midnight oil

— Вы предлагаете мне быть вашим осеменителем и не более? — сдержанно засмеялся Люк, не воспринимая всерьёз такое честное предложение Кассандры и оттого почувствовав, что может рядом с ней использовать не самые приятные слуху леди слова. У неё явно было все хорошо с чувством юмора. В ответ одна из Штормов сдержанно хихикнула тоже. Конечно же, как кандидата она его никогда не рассматривала, но с чего-то разговор следовало начать. Люк все же посчитал нужным добавить: — Я верю в победу нашей стороны, смещать свою мать не планирую, а после неё трон унаследует брат. Так что вам со мной нечего ловить. Кассандра усмехнулась с шутливой досадой: — Жаль, что не ваш брат сегодня нанес визит. — Чтобы вас утешить, скажу, что у Джекейриса достаточно четкие взгляды насчет управления государством. — И выразительно пояснил: — Непоколебимые. Ей понравилось, что Люк ни слова не сказал о том, насколько ведомым или нет являлся он сам, первым делом решив защитить брата. — Вами бы я не стала помыкать, — между прочим сообщила она. — Потому что я слишком умён или слишком туп, чтобы понять ваши намеки? Кассандра остановила шаг и посмотрела на него сквозь прищуренные глаза. Люк смело встретил её взгляд. Кажется, ответа у девушки не было, но она быстро нашлась. — Я, определенно, вас не впечатлила своим целомудренным поцелуем в лоб. Может, на правах точно не претендующей на ваше сердце могу знать, к кому вы склоняетесь? — ненастойчиво поинтересовалась девушка с серьезным лицом. Но Люк продолжал веселиться, несмотря на переменившееся настроение собеседницы. — Раз уж вы убеждены, что ваш поцелуй меня не впечатлил, не иначе, как обладаете даром чтения мыслей. Не составит труда догадаться, о ком мои мысли сейчас. — О, принц, вам мои догадки не понравятся, — это прозвучало даже как-то угрожающе, но тень улыбки мелькнула на мгновение на её лице, и только начинающая зарождаться тревога юноши испарилась. — Своего ненавистного родственника вы уже сегодня впечатлили... — в ироничной манере рассуждала она вслух, склонив голову вбок. — Так что даже ума не приложу, кого вы выберете для брачного союза, чтобы поразить Эймонда ещё сильнее. И есть ли в вас по-прежнему это стремление после сегодняшней очевидной победы. Во-первых, совершенство — не предел, и он никогда не будет удовлетворен этим нарочито надменным взглядом дяди, когда тот явно находится в уязвимой позиции, но слишком боится признать всем и так очевидное. А во-вторых, не пытался он вовсе впечатлить Эймонда! Все просто сложилось само собой, как нельзя удачно, так что было грех не воспользоваться. Что там мог и подумал Эймонд было не так значимо, как то, что Люцерис был на шаг ближе к своей цели. — Людям не к лицу такая ничем не подкреплённая вера в свою правоту, но вам почему-то идёт… — ехидно произнес в тон. — Вашему серьезному облику это придает немного комичности. Кассандра расхаживала по краю трех сторон купальни, не заходя за спину принца, то и дело проводила руками по бокам платья, будто разглаживая складки на материи. Теперь она остановилась. Люк, погруженный в воду по шею, наблюдал снизу вверх. Влажные кудри припали ко лбу, лицо раскраснелось от жары, подушечки пальцев уже давно сморщились. Он не был против подольше находиться в тепле... если бы к нему прилагался покой. Перспектива ещё двух визитов как минимум слегка удручала. — Мне кажется, никому не подходит такая уверенность в тотальном контроле над своими чуствами. Слепая убежденность, что знаешь себя лучше, чем другие… Но на вашем милом личике все смотрится неплохо, в разы милее, чем есть на самом деле. Но, принц, окружающим виднее. — Кэсс продолжила расхаживать по периметру, но Люцерис больше не смотрел на неё, потупившись. — Люди смотрят на вас под призмой своего личного или общечеловеческого опыта. Под призмой изученных ранее закономерностей: истории эти стары, как мир, и их не так много. И зоркий взгляд стороннего наблюдателя, который видит обе стороны одновременно, вычленяет знакомые образы и мотивации. В это время вы смотрите только в одну точку, что никак не даёт вам полного представления… даже о собственных чувствах. — После короткой паузы она добавила: — А Эймонд и того хуже — смотрит одним глазом. Они переглянулись и улыбнулись друг другу. Пусть эта насмешка над трагедией Эймонда будет их маленькой тайной. Будто можно было подумать, что в целом вся эта встреча когда-нибудь могла стать достоянием общественности. Люк вновь опустил взгляд, обратив голову к мутной глади, от которой отсекались завихрения пара. Кэсс тоже сосредоточилась на мерном колыхании воды. — Я уверен, что доказывать кому-то то, что он в себе якобы не осознает — большой труд, — с ироничным сочувствием заметил Люцерис, поторапливая собеседницу к развязке, — так что разумно будет не усложнять себе работу и назвать, в чем конкретно пытаетесь меня уличить. — О, нет, это не моя конечная цель, — почти изумилась Кассандра. — Я только изучаю: люблю смотреть на те самые две стороны, особенно во время их столкновения вживую. — Она наконец отвлеклась от своего, кажется, не прекращающегося все это время монолога, чтобы заметить выжидающий взгляд принца сквозь прищуренные ресницы. Этот взгляд дал ей понимание об истинном настрое до этого чрезмерно любезного Люка. — Вам кажется, что я высокомерна? Что думаю, будто знаю себя? Но нет, все, чем я могу похвастаться, это тем, что знаю других. А себя... Только моя любовь к наблюдению и может мне что-то сказать о себе самой. Но что конкретно — тоже неясно. Вы спросили меня угадать, кем заняты ваши мысли... Так вот эти мысли тоже немного расскажут вам о себе. — А что они говорят вам обо мне? — Главное, что я могу предположить, — кто не покидает вашу голову этой ночью. И только тот факт, что вы это отрицаете, может что-то дать. Люцериса уже так разморили липкая влажность купальни и эта нескончаемая прелюдия Кассандры, что парень даже не старался демонстрировать на лице хоть какие-то эмоции, и заинтересованность в том числе. И Кассандра, словно пришла сюда не бахвалиться своими знаниями о душевной организации людского рода, а просто утомить его, уловила это и решила подвести итог. Кэсс подошла как можно ближе к кромке ванны, не опуская головы, чтобы и так надменный взгляд выглядел более устрашающим. — Эймонд слишком зациклен на вас, и вы заразились. В попытках доказать, что менее подвержены навязчивым идеям о превосходстве, а может даже, что ваш поступок в детстве полностью оправдан этим... стали таким же, как он. — Она впервые за весь разговор настаивала и даже требовала, не переходя на угрозы, но намекая интонацией на их наличие. — Ни Марис, ни Эллин вы не будете хорошим мужем, если останетесь помешаны на извечном соревновании с дядей. — Покончив с образом дружелюбной просветительницы, старшая из Штормов презрительно фыркнула: — Даже эта помолвка для вас состязание. Её переживания за сестер были напрасными, но ему пришлось кивнуть в знак понимания. И закусив губу, Люцерис опустил голову, молясь, чтобы девушка поскорее оставила его в покое. Так она и сделала. Он даже не проводил её взглядом. Когда Эллин вдруг потянулась к его повязке, Эймонд отпрял и чуть двинулся назад, ближе к изголовью кровати, смяв покрывало. Девушка нервно улыбнулась, но затем приблизилась вновь, двинувшись по уже смятой постели. Они оказались в более темной части кровати, ткань балдахина теперь укрывала от них грозовой свет, бивший в окно. Или укрывала их. Рука Эймонда все ещё придерживала повязку, будто та могла слететь от пристального взгляда любопытной леди, пока Эллин настойчиво уменьшала расстояние между их телами. Таргариену пришлось, сидя со спущенными ногами, опустить спину на ряды подушек позади. Эллин придвинулась ещё ближе, припала к его груди, и, сложив на ней руки, уперла в них подбородок. Хлопая глазами, всматривалась в напряжённое лицо. — Мой принц, вы можете доверить мне любые свои тайны, — радостно сообщила девушка. — У меня нет тайн, — оторопело произнес Эймонд, убрав руку от глаза. — Миледи? — Вы не выберете меня, да? — Я уже выбрал Флорис. — Да, знаю, — девушка заметно сникла и опустилась щекой на руки, предварительно повернув голову в сторону. Эймонд метнулся взглядом в другую, словно ища помощи. Сбоку, из окна, только слабо громыхало, буря сбавляла обороты. — А ведь я могла научить вас целоваться. — Миледи, — юноша совершил попытку подняться, но Эллин проигнорировала его. И продолжила мечтательно лепетать: — Мы бы целовались вместе под луной. Или в саду... — Уверяю вас, уроки мне не нужны. — Зачем вообще он ведёт этот разговор с ней? Следующая попытка увенчалась успехом: Эймонд снова сел, выпрямив спину, а девушка осталась сидеть рядом, пристально рассматривая профиль собеседника. — Разве? Несвойственная ему неловкость из-за её внимательного беззастенчивого взгляда, которым она блуждала по его лицу, как рукой сняло. Эймонд хмуро воззрился на неё, повернув голову. — Марис учила меня целоваться. А ещё объясняла, как важно найти себе верного мужчину. Я теперь умею распознавать, как это делают искушённые в этом деле знатоки, а как те... у кого мало опыта. — Опыта у меня не много, это правда. Но он есть, — упрямо настаивал Эймонд. — Может, я ошиблась, — задумчиво проговорила она вслух мысли. — Попробуем ещё раз? — Нет, — тон его голоса держался в нейтральном окрасе из последних сил. — Чему-нибудь другому вас сестра не учила? — буркнул Эймонд. Эллин восприняла его вопрос всерьез и с положенной серьёзностью отвечала: — Этим я смогу вас порадовать только после свадьбы. — Эллин, кажется, была свойственна некоторая игривость, но мужчину не оставляли сомнения, что она не различает детские игры и кокетливые заигрывания. Эймонд помыслил, что боги его, к счастью, не ненавидят настолько сильно — и Эллин имела представления о границах дозволенного. — Но знаете, как говорят: человек не тот. Может, будь на моем месте кто-то другой, вы бы подарили ей самый прекрасный на свете поцелуй. Из-за того, что она больше не проявляла активности, смиренно сидя рядом, Эймонд смог расслабиться, не чувствуя угрозу. Но после длительной паузы, по окончании которой, казалось, разговору положено было окончиться пожеланием спокойной ночи, Эллин выдала то, что чуть не заставило его натурально хрюкнуть с отчаянием юного поросёнка на ярмарке, при том, что разъярился он, как дикий лесной кабан. — Вот бы поженить вас с Люцерисом. Совладав со своими чувствами, Таргариен шумно выдохнул через нос, прикрыв глаз. Ему хотелось знать, почему это ощутилось, как атака, словно какой-то его грязный секрет раскрыли, при том, что он никогда не думал о Люке и свадьбе в одном предложении... Если не считать его помолвки с Рейной. — У нас не принято сочетать браком мужей, — словно открывая ей истину, с достоинством мудреца процедил он. И как отлегло от сердца, когда он понял, что это просто была её невинная мечта о мире во всем мире, где они с Люком просто были случайными образами, попавшимся под руку. — Я бы хотела, чтобы эта война не начиналась вовсе. — Она уже идёт. — Я не много думаю о чем-то действительно важном, как Марис и Кэсс... Но, мне кажется, в таком случае выиграли бы все. Породнились ещё сильнее, появился бы повод встречаться на семейных ужинах чаще. И вообще не до сражений, знаете ли, когда нужно подготавливаться к церемонии. — Союз двух мужчин не может произвести наследников, а это основное назначение брака, — Эймонду стало смешно, что он произносит такие простые законы природы для несмышленной Эллин, когда как ей все это и так было известно. Юноша словно повторял их и для себя лишний раз. Его личность держалась на простых истинах, нерушимых законах устройства общества и мира, верности своей крови и отчизне; это был его фундамент. — Но как же любовь? — Несмотря на искреннее возмущение в голосе, было ясно, что девушка все понимает, но не упускает шанса посетовать на чёрствый прагматизм этого мира. — Можно нанять женщину, которая сможет выносить ребенка для двух влюбленных... — Миледи, пожалуйста, — фраза оборвалась в горле сдавленным шипением. Что за вздор она несёт? Он готов был упасть на колени в молитве, лишь бы Эллин Баратеон перестала мучать его и так воспалённый разум своими несусветными, романтичными бреднями. Неуместные разглагольствования в мире, где утром его ждёт скорее всего приговор о позорном возвращении в Гавань. Либо меньшее из зол: вынужденный брак с нелюбимой женщиной. В своем изучении истории и философии ему никогда не приходилось наталкиваться на книжки о любви, и он никогда не задумывался о своем будущем в этом аспекте жизни. Однако сейчас самому себе пришлось признаться, что не так он себе все представлял, если и представлял где-то на подсознании. — Простите, мой принц, если смутила вас своими рассуждениями, — искренне и со всей взрослой, не присущей ей прежде серьёзностью проговорила Эллин. И бушующая ярость Эймонда пошла на спад, уступая место стыду за возможно агрессивные интонации. — К сожалению, вы правы, любовь — непозволительная роскошь, — обречённо вздохнула она. — А война — необходимое условие выживания. В конце концов, любая война кончается. — Ему было неясно к нему или к себе самой была направлена попытка подбодрить. — Надеюсь, вы выживете. И в этой угнетающей атмосфере под звуки бьющего в окно ливня и с эхом своей последней реплики в его голове, Эллин оставила Эймонда. От пальца Флорис по воде разошлись масляные следы. Люцерис терялся в догадках: подразумевалось ли, что он это увидит или нет? Может, девушка думала, что он слишком глуп, чтобы понять, что к чему. Или возлагала надежды на отбитое по каким-то причинам обоняние, ведь эфирным маслом запахло едва она приблизилась к проходу в купальню, гораздо раньше, чем он уловил звуки приближающихся позади шагов. Визит младшей из Штормов задал контраст с первых минут, хотя бы если взять во внимание заполнивший помещение аромат. С самого начала Люцерис мысленно поблагодарил себя за медлительность, потому что собирался вылезать из воды за несколько секунд до того, как явилась Флорис. Но позже с досадой осознал, что вода, может, и скроет его обнаженное тело от беззастенчивого взгляда, чертинку в котором он заметил ещё во время аудиенции, но не избавит от неловкой атмосферы. Потому что сама девушка явилась в полупрозрачной ночнушке, с раскиданными по плечам вьющимися волосами. Люцерис явно засиделся в ванной. Соберись он уходить раньше, был бы шанс, что младшая сестра явилась бы уже к нему в покои и в своем дневном одеянии, а может, не явилась бы вообще. И не произнося ни слова и только загадочно улыбаясь, девушка присела на влажные камни кромки ванны и опустила руку в воду, будто проверяя температуру. Но настоящая тревога его охватила, когда Флорис свесила ноги в воду и, кажется, собралась окунуться. — Я думал, вы скорее навестите своего потенциального жениха, — Люк предостерёг её своим хмурым взглядом, но не стал проявлять большее беспокойство, чтобы не распалить в ней азарт, которого и так было сверх меры. — Согласно такой терминологии, вы тоже потенциальный жених. И в момент, когда Люк поверил в её благоразумие, ведь она уперлась на руки позади себя и, кажется, передумала присоединяться, Флорис чуть оттолкнулась и скользнула в воду. Тут же оказавшись рядом, встала коленями на его ноги и уложила руки ему на плечи. Люк инстинктивно придержал её за талию. И не вынеся ни секунды ее самодовольного выражения лица, оглянулся, будто ища помощи. Потрескивая, свечи горели жёлтым, равнодушным к его мольбам огнем. Ему пришлось вернуться взглядом к ней и подыграть, чтобы не дать повода напирать ещё больше или осуществить то, что она там задумала. — Мне казалось, что вы были непреклонны в своем решении, — игриво ухмыльнулся Люк, усиленно пытаясь выглядеть непринужденно флиртующим ровно в том полутоне, в каком заигрывала и она. — Я, мой лорд, все ещё верна своему выбору. Но вы же не побежите рассказывать о моем визите принцу Эймонду? — К сожалению, она заметила, что его хватка под водой на талии ослабла. Люк также упорно продолжал смотреть ей исключительно в глаза, периферическим зрением замечая прилипшую к стройному телу ткань рубашки. — Иначе вам придётся сообщить ему и другой секрет. Почему все сегодня пытаются подловить его на чем-то, чего не существует? Он бы точно знал, как человек, полностью отдающий себе отчёт в действиях, что у него есть какая-то тайна, если бы та имелась. — Это какой? — голос выдал его внезапно всколыхнувшееся негодование. — Что вы вовсе не хотели целовать меня. — Флорис с хитрой улыбкой прошлась взглядом по его лицу, опустилась к шее, на ключицы. И вновь вернулась к растерянным глазам. — Жаждали лишь только насолить своему дяде. — Не секрет, что я не питаю к нему симпатии, мягко говоря, — расслабившись, фыркнул юноша. — Да, конечно, — уныло вздохнула Флорис. — И всё-таки вы могли навредить ему другими способами. Как угодно унизить. На мгновение юноша замер в задумчивости. Ведь ему не приходилось разделять свои поступки по категориям и приписывать им какой-то подтекст, особенно те, что совершались в порыве эмоций, которые, конечно, удавалось удачно скрывать, сохранять самообладание. Не было смысла в том, чтобы издеваться над дядей, затрагивая какие-то определенные части его жизни и истории, не считая издёвок над глазом. Люк не видел разницы между унижением его достоинства или возвышением своего, чтобы дядя обзавидовался. Ему предоставился случай — и он без задней мысли сказал то, что сказал. А потом сделал. Но дожать не получилось. Надавить на факт его несостоятельности как мужчины не вышло, потому что Флорис сама отказалась целовать другого. — В этом выборе нет никакого потайного смысла. — Возможно. Кто знает... Я точно нет, — она беззаботно, но слишком искусственно хихикнула, а затем задержала напряжённый, изучающий взгляд на нем. — Это довольно любопытно. — Вы простудитесь, когда пойдете в рубашке по замку- С самым невинным выражением Флорис выхватила его руку в воде и уложила себе на грудь. На ее лице затем расцвел ехидный восторг, который не поблек ни на йоту, даже когда Люк перевел на неё невозмутимый взгляд. Внутри у него оборвалось множество истончившихся до предела ниточек, что держали его самообладание. Невольно цокнув, когда раскрыл рот для ответа, невпечатленный Люк произнес: — Я собирался заканчивать. Флорис пожевала нижнюю губу. На лице обозначилось лёгкое недовольство полученными результатами. Но ей некогда было унывать. — Я могу помочь! Девушка, уже не находя интереса в том, чтобы играться с жертвой, решила перейти к наступлению и протянула руки к его лицу. Люцерис ожидал момента, пока Флорис медленно скользила руками вниз, по его торсу, параллельно сжимая ногами, согнутыми в коленях под водой, бедра юноши. — Я справлюсь сам, — строго воззрившись, остановил её Веларион твердым голосом, сочившимся раздражением и осуждением. — Я тоже, — фыркнула Флорис, наигранная обида промелькнула в её голосе. Расстояние между их телами стало приемлемым для едва знакомых юноши и леди. И тогда девушка добавила зазывно: — Но если передумаете, я буду в своих покоях. И с этими словами она поднялась, сопровождаемая шумным потоком воды, стекающим с её ночной рубашки, приблизилась к бортику и вылезла из ванны. Долго не задерживаясь в поле зрения Люцериса, Флорис проворно влезла в туфли и проследовала к выходу. Уже за своей спиной, у самого прохода в купальни, он слышал копошение и влажные хлопки ткани о кожу, но не смел оглядываться, предполагая, что девушка раздевалась. И после наступления тишины, обернувшись, к своему горю, Люк обнаружил, что его одежда пропала вместе с гостьей. После попыток племянника задеть его эго, после бестолковых магических ритуалов Флорис, попытках играть на его амбициях и оскорбительного предложения стать послушным мальчиком для разведения от Кассандры, после странных, вызывающих идей, которыми его разум взволновала Эллин, ему менее всего хотелось, чтобы его заставили почувствовать себя неполноценным просто по факту наличия мужских гениталий. Но немилостивые боги послали ему Марис. — Я достаточно умна, чтобы к своим годам осознать простую истину: ни с одним мужчиной я не буду счастлива. Вы не способны полюбить кого-то больше, чем свой член. В ответ на рассуждения Марис после его вопроса о том, зачем ей брак с ним, Эймонд сосредоточил заинтересованный взгляд на её уверенных, неспешных движениях. Девушка прошла в угол комнаты, откуда взяла нелегкое по весу кресло и поднесла ближе, к месту напротив кровати Эймонда. Поставила у окна, откуда вспышки молнии, бившиеся в стекла размазанными пятнами, освещали её полностью. Марис села вальяжно, слегка съехав по спинке и раскинув руки на подлокотники. Эймонд невольно почувствовал себя словно на допросе под её пристальным взглядом, таящим насмешку над самим его существованием. В Марис было свое очарование — эта её абсолютная непредвзятость и честность. Ей было плевать, красивый ли ты или с дефектом; плевать на твои заслуги в прошлом и возможные победы в будущем. Она презирала тебя уже, прямо сейчас, независимо ни от чего. Но ради своей выгоды могла отделять личные чувства от твоего образа, когда ты становился участником её задумок. — Ну же, принц, — произнесла она, после нескольких минут переглядок, — неужто Люцерис забрал не глаз, а твои яйца? — В каждом её мимическом движении, вскидывании бровей и не сходившей с лица лукавой улыбке проявлялась вся та богатая палитра не самых ласковых чувств к собеседнику, сдерживать которые у неё не входило в привычку. — Давай образуем самый прочный союз. Или мне придется объединиться с бастардом. — Какая мне выгода с нашего союза? — деловито заговорил Таргариен, не решаясь хоть сколько-нибудь ссутулить уставшие плечи, так как гордо выпрямленный стан был его единственной броней от давлеющей над ним энергии самой умной из Штормов. И по праву она могла называться самой угрожающей по виду, несмотря даже на заносчивую серьёзность Кассандры, несмотря на её собственное расцветавшее улыбкой лицо. Но глаза… в них были коварство, готовность разорвать тебя за то, что ты ещё не успел совершить, — только двинься в этом направлении. И темнота, которая скрывала более глубинные мотивы, реакции, которые невозможно было предвидеть. — Я легко могу убить мужчину. При правильной мотивации. — Ты имеешь в виду, например, своего вдруг ставшего неугодным мужа? — Нет, любого мужчину, что будет докучать. Я хорошо разбираюсь в травах и в том, как не оставлять следов. Я буду полезной, пока мой дорогой муж будет это ценить. Марис его не запугивала, а если и пыталась, предъявляла вполне разумные требования, как для любой заботливой сестры и одаренной в большей мере из всех умом. Он бы с удовольствием сделал её своим союзником. И она была бы полезна, пока их интересы не пересеклись в противостоянии. Потому что свой дом Марис не предаст, а Эймонд, увы, никогда не сможет изменить своему. Она зашла к нему без стука, когда он, сгорбившись над прикроватной тумбой, впивался руками в её кромку. Именно Марис, его последний обличитель — а он теперь воспринимал сестер именно так — застала его в самом уязвимом его состоянии. В том состоянии, в которое его чаще всего вводил племянник. Своими выходками, своими словами, своим даже зачастую безмолвным существованием. Это исступлённое отчаяние, придавливающее к земле до смиренной покорности. И ему каждый раз требовалась опора и минутка отдыха от бренного волочения своего тела по земле, что с ним делил бастард. Впервые такая передышка понадобилась, когда они встретились во дворе, где Эймонд тренировался. Но не сказать, что встретились… Эймонд первым заметил этого наглеца, источающего высокомерную уверенность в том, что слишком хорош даже для того, чтобы хотя бы осмотреться. И он осознал, что все то время, что настраивал себя на эту встречу, был совершенно не готов. Позже Люк все же обратил на него внимание, но во взгляде Эймонд не нашел ничего из того, что ждал. Прежние смятение и, не смотря на это, — убежденность в правильности своих поступков. Очевидно, теперь он прекрасно осознавал, что для Эймонда значила его невинная шалость, его случайный взмах руки. Да только какой спрос с ребёнка, верно? Но и подросший мальчишка ни капли раскаяния не выказывал, слишком пристрастившись к вере, что то, что сошло с рук — было непременно правильным. Эймонд ненавидел его надменный взгляд и упрямо поджатые губы. Страстно хотелось выжечь это выражение с его лица огнем! И ненавидел то, что сам себя изобличил в том, как на самом деле сильно племянник на него влияет. И эти мысли о странном предложении Эллин не шли из головы; просто бред малахольной девчонки, конечно, вот его воспалённый тревогой разум и зацепился… Однако, весь вечер думая о Люке и о том, как бы ему отомстить за те — конечно же тщетные! — попытки задеть его, всё было мало. Резвые обороты мыслей не сбавляли скорости, и вот он снова нашел опору, чтобы склониться и шумно выдохнуть все раздражение. И разочарование, по большей части, в самом себе. — Я думал, из вас всех к власти рвётся Кассандра, — насмешливо заметил Эймонд. — О, так она уже посетила тебя, — покачала Марис головой. — Я думала, только милая Флорис... — Её взгляд упал на запястья Эймонда, что он свесил между колен. Таргариен опустил голову к рукам и только сейчас понял, что запах эфирного масла все ещё настойчиво заполнял собой воздух в комнате. — Она ещё та затейница. Но я доверяю только науке, поэтому мои методы не ориентируются на магические свойства предметов и растений. И они наиболее эффективны. — Кто знает, может, методы Флорис тоже эффективны, — без задней мысли пробормотал Эймонд, но встретил напротив убийственный взгляд резко потемневших глаз. — Если ты тронешь Флорис без её согласия, принц, у тебя даже не будет последних слов. Ты просто не поймёшь, какие из них станут последними. — Эймонд с лёгкостью проглотил её дерзкость, возможно, потому что пока гнев Марис не представлял для него угрозы, ведь он ничего и не собирался делать с Флорис. Возможно, потому что такой резкий переход от вкрадчивых завуалированных разговоров об убийстве до прямых предостережений ошарашил так, что парень попросту не успел среагировать. Она затем ответила на прозвучавший ранее вопрос как ни в чем не бывало: — Я не рвусь к власти, я рвусь подгадить жизнь властьимущим, — с искренним восторгом и самодовольством. — Заносчивым мужам, которые совсем потеряли чувство меры. — А ты, стало быть, истинно верное мерило? У Эймонда даже не получалось испытывать отвращения к лишённой тщеславия, но не садистических наклонностей Марис. — Почему нет? — беззаботно пожала она плечами. Очевидно, в Штормовом пределе не было иных развлечений, кроме как пить, веселиться с крестьянскими мальчиками и психологически издеваться над мужами. Каждая из сестер выбрала себе свое хобби. Если подумать, у него дома этот список развлечений не особо расширялся, несмотря на явные преимущества ландшафта, погоды и разнообразия контингента. Эймонд подумал, что занимался бы тем же, чем и Марис, если бы не нашел свою страсть в изучении философии и тренировках, в погоне за компенсацией. Он внутренне улыбнулся своим мыслям, пока не вспомнил, кто вынудил его всю жизнь самоутверждаться, чтобы восполнить недостающий набор характеристик, по большей части внешних. Но и униженное — сначала Люком, потом предательством собственного отца — достоинство нельзя было списывать со счетов. Марис внимательно наблюдала за тем, как метались мысли в голове принца, который искренне верил, что его непроницаемое лицо и темнеющий от презрения и желания взгляд работают в одной команде и скрывают от чужих глаз его очевидные восклицания. — Вы нас с Люцерисом сегодня знатно повеселили. — Рад слышать, — сдержанно отвечал он, но дрогнувшая в кривизне верхняя губа не скрылась от проницательного взора Марис. — У вас интересные отношения. — Таргариен вскинул голову и недоверчиво внимал. — Настолько, что вы даже на официальном приеме Борроса, будучи посланниками двух воюющих наследников, не смогли удержаться. — Девушка опустила взгляд к пальцу, что игриво очерчивал поверхность подлокотника. И вскоре вернулась к лицу собеседника. — Что конкретно тобой движет, принц? — вопрос Марис звучат бесстыдно издевательски, попросту потому, что она всем своим видом показывала, насколько точно ей были известны мотивы Эймонда. По крайней мере по её мнению. — Я так полагаю, что ответ должен удовлетворить тебя. — Меня удовлетворит только искренность. — Интересно, я сейчас задаю планку или пытаюсь сбить цену? — Невинные взмахи ресничек Марис позабавили его. Впрочем, как и её саму. Ей было очень весело. — Ты уже была у моего дорогого племянника? Или мой ответ пока не с чем будет сравнивать? Кого ты выберешь в итоге, миледи? — Меня удовлетворит только искренность, — повторила она более строго, что в совокупности с лукавой улыбкой вновь прозвучало крайне угрожающе. Ей-богу, если бы Эймонд не был уверен, что никак не перешёл ей дорогу, он бы уже начал паниковать. Как и в том случае, если бы не верил, что у его постыдной правды, до которой тут все весь вечер пытаются докопаться, нет обязанности быть высказанной. Хотя он ещё и сам не понимал, в поисках какой правды дочери Баратеона бродят по Замку ночью, по очереди шныряя то в его, то в люцерисовы покои. — Мне кажется, что все свои искренние чувства, поголовно мрачные и деструктивные — признаю — я продемонстрировал в холле. — Хм, нет, — собралась Марис и выпрямила осанку, закинув ногу на ногу. Для неё представление начало набирать обороты, её порядком утомила долгая прелюдия, включающая разговоры на отвлеченные темы. Которые, конечно, только и занимали её ум все остальные дни, но не сегодня. — Я так не считаю. — Значит, мне снова придется выслушивать очередную тираду, — устало заключил Эймонд, вдруг почувствовав себя крайне защищённым и позволив себе упереться позади себя на одну руку; позволил расслабленную позу в контраст к напряжённой собранности Марис, приняв это за признак её слабеющей уверенности. — Да нет, я бы послушала тебя. Эймонд продолжал строить из себя ферзя на самой выгодной позиции, так что Марис захотела аккуратно намекнуть ему, что не она тут пешка. — Кстати, не думал, что милая Флорис взвизгнет, когда впервые увидит твою глазницу, в которой завывают северные ветры? — заметив нервное шевеление губ, Марис откровенно хихикнула. — Брачная ночь будет испорчена. — Брачной ночи не будет. — Я предлагаю то же самое. Взаимовыгодный союз, Эймонд. Никаких телесных обязательств, никаких аромамасел и прочей нежности. — … не до неё станет вскоре, — закончил он после. — Ну да, ведь ты солдат, не любовник. Так же, как Люцерис не воин, а посланник. — Леди Марис подскочила со своего места, чем заставила Эймонда снова выпрямиться и окаменеть, будто его поразило проклятье. Он медленно покосился на девушку, что присела рядом и чуть ли не прильнула к плечу. Как много в этом действе было сочащейся ядовитости, ровно столько, сколько в прикосновениях Флорис нежности и обольстительности. — Интересная деталь... Моя юная сестрица такая же крошечная и славная, как твой племянник. С такой же розовой, нежной кожей и пухлыми губками. — Чем больше её вкрадчивый голос пробирался в его уши, тем сильнее разгоралось пламя, охватывая полностью грудь и тело, пугающее своей властью и бесконтрольностью. Эймонду становилось физически плохо от попыток сдержаться. — Её прелестные каштановые кудри, впитавшие влажные ароматы просторов... Замершее будто в анабиозе тело рядом с ней подскочило, как ошпаренное. Марис сдержанно засмеялась, уперевшись на руки позади себя. Мотая одной ногой в воздухе, девушка с наслаждением наблюдала за нервно мельтешащим у окна принцем. С клокочущим возмущением от нанесенного низкими намёками оскорбления Эймонд вряд ли бы услышал её насмешку, но зато прекрасно увидел её красноречивое выражение лица, когда обернулся. — Люцерис хорош собой, — заметила она, — удивительно, что у него ещё нет невесты. — Я, моя леди, перестал улавливать суть нашего разговора, — процедил он сквозь зубы. — И вашего визита. Марис заметно поникла и, опустив и не поднимая глаз, вдруг спросила: — Ты, мой принц, стало быть, хочешь войны? — Только глупец может желать кровопролития. — Тише, — она приложила палец ко рту, сдерживая наигранный смешок, — а то твой братец услышит и сочтет за измену. Нельзя же вот так легко называть своего короля глупцом. На её иронию Эймонд отреагировал хмурым взглядом. — Если ты сам не глупец, то эта ночь — твой шанс. В своих покоях сейчас сидит твоя надежда на мирное разрешение конфликта. — Теперь взгляд Эймонда ушел куда-то вглубь, а Марис, напротив, пристально следила за каждой ужимкой на его лице. — Люк любимое чадо своей матери, как я любимая дочь своего отца. — Она непринужденно пожала плечами, с довольной улыбкой делясь мудростью: — У всех родителей есть фавориты. Если ты не любимый у своих, я сожалею. — Рейнира никогда не отступится... — буркнул Эймонд, вернувшись взглядом к девушке. — Я о том и говорю, — терпеливо повторяла Марис, выпрямившись. — Убедишь Люка — он убедит мать. Всего-то надо воззвать к его здравому смыслу. Он тоже не глупый малый... Эймонд почему-то подумал, что она совершенно не знает Люцериса, хоть и не ошибается, но не имеет права так говорить. Все, что ей известно о нём — то, как он целуется, так что рот открывать ей не положено. — … Вы поймёте друг друга в этом вопросе. Попроси его все прекратить. — Это унизительно, — честно признался Эймонд. — Да уж полегче, чем хоронить близких, — буркнула Марис, но в душе её взбесился восторг от того, что Одноглазый Таргариен наконец хоть раз сказал честно о своих чувствах. И даже не сердобольной Эллин или очаровательной Флорис, а ей! — Если станет известно о нашем разговоре, я лишусь головы. — И как бы поясняя свои слова: — Я не доверяю тебе, миледи. Марис не приняла его подозрения близко к сердцу. Ей было очень весело. Девушка продолжала мотать ногой, а Эймонд медленно опустился в кресло, на её прежнее место. — От меня зависит, будет ли мой дом втянут в эту бессмысленную бойню. И я сделаю все, чтобы отец сохранил нейтралитет. — На его вопросительное удивление, насколько она могла судить по его сдержанному выражению лица, Марис гордо отвечала: — Я же сказала, я любимая дочь своего отца... И мне вовсе не интересна твоя погибель. — Что же тебе интересно? — раздражённо процедил он, зачем-то ещё стараясь внешне держатся холодно и равнодушно. Ехидный прищур её глаз заставил Эймонда вскипеть ещё больше. Она, к счастью, не могла слышать, как сжимаются его зубы в негодовании. — Чтобы никто из нас не связал свою судьбу с тобой или Люцерисом. Мы обречены на десятилетия несчастий, если так. — По тону Марис не было ясно, почему же ей так весело, когда она говорит о несчастьях. Но Эймонд и во всем остальном перестал понимать её уже как несколько мгновений назад. — Мой драгоценный принц, представь своего племянника на свадебном пиру... Что ты чувствуешь? Вновь странная, почти изящно намекающая формулировка вопроса не смутила его на этот раз. Почему-то он всерьез задумался. Так, возможно, Эймонд бежал от мыслей о войне и об унижении, если всё-таки придется ради всеобщего мира переступить через себя и войти в покои племянника этой ночью. Марис, конечно, не знала, что Люк уже помолвлен, и Эймонд представил племянника и Рейну на Драконьем Камне с кровью друг друга на губах. И в жарких объятьях окровавленных ладоней. Эймонд представлял это раньше, с позиции себя, стоящего в условном холле, где безраздельно владел вниманием Люцериса. (Если задуматься, он всегда владел им, как бы Люк ни продолжал из раза в раз пытаться доказать обратное.) С этой точки до свадьбы было так далеко географически и физически; фантазии ощущались нереальными. Но сейчас ему пришлось напрячь воображение и принять неизбежность грядущего. И наконец ясно осознать, что Люк действительно станет мужем... чьим-то мужем. Люцерис станет чьим-то. Смахивая поволоку неизвестной природы мыслей и окутавшую все его существо мрачную тоску, Эймонд быстро заморгал и нахмурился. Голос Марис отрезвил его окончательно. — Я знаю, что Рейна — его невеста. — Ярко демонстрируемого самодовольства на лице никогда ей не казалось много. — Я могу устроить так, что отец решит сохранить нейтралитет... — А как же наш союз? — хмыкнул он. — У меня... знаешь, некоторые планы на свое будущее есть. Достойного лорда я себе приглядела. Бенефиты те же, только с вашей семейкой связываться не придется. — Девушка с достоинством выдержала презрительно-возмущенный взгляд принца. — Отец послушает меня. В таком случае Люцерису не придется брать никого из нас в жены. Но тогда он возьмёт в жены Рейну. И тут уже все зависит от тебя, мой принц. Хочешь пойти к нему и сказать правду? Или на зло ему жениться на Флорис? Чтобы он томился от тоски каждую ночь... В ласковых объятьях своей кузины. "К черту эту девку!" — отчаянно завопил Эймонд в мыслях. — "Пусть убирается!" Затрепетали крылья носа на потемневшем от ярости лице. Выдыхаемый воздух обжигал. Эймонд впервые в жизни почувствовал себя настоящим драконом. Готовым, к слову, беспощадно жечь, невзирая на последствия. — Ты родилась с дефектами? — Охох, оскорбления! — взбудораженно подскочила Марис на месте. — Я думала, не дождусь. — Нет, я действительно интересуюсь. Твои мысли скачут с одной на другую, я не могу поспеть. Эймонд внимательно следил за тем, как она медленно поднялась, приблизилась к нему с восторженным блеском в глазах — от прежнего презрения к нему, как к представителю мужского рода, не осталось и следа. Теперь это было что-то личное и уникальное, обращённое только к нему. И уперев руки в подлокотники, Марис наклонилась к его лицу. — Нет, Эймонд, это твои мысли скачут вокруг да около, трепеща от страха и не смея приблизиться хоть на шаг ближе к той самой... Ты трус. И если бы не это, я бы даже прониклась к тебе симпатией, несмотря на все то, что ты натворишь после. — Девушка наклонилась чуть дальше, её дыхание коснулось уха юноши. Злорадное веселье в голосе пропало, в нем — отливалась сталь в горячей кузнице. — Пойдешь ли ты к Люцерису или нет — неважно, но если кого-то из моих сестёр коснется ваша драма, я тебя сгноблю. — Я буду польщён твоим вниманием, — выплюнул Эймонд.