удивлённо хлопала глазами с невинной улыбкой. — Я не хотела вас напугать. — Да, я понимаю, — оторопело проговорил Люк, подплывая чуть ближе, чтобы не оскорбить леди. — Вы не спите в такой поздний час? — Люк приблизился на расстояние вытянутой руки, этой самой рукой уперевшись о борт купальни. Эллин беззаботно пожала плечами и присела прямо на влажный каменный пол, согнув ноги в коленях и обвив их руками. — Мне всегда не спится в особенно сильные бури. — Бродить по замку — не лучшее решение, — улыбнулся ей Люк. — Может, слуги найдут для вас какой-нибудь успокаивающий отвар? — Находиться в такой уединенной обстановке с девушкой, будучи полностью раздетым, пусть и удачно укрытым водой от чрезмерно любознательного взгляда Эллин, крайне нервировало. Но он старался оставаться любезным, рассчитывая, что она уловит посыл его беспокойно скользящих по всему помещению взглядов, будто в поисках отхода. Люк даже не сделал выбор в её пользу, что могло сподвигнуть её явиться сюда? И в ту же минуту он понял. — Мой лорд, — пролепетала Эллин, требовательно заглянув в его лицо с невинным детским любопытством, однако, за отказ в удовлетворении которого, как правило, грозила истерика, — кого вы возьмёте в жены, если отец выберет вас? Да, недолго думая, она спросила в лоб. Люк, честно говоря, даже не успел рассмотреть тот вариант, что ему придется отвечать на подобный вопрос; все это время принц прокручивал в голове раз за разом сцену в холле, разыгравшуюся между ним и Эймондом. Так что и не набросал примерный список оптимальных ответов и «за» и «против» к ним. Да и кто бы мог подумать, что сестры сами решат наведаться к нему? — Это могло бы быть самым сложным решением за всю мою недолгую жизнь, — учтиво начал он, — но я оставлю все на волю богов. Если ваш отец выберет доверить мне одну из своих дочерей, то и сам примет решение какую из них. — У вас очень красивая голова, — впечатленно вздохнула девушка. Но вскоре Люк понял, что эта странная фраза не подразумевала похвалу его смиренности мышления или мудрости. Эллин завороженно глядела чуть выше уровня его глаз, на темные, влажные кудри. — Я была бы рада, будь это я. — Я тоже, несомненно, был бы рад, — выдавил из себя необходимую любезность подуставший от компании такой по-детски непосредственной Эллин. К разочарованию Люцериса, после Эллин продолжила сидеть, молча разглядывая его волосы, лицо, спускаясь к ключицам — единственное, что не прикрывала вода. И, будто особо не заинтересованная, пыталась заглянуть в темноту водной толщи. Люк, не выдержав, решил одарить её необремененное понятиями о приличиях сознание вежливым намеком: — Я бы хотел закончить принимать ванну. — О, конечно, — спохватилась Эллин, будто пробудилась ото сна, подскочила, но замерла на полуобороте и опустила взгляд. Облегчённый вздох юноши так же замер на полпути. — Я только хотела уточнить: достаточно ли я приложила усилий... или их никогда не будет достаточно? Сложно было противостоять позывам распаренного тела, потерявшего всякий тонус, просто промолчать. Но зудящая искра любопытства, пробивающаяся сквозь плотную завесу разомлевшего сознания, заставила его допустить, что девушка, возможно, говорит о чем-то важном для него. — Что вы имеете в виду, миледи? — лениво пролепетал Люк, уронив голову к плечу. — Мне показалось, что вас совсем не взволновали девичьи поцелуи, — она в задумчивости склонила голову на бок, словно подражая собеседнику. — Или это из-за погоды вы были так напряжены? — Несмотря на сосредоточенный на нем взгляд, создавалось впечатление, что в этот самый момент в голове у неё происходили шумные дискуссии, в процессе которых находились ответы на её же собственные вопросы, и в участии кого-то ещё в этих диалогах не было нужды. — Наверное, у всех мальчишек любого возраста одно на уме! Вам только драки подавай и грозные переглядки. — Эллин задумчиво подняла глаза к потолку, поднеся палец к губам, и размышляла вслух: — Поэтому никакая сладость губ не может отвлечь вас от мыслей о дяде... Утомлённого Люка в целом все устраивало, он уже едва улавливал, о чем там бормотала сама с собой юная леди, только, сонно щурясь, слабо кивал в подтверждение. Чтобы она скорее удовлетворилась своими собственными умозаключениями и на радостях покинула его. Звук её голоса постепенно стих. Эллин исчезла так же быстро и неожиданно, как и появилась. Люцерис опустил взгляд от арки, в которую резво проскочила девушка, тряхнул головой, будто ему тоже требовалось пробудиться и скинуть пелену от странного сна, и вновь погрузился в воду с головой. Следующей нарушительницей его покоя стала Кассандра. Без стука девушка скользнула в комнату так тихо и плавно, что Эймонд вздрогнул, вынужденно вынырнув из поглощающих его мыслей, когда слишком поздно заметил приближающуюся фигуру. Он за это время успел улечься на кровать в сапогах, уложив ноги на изножье. Сна, конечно, не было ни в одном глазу. Сложив руки на груди, Эймонд всматривался в темное дерево навеса над головой, словно пытался разглядеть в нем нужные ему ответы... И вдруг пришлось подорваться с постели, встречая одну из Штормов. Кассандра загадочно оглядывая принца и не произнося ни слова, припала плечом к витому столбику балдахина. В этом действии не было и грамма кокетства. Девушка выглядела серьезно, как деловито оценивающий товар купец. Она затем коротко набрала воздух в лёгкие, словно подытоживая, и присела на край кровати. Эймонд, стоя напротив, изучающе осматривал её и удивлялся тому, как оставался спокоен. — Эймонд, — бесстрашно обратилась она к принцу, — вы неважно выглядите. Невероятная проницательность и прямота. Кэсс наконец заговорила, но цели такого её поведения и собственно визита не стали яснее. — Не могу уснуть, — настороженно прокомментировал юноша, пристально наблюдая, как Кассандра разглаживает несуществующие складки на платье. Это, однако, не походило на проявление волнения. — А вы хотите? — То ли она любезно предлагала ему успокоительный отвар, то ли язвительно в чем-то уличала. — Я могла бы принести вам чай. — Всё-таки отвар. — Но он вряд ли уймет ваше возбуждение. — Или нет. — Флорис, негодяйка, — Кассандра беззлобно пробормотала и попросила у принца права коснуться его руки. Эймонд, пребывая в несвойственной ему заинтересованности, не выразил протеста, так что Кэсс приняла это за согласие. Рука девушки притянула к лицу запястье Таргариена. На оголившуюся из-за натянутого рукава кожу упал робкий взгляд. Масло поблескивало в свете грозовых вспышек. — Ночная фиалка, — заключила Кассандра. — Феромон. — Для подстраховки. — Кассандра не одобряла, но попыталась оправдать сестру. — Боится, что чей-то ещё прелестный лик лишит вас сна. Кассандру приятно удивило, что Эймонд не пришел в ярость от этой новости. Всё-таки видя его неуравновешенность во время встречи, можно было сделать неверный вывод о его характере. Но девушка не думала, что ошиблась. В этой комнате не хватало того решающего элемента, что пробуждал в юном принце такие противоречивые чувства. Здесь не было Люцериса Велариона. Но, кажется, исчезая из виду, юный бастард никогда не покидал мыслей Таргариена, так что тот казался крайне отрешённым ко всей мелькающей вокруг информации. Средоточие мыслительных процессов сформировалось в образ кудрявого мальчишки. — Сестра отчасти верит в магические свойства масел, думает, что сердце будет сильнее биться лишь для той, кто нанес его. Мечтательная Флорис, — сочувственно вздохнула Кэсс. — Но правда в том, что масло просто возбуждает чувства, независимо от того, кто находится рядом… — Вы опасаетесь? — слегка ухмыльнулся Эймонд. — Напротив, — слабо растянула она губы в улыбке. — Но думаю, опасаться нужно вам. Как я успела понять, я вас категорически не привлекаю. — Кэсс не требовала этим заявлением извинений, а как будто действительно сочувствовала Эймонду, которому потенциально грозил контакт с не милой его сердцу леди. — Но заметьте: я самая выгодная партия. И ведь у нас с вами на носу не война предпочтений и эмоций, а огня и крови. — Война — это всегда дело эмоций, — не согласился Эймонд, наконец слегка расслабив плечи и уперевшись на одну из ног. Садиться рядом с девушкой Эймонд крайне не желал. И был рад, что смог найти более располагающую к доверительному разговору позицию. Ощущение было такое, словно Кассандра могла поглотить всё его существо волной затаившейся до поры бури, как только он приблизится. — Брачный союз со вторым сыном почившего Короля, конечно, просто валюта для покупки знамен моего отца, — вкрадчиво начала девушка. — Но на войне происходит многое... Солдаты умирают, короли гибнут жертвами своего упрямства и постыдной недальнозоркости, полагая, что в военное время круг их врагов сужается только до одного человека, с кем война собственно и ведётся. Наивно веря, что угроза исходит только от меча и огня. — Эймонд смотрел на нее терпеливо, не выказывая никаких эмоций, будто всерьез раздумывал над ещё несформированным предложением. — Гибнут и враги. И их наследники. Хорошо, когда у неслучившегося короля имеются братья, подготовленные к тому, чтобы занять пустующее место. В ответ на её разумные изречения, Эймонд только коротко хмыкнул, чуть дернув уголком рта в мимолётной усмешке. Он оценил её амбициозность, но это все, что он мог предложить. — Я верю, что государством должен управлять мужчина. — При умелых и ненавязчивых подсказках женщины? — Вами я бы не рискнула помыкать, — в порыве бьющейся в предсмертных конвульсиях надежды, решила сообщить она. Кассандра уже убедилась, что Эймонд, руководимый не истинными принципами, но из нелепого чувства долга, не изменит свое решение, как бы она ни расписывала выгоду именно их союза. Так что решила заняться не менее важным вопросом. — Вы, кажется, в этой войне эмоций выступаете как искушённый знаток. Её ехидная улыбка, легко укрывшаяся в тени опущенной головы, ничего не сказала Эймонду. Слишком внезапно девушка прекратила переговоры и заговорила о чем-то другом, Эймонду не дано было так быстро сообразить, во что та решила поиграть теперь. Так что парень решил продолжить говорить всю на ту же тему: — При всем уважении, миледи, но даже узнай я вас получше, не стал бы менять решение. — Вам для брака, стало быть, необходимо узнать человека? Неужто полюбить его? — она подняла восхищенно-усмешливый взгляд на Эймонда, что резко нахмурился от таких её предположений. О любви он бы не стал с ней говорить. — Романтично, но очень бестолково. Я никогда не выйду замуж за того, кого люблю. Не в этом мире. Я храню свое сердце много дальше от двора и чужих, жадных глаз. Не знала, что и у вас оно такое трепетное. — Значит, у вас уже имеется местный крестьянский мальчик для души, а мне вы предлагаете такую незавидную учесть — возлечь с вами ради потомства. Кассандра беззлобно хохотнула. — А что же в этой участи незавидного? Вы тоже будете вольны посещать своего мальчика... — Кэсс добавила уточнение цитатой из речи собеседника: — Для души. О чем она тут толкует несколько реплик подряд? Как бы он ни старался вернуть тему разговора, который было начинал ему нравиться, в изначальное русло, девушка все уводила в сторону. Но Эймонд не понимал сути её сквозящих ехидной иронией речей, а значит, ему уже не нравилась эта беседа. Кассандра медленно поднялась, не разрывая зрительного контакта, и приблизилась к Эймонду, что стоял тут все это время, почти не двигаясь. Но теперь он безотчетно ступил одной ногой назад, будто уже ожидая атаки. Кэсс, впрочем, атаковать не собиралась. Пронзительно заглянула глаза, сложив руки перед собой. — Эта война действительно ваша. При всей своей показной хладнокровности, вы были слишком очевидны сегодня... Я бы могла предположить, что это частая практика, но, честно говоря, никак не смею сделать такие выводы. — Её многочисленные выводы ему порядком поднадоели. Это уже вовсе было похоже на монолог; Эймонду не требовалось даже открывать рта, Кассандра чувствовала себя прекрасно и так. — То, что вас не волновали чужие осуждающие взгляды, о многом говорит. Сорвались, не иначе. Откровенно злорадствующий, сверкающий высокомерной убежденностью в своей правоте взгляд развязал ему руки и позволил быть столь же откровенным. — Я могу сорваться ещё раз. Сорвался! Кто дал ей право делать о нем какие-то выводы, особенно по результатам игры, в которую они с племянником взаимно играли. В конце концов, это их личная вражда. И представление, к которому даже в качестве наблюдателя не допускаются чужаки. Особенно те, что любят пристально приглядываться и исключительно неверно трактовать те или иные реакции. Да ещё и с такой самонадеянностью заявлять о своих суждениях, и пытаясь переубедить, будто доказывая ему самому, что он себя совсем не знает. У Кассандры выходило изображать невозмутимость в разы лучше, чем у него, пришлось неохотно признать. Предположение о том, что она и не изображала, вовсе угнетало. И, к счастью, девушка ничего не ответила на пустую угрозу принца. Задержала на нем многозначительный взгляд, а затем с достоинством, неспешно, так, будто это не её отсюда попросили, а она сама оказала услугу, прошагала за дверь. А мысли Таргариена снова были вольны вернуться к племяннику.