midnight oil

Now I fear you have left me standing In a world that's so demanding.

Этот ублюдок абсолютно точно что-то задумал. Поднявшись с постели и уверенно зашагав по направлению к его комнате, Эймонд уже не был так уверен, когда приблизился к двери. Люк ни за что не выдаст свои планы, но, не зная их, что в точности сможет он предпринять? Войти в комнату, чтобы просто попугать? Звучит как пустая трата времени, о которой Эймонд пожалеет. Но вот выглядит… соблазнительно. Эта его рисованная невозмутимость на ангельском личике со взглядом истинного дракона, логову которого угрожает опасность!.. Дракончик, который может только шипеть, но не смеет выпустить огня, — ради этого зрелища Эймонд готов попытаться. Сначала Таргариен раздосадованно сжал губы, не услышав в комнате ни звука шевеления, когда коснулся холодного материала ручки и дверь скрипуче двинулась с пути. Но как только он ступил шаг внутрь, его зоркий глаз зацепился за краткое, нервное движение сбоку. Люк первым делом порвался схватиться за рукоять меча. Но на его поясе не было оружия, потому что после купальни он надел лишь нижнюю рубашку и штаны. Юноша зыркнул в сторону, где его оружие стояло, приставленное у кресла. О милый племянник. Эймонду показалось это таким смешным и внезапно милым. Если подумать, он никогда не видел Люка в подобной обстановке: без верхней одежды, в покоях у постели, с влажными после ванны волосами... уязвимым. Он никогда не заставал его врасплох. Но не мог и выбрать, расстраиваться ему или радоваться, что племянник даже не ожидал увидеть его в своей комнате? Действительно решил, что он все так и оставит, после нескольких подряд нанесенных оскорблений, да ещё и в эту ночь, когда в какой-то мере решалась судьба королевства? И сейчас она зависела от них двоих. А чем занимался он? Понежился в ванной и задумчиво восседал на надушенных перинах? Истинное дитя благодатного Драконьего Камня, беззаботное и исключительно глупое. Если так посмотреть, Эймонд вполне мог кинуться к нему и прирезать, Люцерис Веларион бы никогда не вернулся со своей важной миссии отпрыска самопровозглашенной королевы. Странно, что мальчишка вдруг расслабился, когда был так бдителен при встрече вечером, где Эймонд бы точно не стал трогать его, зная о возможных последствиях. Что же так взволновало его и отвлекло, что он отложил меч на несколько метров от себя и позабыл о нем? Кровать в этой гостевой комнате стояла в правом углу, относительно двери, а чуть поодаль, посреди помещения, где у Эймонда в комнате располагалась кровать, разместились стол с креслами. Они ярко освещались вновь усилившимися, бьющимися в окно вспышками молний; буря продолжала хлестать, протискиваясь в щели между рамой и створкой и оставляя капли на стекле внутри. Несмотря на оглушающее неистовство снаружи, каждый звук проникал сюда приглушённым, и в комнате царила нервирующая тишина для двоих. По крайней мере, Эймонд так это ощущал. — Я не убивать тебя пришел, — усмехнулся Эймонд, когда Люк, видимо, готовый драться и так, подскочил на ноги и напрягся. — Не трусь, бастард. — Кто знает, что от тебя ожидать, — Люк подал голос, когда Эймонд медленно двинулся к левому углу, занеся руки за спину, словно вышел на прогулку. — Кто бы говорил, — отвечал он. — Это ты всегда бьешь исподтишка. Обычно Эймонд не молился, но сейчас на подсознании, где-то очень глубоко, он зачитывал молитвы от том, чтобы хоть раз не получить от наглеца его типичной реакции всякий раз, когда напоминаешь ему о его ошибках. О, он слишком горд, чтобы сдержаться и в этот раз. И на завуалированное напоминание Эймонда усмехнулся тоже. Только мрачнее, жёстче, почти рассмеялся в лицо тому, кого столького лишил. — Зато ты бьешь со всего размаху в открытую... и мажешь. Эймонд как раз удачно закончил путь до стены и в этот момент резко развернулся. Но шагать в обратную сторону продолжил так же спокойно и размеренно. Но Люк все ещё стоял в полной готовности напряжённых мышц. — Если бы не твой мерзкий бастардский выпад, ты бы сейчас был единственным наследником своей матери, — со злорадным упоением проговорил Таргариен, смакую в голове образы павшего от его руки Джейса. — И я тогда бы, может, ещё несколько раз подумал, суждено ли тебе было бы пережить эту ночь. Угрозы дяди никогда не трогали Люка. Он ещё с детства знал, что достаточно лишь проворности и отвлекающего маневра... И даже один бесхитростный взмах руки может лишить человека как минимум уверенности, с которой он прежде смел идти на тебя. Эймонд больше не смел даже подумать о том, чтобы приблизиться к нему. И говорить мог только посредством обращения во время застолья, между делом, в присутствии толпы людей. Удивительно даже, как он решился войти в его покои. Но ходьба взад-вперед у стены была его максимумом. — Да, дядя, ты, как всегда, только и можешь, что кичиться упущенными шансами и запугивать будущими свершениями. В тебе ничего не изменилось… — Не говори так, будто знаешь меня. — Я знаю тебя как никто другой, — почти изумился Люцерис его глупости. И сложив руки на груди, продолжил: — Забыл, мы связаны? Эймонд замер в полуготовности развернуться и зашагать в другую сторону. И мог поклясться, что внутри пустой глазницы что-то болезненно шевельнулось. — Я с тобой не связывался. Это ты меня изуродовал, — сквозь зубы напомнил Эймонд. — Это твое высокомерие всегда с тобой, спустя столько лет. Святая уверенность в своей безнаказанности. — Это я высокомерный? Взгляни на себя, дядя. Люк действительно ткнул в его сторону рукой, в конкретный момент указывая на его походку и исключительно присущее ему положение рук, при котором он становился не восприимчив к издёвкам, видимо, по его мнению. Если это помогало подавлять переполнявший его гнев — прекрасно, но проявить хоть малейшее уважение к собеседнику, раз уж явился сюда не убивать его, было бы не лишним. Было бы не лишним если бы Эймонд хоть раз осмелился подойти ближе, чем на три метра, приблизиться, раскрывая всего себя... Но нет, дядя слишком труслив. Всё ещё тот маленький, зашуганный ребёнок, с невозмутимым лицом уговаривающий маменьку оставить все обиды… Этими обидами он питался все годы, настолько погряз в своих пафосных, ничего общего не имеющих с реальностью речах, что даже вооруженный держался на почтительном расстоянии от него, безоружного подростка. Вот кому не занимать высокомерия. Люку нравилось играть в игру, в которой он всегда оказывался победителем, но порой... Так было безопаснее для всех, да... Но порой ему хотелось бы, чтобы Эймонд не побрезговал подойти ближе. Эймонд покачал головой, сдержанно посмеиваясь, пока двигался вдоль стены, спиной к Люку. — Твоя слепая вера в непогрешимость своих принципов мертвого бы подняла. — Это ты ослеп, очевидно, не только на глаз и вообще не замечаешь ничего неправильного в своих- — Здесь нет ничего неправильного или правильного! — воскликнул Эймонд, развернувшись и в ярости сдернув повязку с глаза. — Здесь нет ничего двусмысленного! Или сложного для понимания! Все предельно просто, — он отчеканил последнюю фразу и стыдливо сжал губы из-за внезапно вспыхнувшей эмоции. Дядя снова напоминал о своей травме; кажется, за все эти годы он не сумел найти ничего, что могло бы волновать его ум больше. И Люк мог поклясться, что мёртвый камень в его глазнице обладал такой же выразительностью, как и пылающий ненавистью целый глаз. Юноша завороженно наблюдал за поблескивающим сапфиром, несмотря на то, что желудок перевернулся несколько раз от резкого движения собеседника и громкого вскрика. Он не был готов, что Эймонд так скоро выйдет из себя. Люцерис не мог наскоро придумать никакой реакции, лишь бы не показывать — и самому себе — настоящую, ту, которая выдала бы и его многолетнюю обиду. Так что ему оставалось только вновь скривить губы в ухмылке. — А тебе все ещё весело, как было и тогда, — Эймонд тяжело дышал после всплеска эмоций, а горечь в его голосе так просто невозможно было замаскировать. — Ты бы мог разделить с нами это веселье, — как бы невзначай кинул Люк, когда ему самому уже казалось, что разговор продолжать бессмысленно. — Нет уж, спасибо, молитвами Семерых я не стал вашим личным шутом, который бы даже не понимал, что над ним издеваются. — Все могло бы быть иначе , — сообщил Люк, словно ставя Эймонду в вину несостоявшуюся дружбу. — Ты сам не хотел с нами играть. Сам себе придумал, что ты изгой, и презирал нас. — И вы решили, что лучше насмехаться надо мной? Это все, на что ты был способен. — Ты был для меня образцом, почти как Джейс... Да я в рот тебе заглядывал! — вдруг пылко возразил Люцерис. "Ты правда нравился мне, дядя", — с невыразимой тоской заключил Люк в мыслях. Но смотрел на человека напротив и не узнавал того мальчика, с которым когда-то хотел дружить больше всего на свете, а встречал с его стороны только холод.Теперь это было неумолимое, сокрушительное пламя, направленное исключительно к нему, не видевшее на пути ни преград, ни других достойных такой ярости предметов. У Люка не выходило радоваться этому почетному положению в жизни и в сердце дяди. Эймонд только замотал головой, ведь он помнил совсем иное об их детстве. Не то, чем утешался Люк все эти годы, не то, о чем говорил Джейс в своем тосте. — Ты заглядывал только в рот Эйгона. Таргариен сверлил взглядом пол с такой неприязнью, что тот под тяжестью мог провалиться. Этот разговор ощущался таким тупиковым, что Люк был уже, кажется, и не против, провались они. Не отрывая глаза от пола, Эймонд начал вкрадчиво, умиротворённо, преисполненный довольства, что наконец нашел чем уколоть Люка, уверенный, что это точно выведет его из себя: — По чужим ртам лазать ты мастак, однако. Но какого воспитания ещё можно было ожидать от твоей избалованной и своенравной мамашки? И внезапно твои принципы ничего уже не значат. Как же сладко было смаковать на языке зависть дяди касательно внимания женского пола, как же мало нужно было ему, чтобы уязвиться. — О, я никогда не собирался жениться ни на ком из них. Но Эймонд и так это знал. Послушный щенок своей матери. — А ты? Искал самую сладкую из них, дядя? Знаешь, выбирать одну из Четырех Штормов да ещё и посредством поцелуя очень рискованно. Кто-то может и обидеться... — А тебе доподлинно что-то известно? — Эймонд скорее с наигранным интересом поднял голову, взглянув в удовлетворённое лицо Люка. — Тебя уже все навестили? — Да, в купальне, — зачем-то уточнил Люцерис, и двинулся по примеру Эймонда в сторону. Но остановился вскоре, у кресла, и ненавязчиво начал поглаживать пальцами подлокотник, опустив голову. Эймонд же теперь не отрывал от него взгляда, ведь Люк почти добрался до оружия. — Дочери у Борроса крайне предприимчивые, — Веларион усмехнулся. — Особенно когда не горят желанием замуж за одноглазого Таргариена. — И теперь медленно скользил взглядом по рукояти упиравшегося в ручку кресла меча. Готовясь вовремя его схватить. — Ты мог бы, скажем, осквернить самый нежный цветок Штормового предела. Флорис хорошая актриса, ей бы поверили. Или Марис... с ней бы мы могли провернуть и более изощрённые планы. — Так вы, значит, с ней сдружились? — Я просто сказал ей то, что она хотела услышать. Правду. И парочку историй из детства поведал. Про одноглазого мальчика и свинью. Известная притча, ты должен знать. Эймонд сжал повязку в руках, но не доставил удовольствия племяннику созерцать убийственную ярость на своем лице. — Так любой из твоих планов заключался в том, чтобы меня оклеветать? Бестолково. — Клевета лишь отчасти, если учитывать, что ты способен на все это. Или как ты сам планировал закончить этот визит? — Не сказать, что Эймонд хоть как-то предполагал, что посланник сестры явится так быстро вслед ему. И что это будет Люцерис. Так что плана у него не было. — Ну или ты бы мог, например, напасть на меня прямо во время визита. И я бы с едва выносимым нанесенным мне оскорблением в спешке покинул замок, в котором сколько-нибудь пекутся о моей безопасности. А кто бы после такого доверил тебе свою дочь? А если ехидная реплика Марис окончательно лишила тебя самообладания и ты погнался бы за мной следом… — Люк довольно помычал. — Но что-то пошло не так? — Очевидно, Люк так и жаждал вывести Эймонда на эмоции в ту встречу в холле, но Таргариен неплохо справлялся для того, кто столько лет лелеял презрение к этому гаденышу. — У Марис был свой план, — разочарованно выдохнул Люк, — моя леди хотела повеселиться. Так что я отвлекся. "Было бы на что отвлекаться, племянник. Слаба же твоя концентрация", — ехидно ликовал Эймонд в мыслях. — И какой же теперь план у Марис? — Забирать свои слова назад и менять решение не сотрудничать с ней Эймонд не собирался, к тому же верность своему слову обеспечивала ему хоть сколько-нибудь надёжное положение, хотя бы до рассвета. Но если Марис что-то затеяла на пару с Люком... И даже если весь их план состоит лишь в том, чтобы саму Флорис уговорить отказаться от их союза, то он пропал. — Она мне не поведала, но отвергла все мои предложения. Эймонд глянул искоса, скривив уголок рта. Какое счастье, что в этой позиции они находятся вдвоем, ни у одного нет козырей и оба в неизвестности. Раньше ему думалось, что для удовлетворения нужно быть выше Люка, но оказаться наравне тоже подходит. — Я знал, что она умна, но чтобы настолько проницательна… — Он впечатленно-одобрительно покачал головой. — Бастардам вроде тебя доверять не стоит. — Ты можешь так не радоваться, тебе тоже ничего не светит по прошествии этой ночи. — Знаешь, Люк... — причмокнул Эймонд, сощурившись от удовольствия. — Я всегда думал, что мне непременно нужно утереть твой маленький заносчивый нос самолично, но если это сделал кто-то другой, я думаю, меня удовлетворит. — Если ты так жаждешь коснуться моего носа, лица, глаза — или что там у тебя по списку, у тебя ещё есть шанс, — начинал распаляться Люк. Как дядя был невыносим, продолжая говорить об одном и том же по кругу. — Замок спит. Мы можем прямо сейчас пуститься в бурю наперегонки, ты будешь преследовать моего маленького дракона на своей смертоносной громадине и чувствовать свое превосходство. Это также удовлетворит тебя? Вхагар даже может сожрать меня, если так угодно! Спустимся к ближайшей суше, вырежешь глаз? Или прямо сейчас давай! Когда же ты двинешься дальше и позволишь двинуться мне! Брошенный им клинок едко зазвенел сталью о каменный пол. — Ты думаешь меня это удовлетворит? — Эймонд кинулся навстречу Люцерису. — Тебе не кажется, что ты зациклен на своей смерти от моей руки больше, чем я. Мне твоя смерть не нужна! Люцерис двинулся навстречу в ответ и оказался у самого лица дяди. Определенно ничто прежде не даровало ему столько удовольствия, как изводить дядю на расстоянии, — бесхитростными усмешками и замечаниями. Но никогда он не чувствовал в жизни такого удовлетворения, когда получил возможность заглянуть ему так пристально прямо в лицо, выражая всю скопившуюся злобу за его невыносимое проведение, за его невозможно назойливые взгляды и при том абсолютное отсутствие каких-либо комментариев; заносчивую веру в то, что кто-то ещё верит его невозмутимости и что кто-то тогда поверил, что он не имел претензий. За отрицание своей трусости. За отрицание своей трусости. — Ах да, сейчас первостепенной задачей является смерть моей матери, не так ли, предатель? Люцерис в эмоциональном порыве грубо ткнул Эймонда в грудь так, что тот отступил на несколько шагов назад. И замер, став ещё бледнее от разрезавшего пополам возмущения. Раньше Люк никогда не смел касаться его. Теперь это словно означало, что ему настолько не все равно. Племянник готов начать войну иного формата, там, где не отделаешься хмурым видом и безобидной для телесного остротой языка. Здесь будет кровь, удары, ранения, укусы, если угодно. Потому что Эймонду сейчас невыносимо хотелось вцепиться ему в глотку и разорвать её. Он только надеялся, что сможет вовремя остановиться, если все же не стерпит. Вторя неумолимой неотвратимости и бешенству погоды за окном, Таргариен кинулся к Люцерису, и тот начал быстро пятиться назад, не успев ухватится за оружие, что стояло прежде прямо подле него. Он слишком быстро был настигнут и зажат в углу. Но не торопился использовать свои главные инструменты в бою — руки, ноги, преимущества в виде проворности и обоих целых глаз. Эймонд почувствовал, что теперь абсолютно точно имеет право коснуться племянника тоже. О, как давно он этого хотел! Хлестнуть по его нежной щеке, чтобы этот надменный взгляд погас раз и навсегда, чтобы разгорался страх в глубине карих глаз; грубо схватить, впечатать об стену, но удержаться от того, чтобы размозжить ему мозги, иначе его семье придется дорого заплатить. Прижать его весом своего тела, чтобы сбить это спесивое выражение на неумолимо бестолковом лице. Поцеловать. Последнее, впрочем, как-то внезапно вырисовалось, но никогда не включалось в план. Никогда не входило в план резво коснуться его губ, настойчиво сминая их в грубом поцелуе, нетерпеливо уложить руки на его кудрявую макушку и проникать, проникать… в его рот, его мысли, его вены, жадно и уверенно, по-хозяйски. До тех пор, пока племянник не потянет за ворот дублета, прося о пощаде, пытаясь хоть немного отстранить Эймонда. Люк только недоуменно хмурил брови, опустив взгляд куда-то в район губ Эймонда, лицо которого все ещё было прямо здесь, в нескольких сантиметрах от его. Эймонд никак не сумел заставить себя захотеть отстраниться. И он впервые в жизни мог бы быть благодарным за то, что Люцерис выбрал стоять с закрытым ртом, без каких-либо комментариев, но оказался слишком занят судорожным метанием мыслей в поисках ответов, что же это сейчас было. А Люцерис после промелькнувшего желания и подобной мысли "что же это было?", обращённой к нему, не стал убеждать себя, что его сейчас волновал ответ. Или последствия. Робко потянувшись, но осмелев в процессе, он прикусил нижнюю губу Эймонда и вовлек того в новый поцелуй. Сознание поплыло, все вокруг ощущалось нереальным, и только отрезвляющее громыхание небес не оставляло шанса ухватиться за надежду, что он задремал, сидя на кровати и размышляя о словах Марис, и это все сладкий комшар. Руки потянулись к талии Эймонда, чтобы притянуть ближе, ведь он стоял на расстоянии вытянутой руки, что упиралась в стену, чуть выше головы Люка, но дядя тут же больно хлопнул сначала по одной, а потом по другой, схватив её и прижав к стене. Люцерис почувствовал, как внутри все заскулило, когда Эймонд разорвал поцелуй, грубо схватив за подбородок и отвернув его голову в сторону. Горячие губы коснулись шеи и начали опускаться ниже, к ключицам, оставляя рельефные узоры. После очередного укуса и попытки зализать восхитительно прекрасное ранение внезапно возникшее воспоминание о том, что минуту назад хотел перегрызть бастарду глотку, привело Эймонда в чувства. Таргариен замер, жарко выдыхая в изгиб шеи. Просверлив с мгновение стену, Эймонд вскинулся, на один краткий миг задержал задумчиво-рассеянный взгляд на лице Люка, будто обознался на улице, будто не узнавал того, кто стоит перед ним. Его рука, которой он прижимал чужую к стене, небрежно соскользнула вниз, и Таргариен, резко развернувшись, двинулся прочь. Замедлил ход, что казался одним сплошным отрывистым шагом, только у кресла. И тогда медленно опустился в него, ощущая, как последние силы покинули тело. Ничего страшнее, чем нарушить негласный договор о тотальной тишине в комнате, Люк не мог сейчас представить. Стараясь не издать ни звука, юноша прошел к кровати и, усевшись, уставился стеклянными глазами в пол, все ещё чувствуя хватку дяди на своем запястье. Кресло Эймонда располагалось чуть дальше, чем линия кровати, так что неописуемое облегчение приносило то, что он никак не сможет увидеть его, а сам Люк и не станет смотреть в ту сторону. Не станет, пока дрожь не пройдет, пока органы внутри не перестанут вибрировать; ему хватит потрясений на сегодня. Но вскоре он не устоял и поднял поникшую голову — только одним глазком взглянуть, что делает Эймонд. А Эймонд все также угрюмо — но Люк мог только догадываться, лица не было видно — созерцал темнеющий в тусклом освещении свечей пол, сгорбившись, уложил голову на руку, поставленную на подлокотник. И Люцерис вдруг услышал его дыхание. Тяжёлое, глубокое, но совершенно не угрожающее, как было все это время до, когда бы Люк ни вслушивался. Слишком рано или слишком поздно, — такие понятия прямо сейчас не имели для него никакого смысла, потому что случилось то, что невозможно было представить ни в каком временном промежутке, ни в каких хоть как-то способных подтолкнуть к этому обстоятельствах. Но Люк был не готов расстаться с теплым, умиротворяющим ощущением, в котором он нежился все эти годы, веря в то, что не сделал ничего дурного тогда. И так пришлось испытать большой стресс некоторые мгновения назад. В идеале было бы неплохо, если бы заговорил Эймонд, но эта молчаливая вечность могла продлиться до утра. Вдруг в кой-то веки такая тихая, недвижимая фигура дяди ощущалась такой пугающе непривычной, невыносимо чужой. — Это часть тебя, пора принять это, дядя. Все тело содрогнулось, когда Эймонд подскочил, громко скрипнув ножками кресла о пол, и отошел к двери, так и не повернувшись в ту сторону, откуда раздался сиплый, неуверенный голос племянника. — Это та часть моей жизни, которую ты отнял. Твое решение!.. — Таргариен осекся, пытаясь умерить вскипающее заново возмущение. — Это... было твое решение. Твоя мерзкая рука лишила меня зрения, любви, принятия. Загнала в бесконечно крутящееся колесо попыток получить одобрение и признание! Голос Эймонда осекся вновь, захлебнувшись в подступающих слезах. Даже если бы он обернулся, Люк едва смог бы увидеть лицо дяди в потёмках комнаты, ведь буря предательски смолкала, внезапно сделавшись покорной и молчаливой, перестав разбрасываться вспышками молний, как капризный ребенок игрушками. Люк сглотнул комок в горле, опешевше уставившись на Эймонда. Так сильно хотелось злиться, но уже было поздно — холодные липкие пальцы сочувствия просочились сквозь его броню из непоколебимой веры в правоту и довольства своим храбрым актом защиты Джейса; за ней он прятал чувство вины, которую на самом деле все это время боялся осознать. — Мне никто не объяснил, что было неправильного в этом. — Это не оправдание, — сурово заявил Эймонд. — Мне никто не сказал, что нужно было извиниться! — отчаянно воскликнул Люк в ответ, прочувствовав вдруг, как ледяная корка на сердце трескается и впивается осколками в живой, трепещущий орган. — Это не оправдание, Люк! — Я был ребенком! — Я тоже! — Прости меня! Ледяной голос Эймонда теперь ощущался ещё болезненней, чем прежде. Его отстранённое отношение задевало хлеще прежнего, и это было так давно, ещё когда Люк был мальчишкой... Люк лучше бы стерпел яростные удары ногами, если Эймонд был достаточно упрям и в тайне явился после инцидента в его комнату и избил. Тогда, может быть, он бы получил свои желанные извинения. Вместо многолетнего вынашивания плана по отмщению. Но после — только годы молчания, непрерывного игнорирования и вдруг едких взглядов спустя несколько лет; презрительного выражения лица с сжатыми в отвращении губами... которыми Эймонд только что целовал его. Колени болезненно приземлились на ковер возле кровати. Люцерис смиренно опустил плечи и голову. — Я не могу ничего с этим поделать... — Встань, — приказал Эймонд, прикрыв глаза и судорожно вздохнув, будто вид упавшего на пол племянника приносил физическую боль. — …Уже ничего не могу. Ни время вернуть, ни глаз... — Встань. Люку бы хотелось, чтобы его голос звучал надрывно, так же душераздирающе, сокрушенно, как в его собственной голове в те редкие моменты, когда он позволял ему зазвучать. Но, кажется, за все эти годы бурлящие в нем чувства угасли, стухли до тягучей, вязкой смолы, что пропитала все внутренности. И звучал он так же сухо и безжизненно, что, скорее всего, никогда не будет убедительным для Эймонда. Но ему ничего не оставалось. — Я и тогда ничего не мог сделать. Я защищал жизнь брата. Свою, девочек... Стоя на коленях, в якобы в смиренно-молящей позе, он, однако, ничего не просил и ни о чем не молил, а продолжал оправдывать себя. Не было ничего унизительнее этого зрелища. Кроме того, что племянник полагал, будто его проймет этот жест. — Поднимайся, я сказал, иначе вырежу твой глаз прямо сейчас! Люк продолжал бормотать, словно в молитвенном трансе: — …И внезапно исчезнувшая пустота в твоей глазнице тоже ничего не изменит. — Проклятье! И Эймонд впервые в жизни, кинув прямую угрозу, почти осуществил её. Почти. Он вскоре кинулся к Люку снова, будто неистово жаждая непрекращающейся близости и его взгляда на себе; обнажил клинок и, схватив его за волосы одной рукой, поднес острие к левому глазу. Люк в ответ на это только нервно вздохнул и, совершенно не сопротивляясь, запрокинул голову, как повелевала рука дяди на затылке. В его глазах, в которые бесстыдно всматривался Эймонд, блеснуло смирение. Брось, ты знаешь, я не сделаю этого. Но Люцерис, кажется, был готов, прекрасно понимая, что это ничего не исправит. Он был рад увидеть, что дядя почти может. И был счастлив этому почти между ними. Так ничтожно мало по сравнению со стеной горечи, обид и недомолвок, что наросли мерзкой слизью за все эти годы и окаменели. Глаза в глаза и никто не смеет отвести взгляда. И внезапно — крепкая, недолгая хватка чужой руки на лезвии ножа. Она заставила Эймонда тотчас выпустить оружие из рук. Но Люк все равно успел надавить так, что поранился. Ладонь его окрасилась красным, и вскоре племянник поднес руку к бледному лицу напротив. Медленно проходясь по губам, Люк слегка хмурился, боясь реакции Эймонда. Он осмелел, видя и чувствуя всем телом, что тот неподвижен; мазнул уже испачканными в крови подушками пальцев по щеке, по второй... Опустился к шее. — Ты весь в моей крови, дядя. Хотя бы это подарит тебе удовлетворение, раз уж ты никогда не сможешь пролить её сам? Ведь знаешь, что это бессмысленно. Эймонд слишком долго был сосредоточен на идее отмщения, абсолютно не ведая, как это отмщение осуществить. Так просто не удастся отпустить этот спасательный круг, который помогал ему выплывать из пучины захлестывающих его чувствах, делать глоток воздуха и нырять обратно. Этот глоток воздуха, этот образ страдающего Люцериса — не так просто будет расстаться с ним. Кроме него, Эймонд ничего не знает в этом мире. Он не представляет своей жизни без Люцериса. Какой она была до него, уже давно забылось. Металлический привкус на губах отрезвлял. На нем — кровь Люка, которую пролил не он. Племянник ему сдался быстрее, чем Эймонд сдался потоку, захлестывающему с новой силой из года в год. Измождённый, освобожденный и лишенный так хорошо прижившейся части себя, Эймонд будто сидел в тишине безмолвного песчаного берега, угрузая все глубже. И не представлял, что делать дальше. В голове, в пригвожденном в тихой ласке прежде метавшегося сознания слабо заколыхалась мысль о родных… Преимущественно, о маме и сестре. Теперь это было тем, что ему придется знать, помимо насмешливых карих глаз. Хватка на затылке Люцериса, болезненно сжимающая волосы, ослабла. — Убеди Рейниру отказаться от притязаний на трон. Я не хочу войны. — Я не хочу войны, — настоял Люк, будто у них было соревнование. — Уговори Эйгона сдаться. — Нет, он не сможет решиться больше ни на что… после коронации. — Эймонд нахмурился. — За тобой долг. Люцерис мягко замотал головой. — Я не могу этого сделать. Глаз тут не при чем, мы на равных в этом вопросе. Ты имеешь право только на меня, но не на трон матери, не на жизни моих близких. Нет. — Что мне проку от тебя, — фыркнул Эймонд напоследок, погрузившись затем в задумчивость. Но всё ещё оставался рядом, стоя на коленях, скользя ослабшей рукой по плечу Люка. — Совсем недавно ты был другого мнения. То была его странная, минутная слабость, подразумевающая, собственно, что прежде было сопротивление какой-то силе. Но он до сих пор не мог это осмыслить. И переступить через гордость тоже. Люк тоскливо взглянул на перепачканные его кровью губы дяди, который смотрел куда-то вглубь себя — но вдруг сфокусировал взгляд, будто мог физически почувствовать желание в глазах напротив. — Если ты этого не сделаешь, то сделаю я, — спокойно сообщил Люк, но все внутренности его колыхали разливы дикого пламени. От осознания. От страха. От невозможности, но такой близкой вероятности. — Рискни. — И Люк никогда даже не подозревал, что Эймонд способен улыбнуться так обольстительно и игриво, что у него закружится голова от одной мысли отдаться этому дикому, такому несвоевременному чувству. Отдаться в руки этого человека, что, казалось, только и умел кидать в его сторону абсолютно беззубые издёвки, сверкая сапфиром. Эймонд провел ладонью по лицу, пытаясь стереть кровь, но едва отнял руку — Люк нетерпеливо кинулся к губам дяди, стукнувшись зубами. Было так нестерпимо страшно, что он снова отстранится. Убежит, скрипнув стулом, зазвенит сталью о каменный пол, проревет разверзнувшейся огнедышащей пастью над головой. Обернется ранением на израненном сердце, а не ласковой влажностью губ и липким прикосновением окровавленной руки к шее. И Люк нежно обхватил его лицо, не давая шанса передумать. Поглаживал большим пальцем шрам, пока настойчиво проникал, пытаясь не издать постыдного скулежа. Люцерис пытался отмахнуться от тревожных мыслей о грядущем, о том пугающем затишье за окном — перед бурей, что разгорится с первыми лучами рассвета. Когда стороны разделятся, но кто-то непременно останется посредине, и это будет роскошь, доступная только избранным. А его роскошь сегодня — отдаться этому чувству, отпустить стыд, отпустить тот образ себя, что так хорошо держал оборону. Но так быстро пал под натиском возмутительной прямолинейности Марис, что ворвалась к нему в купальню, возвратив одежду, которую утащила Флорис. И потребовала, чтобы он не тратил её время.

***

— Ты смышлёный мальчик, не то что твой упрямец-дядя... Так что я скажу сразу: целуешься ты так себе, — она хихикнула, довольная тем, с каким обескураженным лицом застала обнаженного Люцериса, замершего посреди помещения, наполненного паром и запахом коптящих напольных факелов. — Мне приходилось всеми силами вытягивать из тебя мысли о дяде, чтобы ты сосредоточился на нашем представлении. Ты очень, очень плох, принц. Но Эймонд ещё хуже, так что он никогда не заметит. И намеков не поймет. — Я ни о чем не пытаюсь намекнуть ему... — насупившись, пробормотал Люк. Натягивая одежду, которую ему протянула Марис, юноша подозрительно косился на гостью, что уперлась плечом о стену и бесстыдно разглядывала его. — Я же говорю, времени у меня на это нет, — притворно растянула она губы в мягкой улыбке, когда яркое пламя ехидства и лёгкого раздражения искрилось в толще радужки. — Ваши неловкие заигрывания губительны для общей целомудренной атмосферы нашего замка. И твои подавленные чувства явно не пойдут на пользу вашему с Рейной союзу. Так что либо ты откажешься от них совсем, либо примешь. — Мои чувства к... дяде? — своим напором Марис сбила его мысли с привычной скорости метания в встревоженном сознании, но он быстро собрался, хотя чуть было не поверил ей. — Мне исключительно неприятны твои намеки. — О боги, — вздохнула Марис и приблизилась так внезапно, что Люк едва устоял на ногах и не покачнулся назад, где свои объятья раскрывала купальня с мутной водой. Девушка обхватила его лицо руками. Не в жесткой хватке, и не в материнском жесте заботы, но словно умалишённая горожанка на улице, которая действительно торопилась, а от скорости его мыслительных процессов зависела её жизнь. — Послушай, принц, эта война никому не нужна. Но лично меня уже давно не впечатляют ваши драконьи пляски и хороводы вокруг яичных кладок, у меня в Штормовых Землях другие заботы. У нас тут дожди, бураны и грозы, нам ваша неумолимая тяга к саморазрушению и наведению беспорядков на фоне ясного голубого неба даже не близка. И все же, лично твою историю я понимаю... И хочу помочь. — Её блаженного вида лицо со скорбно вскинутыми бровями искривилось в ехидстве. — Но великодушия в этом нет: в моих интересах, чтобы вы скорее убрались отсюда, конечно. Так что я поговорю с Эймондом... поиграю с ним даже, — на лице расцвел кровожадный азарт опытной хищницы. — Подготовлю. Люк решительно не понимал, что леди Марис требовала от него и в чем пыталась — если ещё не — уличить. Он стоял абсолютно не готовый к такой внезапной смене энергии вокруг — с распаренной, томящейся до настойчиво-требовательной, только переминался с ноги на ногу, чувствуя, как начинают гореть щеки под ладонями Марис. — А от меня что тебе требуется? — Просто прими правильное решение, когда он придет. — Ему нечего делать в моих покоях, — отрезал Люк раздражённо, отогнув голову, чтобы вырваться из хватки девушки. Но она держала крепко. — Прими мое решение, — предложила Марис другой вариант и пронзила его настойчивым взглядом, внезапно вновь сменив мотив их беседы. — Иначе вслед за собой ты потянешь мой дом. А вслед за вами двоими — несчастную Рейну, мою дражайшую Флорис... — Мы можем что-нибудь придумать, — заговорчески ухмыльнулся Люк, но встретил насмешливое осуждение в глазах собеседницы. Ему не выиграть эту битву, с самого начала знал, ведь он действительно помолвлен с Рейной. Но шанс опорочить Эймонда, чтобы и он тоже остался в проигрыше, ещё не был утрачен. — Нечего придумывать, когда решение на поверхности, — эту фразу она оставила без дальнейшего пояснения. — Послушай, отец все равно поступит так, как попрошу я, а я против нашего участия в вашей пляске. Но за тобой выбор — уйдешь ли ты победителем. — Если ты так уверена в своем даре убеждения, то какая тебе выгода от меня? Разговор снова сменился на услужливо-дружеский. Марис через прищуренные глаза скользнула по его озадаченному лицу и убрала руки от юношеского лица. — Я просто хочу помочь, говорю же. — В первую очередь Рейне. Помочь себе вновь упиться чувством превосходства, ведь она окажется права. И злорадно понаблюдать за паническим осознанием, которое в глазах напротив уже начало зарождаться; гораздо быстрее, чем ожидалось. — Влюбленным. Конечно, он первым делом подумал об Эймонде. Но она не могла иметь это в виду! Следующая мысль была о Рейне, а затем к алтарю его слепого отрицания посыпались тонны оправданий, почему первая мысль была не о ней. Дядя потрепал ему нервы сегодня, дядя сам дал старт этому соревнованию, которое Люцерис хотя бы из азарта не мог игнорировать. Не говоря уже о том, что не хотелось возвращаться к матери ни с чем. Его первая мысль ничего не значила, её странный выбор слов, возможно, тоже. Леди пришла повеселиться да и только. — Так ты Флорис спасти хочешь..? — Кстати, о Флорис, — с искрящейся в глазах хитрецой Марис обратилась взглядом за спину юноши. — Масло совсем не подействовало. — Ах, масло, — с натянутой улыбкой выдохнул Люцерис, уложив руки на пояс и опустив голову, чтобы скрыть усталость и раздражение. — Оно только помогает раскрыться тому, что уже есть... И моя прелестная Флорис не смогла тебя заинтересовать? Серьезно в твоей голове засел Эймонд. Он тут же вскинулся, но выдержал паузу и уверенный тон следом. — Да, я думаю об удачном завершении поручения Королевы, а Эймонд — препятствие на моем пути. — Не дури самого себя, — чем-то сдержанно восторгаясь, настояла Марис, сложив руки на груди. — Когда что-то сладко бормотал на валирийском, тоже думал о поручении Королевы? Когда косился всю встречу на него? Когда намеревался поцеловать Флорис, наверняка зная, что он касался её губ? А когда шептал что-то на ухо Рейне за семейным ужином, проверяя реакцию Эймонда, о чем думал? Да, я все знаю о тебе, принц. Люк, возмущенный тем, как хорошо она осведомлена, сидя тут в краю оглушительных бурь, пытался скрыть чувства за улыбкой, но пока уголки рта только предательски подрагивали, формируя не улыбку, но гримасу, выдающую его с головой. Юноша медленно, но упрямо замотал головой, делая шаг назад, будто мог скрыться от звука её голоса. — Да, принц, слышишь, как мой голос вторит твоим сокрытым мыслям? — настаивая, чтобы он слушал внимательнее, а не пятился, будто побег был возможен. — Эллин — ребенок, Флорис сама не понимает, что перед ней, а Кассандра убеждена, что ты желаешь Эймонда... лишь одолеть в каком-то неясном поединке. И только ты и я знаем настоящую суть вещей. — Ты ничего не знаешь, — сдержанно протестовал Люцерис, повторив движения головой. — Хорошо, тогда знаешь ты. Расскажи мне, о чем ты думал, когда целовал меня и косился на одноглазого, — вытянув одну руку, она мазнула ею в воздухе в пригласительном жесте. — Я хотел, чтобы он почуствовал себя ничтожным, обделённым, лишенным этой привилегии. — Привилегии? — Поцеловать всех дочерей Борроса на глазах их отца. Возмутительно. — Ты сделал то же самое. А он принц и будущий жених — почему у него нет такого права? Ему многое дозволено из-за статуса... — У него нет прав! Я его право. Один короткий выдох, в котором билось все его бессилие, вырвался напоследок, и затем Люк умолк, обрушив тем самым на купальню тишину. Марис не сразу решила заговорить, с загадочным видом смакуя стыдливый румянец на щеках юного лорда. — Ты жесток, принц, — хмыкнула Марис. — Эймонд ведь даже не подозревает, насколько собственнические чувства вызывает в тебе. — И снова упёрлась плечом о стену, пока Люк заканчивал одеваться и затягивал шнурок на штанах. — Ты так обзавидовался его дерзости, что сам решил ее повторить. А ведь обычно Одноглазый завидует тебе. — Пусть продолжает, потому что я и шанса ему не дам усомниться в том, что поводы для зависти когда-нибудь кончатся. — От созерцания пылающего раздражения из-за обличительных её речей, которое он переносил на образ Эймонда, у девушки все внутри затрепетало. Ей хотелось увидеть ту самую развязку, в которой получится обнаружить их такими уязвимыми и жалкими в объятьях друг друга, но... Этот яростный, мрачный образ Люка так будоражил её воображение, что Марис готова была не препятствовать той концовке, где кто-то из них покалечит другого этой ночью или даже убьёт. Люцерис, напоследок грозно окинув гостью взглядом, попытался покинуть её компанию, но она ненастойчиво преградила ему путь. Мягко, почти нежно заглянула в глаза, чуть склонив голову. — Кассандра была права: срослись друг с другом в болезненной зависимости и не можете расцепиться. Потому что тогда это означало бы расставание. И вместо выстраивания трепетной связи, для которой вы слишком трусливы, вы хватаетесь за эту... единственную, что можете себе позволить. — Утомлённый Люцерис лениво продвинулся боком чуть дальше, замерев напротив плеча девушки. Она повернула к нему голову. — Вы вашу любовь так сильно извратили, что перед вами теперь такой ограниченный выбор. Либо это уродливое нечто, либо шаг в пропасть, в пучину, в- — Спокойной ночи, леди Марис, — отчеканил Люцерис, прерывая, и взглянул напоследок с нервным прищуром в её самодовольное лицо, на котором ему секунду назад даже померещилось что-то вроде сочувствия. Девушка больше не стала препятствовать, и он без приключений добрался до своих покоев, до сих пор ощущая разгорающееся в груди пламя. И внезапно, как пораженный молнией, перекипел и замер, едва коснулся края кровати, немигающе уставился на свои распаренные руки, пропадая мыслями в глубочайшей из возможных разверзнувшейся бездне... Кажется, в той самой, про которую твердила Марис. Люк сидел так до тех пор, пока дверь позади него не отворилась со скрипом.