белая пелерина

Впервые Чонгук видит его тогда, когда их только привозят и продают, словно скот, во дворец. Он стоит, окружëнный омегами, среди которых парней всего двое, и ждëт, когда осмотрят и его, чтобы решить, достаточно ли он здоров, красив и невинен. Он проходит мимо, но до того по пустому коридору разносится громкий и строгий голос, объявляющий его имя и вынуждающий всех, кто находится рядом, остановить дела и склониться в поклоне. Чонгука заставляют тоже — если он не хочет проблем. Чонгук бы не склонился, не ударь его и несколько других девушек калфа. Как бы то ни было, Чонгук видит лишь его наряд. Рассмотреть не успевает — султан, не взглянув на них, проходит мимо, а за ним следуют и слуги. И только тогда, когда шаги полностью стихают, им позволяют сдвинуться, а калфы продолжают осмотр. Чонгук его проходит. Именно тогда у него появляется цель в жизни, заключающаяся в том, чтобы угодить султанской семье. Которую он, стоит признать, видит за год пребывания и обучения в гареме дважды. Такие, как он, не достойны даже находиться на службе у них. Первое время он ненавидит и дворец, и всех членов султанской семьи, чьи имена они заучивают сразу, и собственную жизнь, не стоящую ничего, о чём ему часто напоминают. Несмотря на любовь султана к омегам мужского пола, в гареме к ним относятся намного хуже, чем к остальным рабыням. Причина проста — у них есть шанс стать наложниками султана, но забеременеть и родить им намного сложнее. За время, когда султан увлечён фаворитом, лишь одному удалось подняться выше после рождения любимой и единственной дочери султана. Дочь, правда, не сын, оттого тот омега так и останется навсегда наложником, к которому султан утратил интерес. С увеличенным жалованием и возможностью служить сестре султана. Ненависть и злость от собственного положения выливаются в нежелание мириться и ссоры с остальными рабынями, калфами и евнухами. После — наказания, лишение и без того маленького жалования, отношение ещё хуже, чем было до. Чонгук быстро уясняет, что таким образом не добьётся ничего. — Оглянись, — однажды после ссоры с несколькими наложницами говорит калфа, с которой Чонгуку удаётся сблизиться, — большинство здесь обречены никогда не увидеть султана. Чонгук кивает, соглашаясь с еë словами. Свою участь он и без того знает. — Ты, Чонгук, умëн, — спокойно продолжает Фюлане, и Чонгук переводит взгляд на неё, удивлённый фразой. — Ты легко обучаешься, красивый, молодой и, что особенно важно, парень. Тебе повезло родиться омегой мужского пола — используй это. Или хочешь всю несчастную жизнь провести в гареме, прислуживая и поклоняясь? Ты не вернёшь свободу, твоя жизнь отныне принадлежит султану, хочешь ты этого или нет. Но ты можешь стать тем, кому прислуживают, если будешь использовать ум правильно. — Ты так думаешь? — нахмурившись, спрашивает Чонгук. — Сумина купили вместе с тобой, и он провёл всего одну ночь с повелителем. Теперь у него личная комната, шелка и высокое жалование, а он даже не знает язык так хорошо, как ты, и близко не столь красив. Он послушен, не ссорится со всеми, кто обсуждает его за спиной, и дружелюбен с наложницами. Повелитель его больше не пригласит, но с той ночи его жизнь намного лучше твоей. А если ты сможешь увлечь повелителя? Родить ему дочь? Сына? Представь, как высоко ты можешь подняться. — Меня не приглашают к повелителю. — Конечно, если ты ведëшь себя так. Её слова проносятся в голове, рождая перед глазами картину, которую обещает Фюлане. Она права. Ссоры ведут лишь к тому, что Чонгука наказывают, но ни уважения, ни хорошего отношения он не находит. Наоборот — после ссор на него смотрят с большим пренебрежением и только подначивают на следующие. Слова Фюлане не избавляют его от ненависти к положению, но превращают негативное чувство в стремление сделать всё, чтобы подняться выше и поставить на место тех, кто унижает его сейчас. Чонгук, ведомый Фюлане, учится прилежнее, не перечит калфам и стискивает зубы, когда его подначивают. Копит. Запоминает. Но не позволяет себе вступить в ссору, каждый раз закрывая глаза и представляя, насколько он близок к осуществлению целей. Уходит немало времени, чтобы о нём больше не вспоминали как об омеге, ввязывающимся в каждую ссору и драку. Постепенно его запоминают как того, кто ответственно выполняет обязанности, не перечит, слушает внимательно и знает, когда и что нужно сказать. Чонгук терпеливо ждёт, когда его кропотливую работу и терпение наградят. И постепенно его замечают. Дочери султана исполняется пять лет, и тогда ей выделяют покои и нескольких наложниц в услужение. Фюлане не упускает возможности упомянуть Чонгука — и тем утром, когда Чонгука подзывает старшая калфа и велит собираться, у него появляется шанс изменить жизнь. Юная султанша Джино примечает его сразу, потому что в первую ночь именно Чонгук остаётся с ней и успокаивает, когда она просыпается среди ночи. Ей трудно привыкнуть, что папы нет рядом, она просит сесть рядом и прочитать сказку, и Чонгук вспоминает прочитанную несколько дней назад. Джино засыпает у него на руках, а проснувшись утром, просит остаться и не отпускает от себя. Она очень быстро привязывается к нему. Чонгук, рассчитывавший не привязываться ни к кому в проклятом дворце, вдруг осознаёт, что Джино очаровывает и его. Она любит слушать сказки, бегать по дворцу с громким смехом, одеваться в несочетающиеся наряды и пробираться на кухню, чтобы выпросить у поваров свежее лакомство. Особенно ей нравится заплетать косички, но не себе, а Чонгуку, и Чонгук ради неё отращивает волосы — после ходит гордо с косичками, украшенными драгоценностями. И всё меньше внимания уделяет тем, кто пытается его задеть, потому что с появлением в его жизни Джино его не трогает ничего. Она приносит в его мир свет, какого Чонгук не видел несколько лет. Она избавляет его от ненависти, затаившейся внутри. Она показывает ему, что значит любить, и во дворце, полном ненависти и жажды власти, взгляд Чонгука останавливается на юной султанше, освещающей путь каждого, кому она откроется. Джино учит его искренности и умению радоваться каждому прожитому дню. Чонгук и подумать не мог, что у того султана, какой образ сложился в его голове, может расти такая дочь. С самим султаном Чонгук начинает встречаться намного чаще, когда он приглашает Джино в покои или на прогулку в сад, а Чонгук следует за ней. Поначалу его удивляет, насколько молодым выглядит султан — Чонгук представляет его гораздо старше. Он привлекателен, и Чонгук думает, что отношение к дочери прибавляет ему привлекательности. Не похож на тирана. Не похож на человека, которому власть и вседозволенность кружит голову. Словно простой человек, отец прекрасной дочери и хороший муж, верный возлюбленному омеге. Обманчивое чувство, Чонгук знает. Его удивляет, как, несмотря на упорные попытки сохранить перед глазами образ жестокого тирана, отношение к султану постепенно меняется. Чонгук всё ещё не хочет быть ему супругом — да и невозможно это, чтобы султан распустил гарем, как сделал лишь один его предшественник два века назад, пусть с того дня каждая наложница и мечтает стать единственной хасеки. Чонгук мечтает проснуться и узнать, что его не продавали в гарем, у него любимый альфа, счастливые дети и уверенность, что все последующие ночи супруг проведёт с ним, а не новым наложником. Но Чонгук не просыпается ни в первый год, когда только учится существовать в гареме, ни в последующие два, когда служит юной султанше. Сначала он мирится. Потом — привыкает. И в конце концов осознаёт, что его жизнь не закончилась в день, когда его похитили и продали, а лишь изменилась и теперь полностью зависит от того, как умëн и сообразителен он будет. Немногие удостаиваются чести сблизиться с дочерью султана, а Джино, привязанная к Чонгуку с первого дня, просит, чтобы Чонгук сопровождал её везде. Чонгук, в отличие от наложниц, запертых в их части дворца, видит огромный сад, навещает султанские покои по приказу Джино и читает ей книги, недоступные наложницам. И не только ей — его не спрашивают, с какой целью он берёт книгу, потому что приказ султана позволяет его дочери, полюбившей чтение, изучать все записи, какие есть во дворце. Умëн, красив и молод. Интерес султана Чонгук замечает быстро, робко отвечает на взгляды, не задерживаясь, чтобы не оскорбить, смущается, как обучили, и нарядами подчёркивает изгибы тела, однако не получает приглашения на ночь, словно султану достаточно за ним наблюдать. Ожидание затягивается и утомляет. Проходит год, и Чонгук признаёт, что ошибался, и прекращает попытки увлечь султана, сосредотачиваясь на Джино. До тех пор, пока она привязана к нему, ему не о чем волноваться. А после, когда её интерес остынет, его, вероятно, выдадут замуж за чиновника. Не так плохо, как могло быть. Если бы его продали не во дворец, его жизнь сложилась бы намного хуже. И отчего-то именно тогда, когда Чонгук находит всё больше плюсов в его положении и отказывается от желания стать фаворитом, старшая калфа отвлекает его от игры с Джино и подзывает. Чонгук не ждёт ничего хорошего. Когда ему сообщают, что султан ожидает его на ночь, огромная часть Чонгука отказывается это признавать, и калфе приходится повторить несколько раз о необходимости готовиться. Чонгук оглядывается на Джино, нахмурившись. — Давай, иди, — поторапливает его калфа. — Госпожа точно не останется одна. Не забудь принять подарок, повелитель хочет, чтобы ты сегодня надел его. Чонгук всё же задерживается, чтобы предупредить Джино, и лишь тогда уходит следом за Фюлане. На пути в хамам она напоминает всё, чему Чонгука учили с первого дня, и Чонгук искренне старается прислушиваться, однако мысли занимает другой вопрос. По какой причине султан приглашает его сейчас, когда Чонгук отказался от надежды и целей подняться выше и захотел остаться с Джино? — Ты не слушаешь, — устало говорит Фюлане. — Я не понимаю повелителя, — спешит объясниться Чонгук и проходит в пустой хамам, приготовленный для него, тут же морщась от сладкой смеси в воздухе. В обычные дни он не пользуется маслами, предпочитая слабый природный запах. — Почему он не пригласил меня раньше? — Главное, не задавай этот вопрос ему. Раздевайся. Стоит пальцам коснуться пуговиц, хамам наполняют рабыни. Чонгука окружают, раздевают, подводят к крану и усаживают на камень. Его обтирают со всех сторон, отвлекая от голоса Фюлане, вновь напоминающей о правилах, тщательно вычищают, избавляют от волос на теле, вновь моют, натирают маслами с ярким запахом. От Чонгука требуют сидеть спокойно, не шевелиться и не вскрикивать, едва усердие рабынь причиняет боль. Слишком много всего происходит одновременно. Чонгук теряет счёт времени и с трудом не валится на колени, когда его наконец поднимают на ноги и сообщают Фюлане о готовности. Фюлане придирчиво осматривает его, прежде чем принять работу. Чонгук медленно возвращает самообладание, но тщетно, потому что как только Фюлане кивает, его одевают и провожают в соседние покои. Там раздевают, снова осматривают и позволяют выбрать наряд из двух. Чонгук теряется от их богатства и едва ли запоминает, какой делает выбор, сочтя, что любой наряд на нём будет смотреться хорошо. — Не забывай о скромности, — наставляет Фюлане. Чонгук сосредотачивается на её голосе. — Поначалу ни в коем случае не смотри ему в глаза. Не задавай вопросов. Не проявляй характер. Ты должен понравиться ему, во что бы то ни стало, и ты сделаешь это. Если все могут, у тебя точно получится. В первую ночь от тебя не требуют многого, главное, будь тем, кем тебя научили быть. Ублажи его так, чтобы он не допустил и мысли, что в мире существует омега лучше тебя. — Я никогда не был с альфой, — напоминает Чонгук и вскрикивает, когда рабыня дëргает волосы особенно сильно. За вскриком следует тихое извинение и более нежные касания к голове, такие, что Чонгук прикрывает глаза и расслабляется. — Не думай об этом в первую ночь. Повелитель знает, что делает, ты должен лишь подчиняться и показывать, что тебе хорошо. Но не переусердствуй. Тебе необходимо быть не распутным, а невинным и скромным омегой, впервые познающим удовольствие. — А если удовольствия не будет? — Молись, чтобы это была ваша последняя ночь, и играй. Ты умеешь. Если ты совершенно не будешь готов, повелитель не тронет тебя, но я искренне надеюсь, что до этого не дойдёт. В ином случае к покоям повелителя ты больше не приблизишься. Ты всё запомнил? — Думаю, да. — Хорошо. Ты готов, — с нежностью выдыхает Фюлане, и все до единой рабыни отходят в сторону, позволяя Чонгуку увидеть отражение в зеркале. Чонгук задерживает дыхание и, коснувшись кончиками пальцем обшитого золотом пояса на белом кафтане, переступает с ноги на ногу, наблюдая, как колышется от движения шëлк, к которому до этого Чонгук не мог и притронуться. Чистые и мягкие волосы волнами опадают к плечам, не скрепленные ничем, но уложенные так, чтобы обрамлять лицо, подчёркивая омежью нежность и утончённость. Чонгук впервые видит себя таким, ловит взгляд Фюлане в зеркале и слабо улыбается. — Подарок повелителя, — напоминает она и приближается со шкатулкой к Чонгуку. Но не передаёт в руки, и Чонгук понимает, по какой причине, потому что его руки начинают дрожать, как только он видит массивное колье, украшенное драгоценными камнями, и две серьги из золота. Он бы не удержал. Он только проводит пальцами, чувствуя холод металла, и позволяет рабыне надеть, внимательно следя за отражением в зеркале. Настолько дорогих украшений он никогда не видел. — Он очень щедр, — замечает Фюлане, и Чонгук на выдохе кивает, не в силах отвести взгляда. — На моей памяти, никто в первую ночь не удостаивался чести получить такой подарок. Никого повелитель не приглашал лично. Ты сильно понравился ему. — Только сейчас? — Терпение вознаграждается. Оставьте нас, — приказывает Фюлане рабыням и, стоит им скрыться за дверями, приближается к кувшину, чтобы налить воды в чашку и вернуться к Чонгуку. — Выпей, — уже просит, и Чонгук спешит выполнить её просьбу, осознав, как сильна жажда. — Ты не кажешься счастливым. Чонгук осторожно качает головой. — Я взволнован, — находится с объяснением, что успокаивает и Фюлане, и его. Фюлане кивает и обещает оставить его на несколько минут тишины. Время ещё остаётся. Чонгук провожает еë и, вздохнув, возвращается к зеркалу, продолжая изучать отражение. Он выглядит настолько другим, что с трудом верит в собственную реальность. Да и происходящее кажется простым сном — невозможно осознать, что его путь всё же привёл его сюда и теперь направляет в покои султана. Спустя три года. Когда за ним заходят, Чонгук чувствует себя заметно менее готовым, чем за несколько минут до. Фюлане не возвращается. Его ведëт Исуми, и она, как и Фюлане, рассказывает, что Чонгук должен и не должен делать, чтобы оставить султана довольным. В этот раз Чонгук слушает её внимательно. Запоминает каждое слово, и по мере того, как они приближаются, осознаёт, что он совершенно не готов. В голове путаются все слова, и как бы Чонгук ни старался вспомнить правила, он останавливается перед уже знакомой дверью с осознанием, что его голова полна хаотичных мыслей. Он слишком задерживается. Ему приходится войти, когда ожидание затягивается, а Исуми чуть торопит его. Двери тяжело закрываются за спиной вошедшего Чонгука, а Чонгук вздрагивает, не поднимая взгляда от пола, не помня, позволено ли ему смотреть. Или делать шаг. Слова Фюлане и Исуми смешиваются, и Чонгук продолжает стоять на месте, прислушиваясь к шороху одежды ожидающего султана. — Подойди, — мягко подсказывает султан. Чонгук тут же подходит и всё же поднимает голову, вглядываясь в глаза. Наверное, совершает ошибку, но султан не зовёт стражу и не приказывает бросить его в темницу, поэтому он замирает и не смеет отвести взгляда, изучает внимательно лицо и прислушивается к собственному дыханию и биению сердца. Всё ощущается как сон. Чонгук чувствует, как его окружают феромоны альфы, успокаивая волнение, и сжимает в пальцах камзол. Память предаёт его, и султан не спешит помочь — только наблюдает с интересом и удивлением и ждёт. Чонгук не знает, сколько времени проходит, прежде чем он вспоминает слова Фюлане и Исуми и опускается на колени, чтобы прижаться губами к подолу платья султана и затихнуть с зажмуренными глазами. Он должен был сделать это сразу, как только вошёл в покои. О, удивительно, что султан со спокойствием принимает его неумелость, а не воспринимает её непозволительной дерзостью, как поведение, за которое Чонгука в первый год часто наказывали. Султан, однако, не наказывает — прикосновением к щеке выражает благосклонность и молчаливо позволяет подняться на ноги. Чонгук встаёт слишком быстро. Дальше… Ему не говорили, что делать до того, как султан пригласит его разделить ложе, словно следом за выражением почтения должно произойти то, к чему всех в гареме готовят с момента появления. Чонгук ждёт именно этого. И совершенно теряется, когда султан, осторожно проведя ладонью по щеке, отходит к столу и наливает в чашку из кувшина совсем не воду. Чонгук признаёт, что ему нужно больше времени, чтобы научиться всему. Его знаний недостаточно. Ничего не происходит, а он уже представляет, как сильно разочарует султана. — Как прошёл твой день? — спокойно спрашивает султан. Чонгук хмурится. Как он должен ответить на вопрос, никак не касающийся предстоящей ночи? — Всё было… — неуверенно начинает Чонгук, с удивлением отмечая, что султан не пьёт, а приближается с чашкой к нему. — Всё было хорошо, повелитель, — с большей неуверенностью бормочет он. — Мне нужно выпить это? — Вино успокаивает. — Я никогда не пил вина, — возражает Чонгук. Осознание настигает его быстрее, чем он заканчивает предложение, только сделать он ничего не успевает. Ему нельзя возражать султану. Ему следует выпить вино, поблагодарить и успокоиться, потому что его беспокойство чувствует даже султан, а это, верно, плохо. — Здесь не так много, чтобы опьянеть, — вместо приказа стражам сейчас же бросить Чонгука в темницу звучит объяснение, после которого Чонгук не решается сказать ещё что-либо и принимает чашку, медленно выпивая вино. Непривычный вкус. Неплохой. — Твой день прошёл хорошо? — снова султан возвращается к вопросу. Чонгук вновь не знает, как отвечать. Слишком сложно быть скромным и невинным, когда султан спрашивает о таком, на что невозможно придумать смущённый ответ неопытного наложника. Чонгук так не умеет. Он может понять, что должен делать, чтобы ублажить султана, но совершенно не поддержать разговор, слишком обычный для ночи любви. — Хорошо, — подтверждает Чонгук. Султан ничего не отвечает. — Госпожа после завтрака пригласила меня сыграть с ней, — он обращается к той, кого, вне сомнений, султан любит и чьё упоминание должно удовлетворить его. — Джино привязана к тебе, — отзывается он с нежностью в голосе. Волнение отступает, когда Чонгук осознаёт смысл его слов и вспоминает Джино. Любовь к ней находит выражение в трогательной улыбке — Чонгук слишком поздно вспоминает, где и с кем находится, однако старается исправить всё, опустив голову ниже и спрятав улыбку. Ему стоило внимательнее слушать Фюлане. — Простите, повелитель, — шепчет извинения в надежде всё исправить. — Простить за привязанность дочери к тебе? Он шутит. Чонгук быстро поднимает голову и вглядывается в лицо, не веря, что его уши его не подводят. Султан выглядит повеселевшим. Чонгук перестаёт понимать происходящее. — За улыбку, — всё же поясняет. — Трудную задачу поставил ты передо мной, Чонгук, — серьёзным и пугающим своей серьёзностью тоном. — Не знаю, смогу ли я простить тебе улыбку, если она столь красива и прелестна. Мне тяжело. Повелитель мира потерял голову от улыбки наложника — от такого позора мне, увы, не отмыться. И в этом полностью твоя вина. — Вы… шутите? — Молю Всевышнего позволить мне вновь увидеть улыбку, навсегда покорившую моё сердце. — Вы хотите моей улыбки? Чонгук не понимает. Ни султана, ни себя, ни своё сердце, что отзывается на ласковые слова признания томлением и успокаивает волнение полностью. Чонгук громко выдыхает и с робкой смелостью оглядывает лицо султана, прислушиваясь к окружившим его феромонам альфы. Он расслаблен, доволен и уверен в словах, в отличие от Чонгука, столкнувшегося с огромной пропастью между повелителем, к ночи с которым его готовили, и человеком, перед которым стоит сейчас. Этот человек очень похож на молодого отца Джино — и ни капли не похож на властного тирана, в общении с которым стоит обдумывать каждое слово. — Если я улыбнусь, смогу ли я осчастливить вас? — осмеливается на игривый тон, не выдавая, как замирает внутри в ожидании, что оскорбит султана. — Боюсь, лишь твоя улыбка может сделать меня счастливым. И больше ничего в мире. — Тогда я не могу не улыбнуться, — показательно задумавшись, озвучивает вывод Чонгук. Султан с серьёзным выражением лица кивает. — Так и есть. — Хорошо, — поджав губы, соглашается Чонгук протяжно, словно разговор с султаном не заставляет его чувствовать так много всего непривычного, яркого и вызывающего трепет, на что Чонгук и не смел надеяться. — Я подарю вам улыбку. Но только одну. — Мне достаточно и этого. Если нужно, я смогу заслужить больше. Чонгук качает головой и не сдерживает улыбки, чувствуя, как сладостный трепет наполняет его сердце. Он и подумать не мог, что султан будет таким — открытым, искренним и простым, точно за его спиной нет целой империи, склонившейся перед ним, а Чонгук вовсе не его раб. Теперь Чонгук понимает, на кого похожа Джино. — Не знаю, получится ли у вас заслужить больше, — весело продолжает Чонгук маленькую игру, затеянную султаном. Он в ответ наклоняет голову, и Чонгук замечает, каким серьёзным становится его взгляд, прежде чем султан делает шаг вперёд, ближе, и обхватывает талию, не позволяя отшатнуться от неожиданности. Чонгук, пойманный, замирает, улыбка медленно гаснет, веселье сменяется иным чувством, будоражащим всё его существо. Их взгляды пересекаются, и он сглатывает, не в силах сопротивляться молчаливому давлению султана, что только смотрит, но уже даёт понять, в чьих руках находится власть. Феромонов альфы вокруг становится так много — с каждым вдохом Чонгука они проникают в его сознание и пробуждают желание, до того скрытое от него самого. Чонгук с удивлением прислушивается к себе и громко выдыхает, стоит ладони султана проникнуть под камзол и прижаться к оголëнной коже над штанами. Она кажется слишком обжигающей, и всё же Чонгук не спешит уйти от прикосновения, заинтересованный реакцией тела. Ему нравится. — Уверен, мне стоит попробовать, — со спокойствием говорит султан, не обращая внимания на тут же нахмурившегося Чонгука, пытающегося вспомнить, о чëм они говорили. Вспомнить не удаётся. Та ладонь, пальцы которой ласкают кожу, давит сильнее, вынуждая Чонгука прижаться ближе, и Чонгук инстинктивно поднимает руки, чтобы они так и остались зажатыми между ним и султаном. Он знает, что должно произойти сейчас. И его изумляет, что он желает этого так, словно оно не пугало его до сумасшествия и неконтролируемой дрожи несколько минут назад. Когда его учили ублажать султана, он и представить не мог, что это будет так. И когда султан прижимается губами к его, Чонгук хватается за его плечи и признаёт: после этой ночи он никогда не будет прежним. Его организм перестраивается. Впервые за долгие годы Чонгуку нравится ощущать себя омегой, особенно тогда, когда султан, не разрывая поцелуя, ведёт его к постели и давит, вынуждая Чонгука упасть. Он отстраняется и нависает сверху, и у Чонгука появляется возможность после глубокого вздоха осознать, где он, что произойдёт дальше и насколько он этого хочет. — Хорошо? Чонгук с трудом слышит вопрос и первое время не хочет отвечать, занятый реакцией своего тела. Султан ждëт ответа, будто не знает его, и Чонгуку приходится приложить все усилия, чтобы вспомнить, как произносить слова. — С ума сойти, — отвечает он на родном языке и откидывает голову, переводя затуманенный взгляд с султана на узоры на балдахине. Он не сразу замечает, что султан, расположившийся рядом, улыбается и не делает ничего. — Продолжай, — звучит совсем не просьбой, пусть приказ султан и не может понять. — Твой родной язык очень красив, — завороженно шепчет он. — Откуда ты? — Франция, — с долей необъяснимого раздражения быстро проговаривает Чонгук, готовый, если сейчас султан не продолжит, взять всё в свои руки. Потому что разговоры можно отложить. Потому что в данный момент Чонгук, прикоснувшийся к удовольствию, стремится ощутить его полностью. И пока у него есть возможность, он не откажется от неё ради того, чтобы обсудить с султаном его язык, государство или что угодно другое. К облегчению Чонгука, его состояние не остаётся незамеченным, и султан наклоняется, чтобы вновь поцеловать его. Медленно и размеренно, и Чонгук становится настойчивее, когда не может озвучить, что этого ему мало. Султан прощает ему своеволие и, усмехнувшись в губы, разрывает поцелуй, чтобы снять штаны Чонгука и вскоре вернуться обратно. Чонгук в одном камзоле чувствует себя более уязвимым и обращается к этому чувству, едва замечает, как со стыдом и смущением смешивается нечто другое. И действия султана только усиливают это состояние, потому что султан не останавливается на поцелуях и опускается губами ниже, по подбородку, от шеи к плечу, что оголяет ладонью. Чонгуку остаётся цепляться за него и отдаваться удовольствию, сладко сплетающемуся в животе. Тяжёлое колье давит и обжигает холодом золота, однако султан не спешит его снять. Чонгук и не просит. И вовсе забывает про колье, стоит султану найти именно то место, куда прикосновение губами вызывает громкий стон и заставляет дëрнуться в попытке избежать таких ласк. Чонгука затапливает смущением. О, ему точно следовало сдержать этот постыдный звук. Его учили, что прикосновения к пахучей железе очень приятны для султана, но Чонгук не представлял, что однажды узнает, каково это — лежать под губами и с неимоверным усилием сдерживать стоны. Действительно приятно. До безумия и неги в теле, не позволяющей пошевелиться. Султан действительно понимает, как доставлять удовольствие. — Тебе нравится? — вновь прерывается он, и разнеженный и расслабившийся Чонгук вынужденно возвращается из рая в покои, ограниченные стенами, на постель и к нависнувшему султану. Ему нравилось до тех пор, пока удовольствие не прервалось на беседу. — Ты хорошо отзываешься. Чонгук ловит его взгляд и давит ладонями на плечи, прося о поцелуе. Султан его молчаливую просьбу выполняет, но не тянет и отстраняется слишком быстро для Чонгука, уже приготовившегося погрузиться в то же удовольствие. — И всё же ты не так многословен, как в другие наши встречи, — звучит вопросительно, не оставляет сомнений, что султан ждёт ответа. — Никаких разговоров, — с усталостью отвечает Чонгук и расслабляет руки, чтобы упасть на одеяло и раскинуть их в стороны, раз султан хранит молчание и лишь наблюдает за ним. — Поговорить можно потом. — Не сейчас? — словно испытывает его терпение. — Куда мы спешим? — Чем дольше, тем меньше удовольствия. — Ты так думаешь? — заметно сдерживая смех, интересуется султан. — Я знаю, — недовольно бурчит Чонгук. — Что ж, в таком случае, — с неожиданной нежностью и покровительством отзывается султан, — если мой омега желает быстро и без разговоров, я не вправе отказывать ему. Чонгук от довольства не сдерживает тихого урчания. Султан, склонившийся к его груди, не делает ничего из задуманного, поднимает удивлённый взгляд на него и прислоняется щекой к плечу. Чонгук беспомощно прикрывает глаза, когда осознаёт, что не может контролировать эти звуки — и понятия не имеет, как издаёт их. Ему говорили, что омеги так умеют, но все его попытки заканчивались в ту же секунду, потому что омежья сущность не подчиняется желаниям разума. Урчание стихает довольно быстро, не подпитываемое действиями затихшего султана, и только тогда он продолжает всё, что делал раньше, прежде чем они отвлеклись на разговоры и особенность организма Чонгука. Ему понравилось, что султан легко подчинился его воле или назвал его своим омегой? Задуматься момента не выпадает — султан действительно больше не отвлекается и не отвлекает самого Чонгука. Изредка выдыхает в горячую кожу комплименты, которые Чонгук едва ли слышит и о значении которых только догадывается, следом смущаясь и реагируя на прикосновения губ чуть громче. Султану нравится. Чонгуку — тем более. Чонгук ни за что бы не подумал, что ночью всё внимание будет обращено к нему и его удовольствию, а не к султану, как должно быть. Всё, чему его учили, теряет смысл, когда султан наслаждается отзывчивостью Чонгука и совершенно не просит ублажить его, словно вовсе не нуждается в этом. И это хорошо, Чонгук, наверное, не смог бы вспомнить ни слова наставниц сейчас, когда его организм перестраивается, меняется и впервые за долгие девятнадцать лет отдаёт власть омежьей сущности. Чонгук настолько увлекается изменениями в его организме, что на землю, в покои, в реальность, его возвращает неожиданное прикосновение пальцев к чувствительным бëдрам. Он вздрагивает и дëргается, стараясь уйти от касания, и беспомощно цепенеет, стоит ладони надавить и прижать к кровати. — Тише, тише, — успокаивающе шепчет султан на ухо. — Я напугал тебя? Слишком спешу? — Всё… — Чонгук замолкает и сглатывает, сосредотачиваясь на пальцах, осторожно ласкающих бедро. — В порядке, — добавляет он заметно тише. — Я забыл, зачем я здесь. — Мы можем быть медленнее. — Нет-нет, не стоит, — не раздумывая, отказывается Чонгук. Он протяжно выдыхает, чтобы на вдохе повернуть голову, прижаться в поцелуе к губам султана и обратиться к телу в надежде вернуться к тому состоянию расслабленности и возвышенности. Трудно сказать, что ему удаётся. Паника отступает, и Чонгук ведёт ладонями по спине султана и позволяет ему устроиться между ног. Они не разрывают поцелуй, то углубляя, то останавливаясь на касаниях губ, что помогает Чонгуку отвлечься и увлечься. Он чувствует, что состояние невесомости растворяется и оставляет его наедине с султаном. И реакцией тела на его прикосновения, уже давно переставшие быть невинными и сейчас нацеленные на то, чтобы вырвать из Чонгука громкие стоны. Первое прикосновение пальцев к члену — Чонгук следом выгибается и теряется от того, как резко накатывает наслаждение гораздо сильнее, чем любое до этого. И султан не останавливается, словно ему мало Чонгука, уже не способного сдерживать звуки. Чонгук точно теряет разум. И чем сильнее султан сжимает пальцы, которыми обхватывает, чем быстрее водит кулаком и заметнее улыбается в поцелуй, тем дальше Чонгук от того состояния, в котором способен думать хоть о чëм-нибудь. Ему до боли хорошо. И то, что делает султан, слишком идеально попадает во всё, что сейчас необходимо омежьей сущности Чонгука. До безумия и умопомрачения. Довольство сущности смешивается с телесным наслаждением, и Чонгук совершенно не справляется. Ему кажется, больше удовольствия он не выдержит. Удивительно, как легко султан узнаëт грани его выдержки и вовремя останавливается, чтобы дать возможность восстановить дыхание и вспомнить собственное имя. Остановка не нравится сущности — Чонгук едва ли ведает о своих действиях, когда инстинктивно тянется рукой ниже и пробует повторить за султаном. Приглушëнный хриплый стон служит его наградой, и омежье довольство только возрастает. Вместе с уверенностью. Особенно — когда султан сам толкается в кулак Чонгука и стонет вновь, возвращая руку на его член. — Хочешь больше? — медленно предлагает он. Чонгук вопросительно мычит, слишком сосредоточенный на том, чтобы поспевать дарить султану то же удовольствие, какое он дарит ему. — Полная близость, — объясняет так, что Чонгук продолжает не понимать ничего. Он и не стремится. — Я войду в тебя. — Почему вы спрашиваете? — Не все омеги мужского пола хотят этого. Не всегда. — Я хочу, — задумавшись и прислушавшись к реакции организма на предложение султана, уверенно выдыхает Чонгук. Он не будет удовлетворëн без полной близости. Оголëнные инстинкты подсказывают, что он скорее останется разочарованным, если этого не произойдёт. Если султан не войдёт в него и не даст всё, к чему его организм готовился и ради чего перестраивался. — Сейчас? — Сейчас, — с прежней уверенностью подтверждает Чонгук и лишь тогда осознаёт, на что соглашается столь опрометчиво. Не пугается, на удивление, мысль об этом вызывает новую волну возбуждения, и Чонгук, на мгновение ушедший в себя, возвращается к султану. Вновь целует, возвращает ладонь на его член и довольно вздыхает, едва его ноги разводят сильнее и пальцами ведут ниже, дальше. Именно тогда к предвкушению добавляется страх перед неизвестностью, но настолько лёгкий, что Чонгук его даже не показывает. Сжимается только на первом прикосновении и поражается тому, как сейчас анус расслаблен — хоть ему и объясняли, каких изменений в организме стоит ожидать, он и не думал, что ощущать всё будет вот так. Необычно. Немного некомфортно, однако Чонгук старается не думать об этом, чтобы не усиливать неприятные ощущения, и сосредотачивается на приятном чувстве, что растекается по телу от пальцев, то чуть давящих на анус и едва ли погружающихся внутрь, то оглаживающих кожу вокруг. Султан внимательно изучает его реакцию, словно убеждается, что Чонгук действительно хочет и ему нравится. — Ты не боишься? — спрашивает он, нежно отводя руку Чонгука в сторону и приподнимаясь, чтобы полностью лечь сверху и накрыть собой. Чонгук прикрывает глаза, почувствовав там, где раньше были пальцы, головку члена, пока его собственный упирается в живот. Дальше султан не двигается. Вынуждает Чонгука, что уже сосредоточился на предвкушении ни с чем не сравнимого чувства, вернуться мысленно к вопросу. — Я не напуган, — медленно отвечает, обнимает руками султана за плечи и встречает его взгляд. — Я хочу, чтобы вы вошли в меня, — уже на французском, и без того смущённый фразой, которую точно не должен говорить вслух. Султан насмешливо наклоняет голову. — Я не знаю, что ты сказал, но я вижу, как ты смутился. — Я сказал, что вы слишком много говорите. Нужны действия. — Мой омега требователен? — Да, — смелеет Чонгук, однако быстро сдаётся, не выдержав, и поворачивает голову, отводит взгляд, сжимает пальцы в кулаки и старается дышать тише. Он нарушает все правила, которым его учили три года. И реакция султана в виде доброго смеха показывает, насколько Чонгук ошибался, когда представлял его жестоким тираном. Он другой. Осторожный, заботливый, понимающий, и Чонгук, не смевший о таком и мечтать и только осознавший, скольким одаривает его султан в их ночь, неожиданно сталкивается с нахлынувшим чувством безопасности. Султан медленно толкается — Чонгук снова закрывает глаза и задерживает дыхание. Его сущность сейчас получает всё, что ей необходимо, чтобы проснуться окончательно, и в такой момент её окружает понимание, что именно здесь, в этих покоях, вместе с султаном, Чонгуку не угрожает ничего. Впервые за всю его жизнь. Он замечает, что урчит, лишь когда султан прижимается губами к его запаховой железе и останавливается, чтобы Чонгук мог привыкнуть к новому чувству. Его окружают феромоны альфы, проникают глубже и смешиваются с запахом Чонгука. Султан метит его — хоть и временно, но мало кто из омег удостаивается чести получить даже временную метку. Это означает, что он выбирает наложника фаворитом. Никто не возвращается после первой ночи с меткой. — Чонгук, — зовёт его султан. Чонгук, вздрогнув, открывает глаза и поворачивает голову. Султан тут же ласково целует его губы и быстро отстраняется, изучая взглядом его лицо. Чонгук сглатывает. Сейчас он чувствует так много, что едва ли способен держаться в сознании. — Тебе не больно? Больно? Чонгук прислушивается к себе и неуверенно качает головой. Он не знает. Может быть, ему и больно, но туман в голове не позволяет определить боль или сосредоточиться на ней, потому что сейчас значение имеет другое. Он впервые с альфой, его омежья сущность слишком сильна, он помечен. И ему хорошо. Впервые в его жизни хорошо настолько, что он с трудом сдерживает слёзы. И всё становится лучше, стоит султану начать двигаться. Размеренно и так приятно, что возбуждение, затихшее под влиянием мыслей, усиливается. Чонгуку кажется, он распадается, растворяется и теряет разум. То удовольствие, что дарит ему султан, выходит за любую грань, которую Чонгук способен вынести. Теперь Чонгук понимает, что имели в виду под вознесением в рай. Он не считает, сколько раз умирает, прежде чем всё заканчивается и удовольствие, наконец, находит выход. Им полностью завладевает сущность омеги, полностью пробудившаяся и набравшая силу, и вслед за этим приходит расслабление, какого Чонгук раньше не чувствовал. Напряжение оставляет и тело, и разум. Чонгук представляет себя свободной и лёгкой птицей в полёте, не знающей про рабство и людские заботы, не нуждающейся в поиске путей к выживанию, не собирающейся никому подчиняться. Настоящий мир, в котором он отныне является фаворитом султана, возвращается к нему медленно. Чонгук на вдохе открывает глаза и моргает, чтобы прогнать туман. Султан обнимает его, но едва Чонгук шевелится, отстраняется и позволяет прохладе окружить разгорячённое тело. Чонгук поворачивает голову. Понимание о произошедшем постепенно накатывает, собираясь в полную картину, и смущение овладевает им вместе с паникой от мысленного вопроса, сколько же правил он нарушил. Зачем же он так тщательно заучивал их, если сейчас султан выглядит довольным и не спешит упрекнуть в непочтительности? — О чём ты думаешь? — интересуется султан. Рука Чонгука неосознанно взлетает, чтобы прикоснуться к метке, и Чонгук резко садится, во все глаза глядя на улыбающегося султана. Он пометил его. Он выбрал его фаворитом. — Как ты себя чувствуешь? — новый вопрос. Чонгук собирается ответить, что он в порядке, однако не произносит ни звука, продолжая касаться метки и прислушиваясь к тому, как на прикосновения реагирует новая грань его сознания. Он счастлив. Он в безопасности. У него есть альфа, его альфа, знающий, как вознести его в рай и бережно вернуть на землю. — Я счастлив, — нахмурившись, выдыхает Чонгук. Султан поднимается, чтобы сесть рядом. — Счастлив? — Да. — Хорошо. Я рад, что мой омега счастлив. Он кивает, а Чонгук вздрагивает, когда султан вдруг тянется к нему и, замерев на мгновение, накрывает его ладонь, прижатую к метке. Громкий выдох срывается с губ. — Чонгук, — проникновенно зовёт его и после тихого мычания ведёт пальцами выше, по шее, лаская подбородок. — Тэхён, — раньше, чем успевает осознать, шепчет Чонгук и сразу сжимается, потому что такое султан точно не простит. По имени его позволено называть только нескольким людям во всём мире, и Чонгук точно не относится к ним и едва ли будет относиться. — Ну вот, воробушек, ты снова напуган, — с огорчением бормочет султан вместо того, чтобы позвать стражу и приказать запереть его в темнице, и Чонгук хмурится, слыша в голосе не злость, а нежность. — Я не собираюсь наказывать тебя, — обещает, пока Чонгук вновь сталкивается с тем, как отличается реальность от его представлений. — Назови меня так ещё раз, — звучит приказом. Приказа Чонгук не смеет ослушаться. — Тэхён, — едва слышно дрожащим голосом произносит он и сильнее сжимается, когда султан двигается ближе и давит на подбородок, вынуждая поднять голову. Целует. Он целует его после того, как Чонгук нарушил главное правило общения с султаном. — Твоя смелость восхищает, — признаётся султан. — Всё хорошо, можешь называть меня так, — разрешает, окончательно разрушая прежний образ. Чонгук кивает, чтобы показать, что он услышал, но внутри он разрывается между всем, чему его учили, и султаном, с которым разделил ложе и перед которым сидит сейчас, неуверенный и потерянный. Создаётся ощущение, что рядом с Чонгуком не султан, а действительно Тэхён — такой же, как и Чонгук, человек, не требующий особого отношения к себе. Заботливый и внимательный альфа, способный подарить Чонгуку семью. — Спасибо вам, — искренне благодарит Чонгук. Не за то, что султан позволяет называть его по имени, точно не за это. За всё, что Чонгук обретает этой ночью и что у него не собираются забирать, даже когда он поднимается и дрожащими руками одевается, когда кланяется и готовится оставить султана — о, Всевышний, Тэхёна. Султана Тэхёна. Его альфу Тэхёна. — Стой, — звучит приказом. Чонгук останавливается, и к нему, опустившему глаза в пол и склонившемуся в поклоне, приближаются. Тэхëн мягко обхватывает пальцами его подбородок в уже знакомом жесте, и Чонгуку остаётся лишь сглотнуть, когда их глаза встречаются. Он не знает, чего от него хотят. И его непонимание только усиливается, когда Тэхён вдруг отходит и оставляет потерянного Чонгука наедине с мыслями. Ненадолго — вскоре возвращается. Взгляд цепляется за белый мех у него в руках. Чонгук прикрывает глаза. Он же не собирается, верно? Мягкость меха касается плеч. Собирается. Чонгук касается пальцами накидки и с трудом выдыхает в попытке восстановить дыхание. Мех — для семьи султана. Не для рабов. Тем более, белый — редкий цвет в природе, а султан так просто дарит его наложнику. — Ночью холодно, — объясняет он Чонгуку, что едва слышит его объяснения. — Спасибо вам, — слабо шепчет Чонгук и кланяется, насколько позволяет близость к султану. Он так и не отнимает руку от меха — не в силах перестать гладить. Его глаза находят зеркало, и он встречается с собственным отражением, чувствуя, как его сознание перестраивается точно так же, как перестраивался организм. Теперь он фаворит. Никто не посмеет оскорбить или задеть его хоть словом, хоть взглядом. И он фаворит Тэхёна, такого, какого не ожидал встретить в султанских покоях, но не устаёт благодарить за то, что с ним он мягок и осторожен. — Пелерина, — говорит, замечая, куда направлен взгляд Чонгука. — Меховая накидка. — Пелерина, — неосознанно повторяет Чонгук. — Красивая. — Тебе идёт больше, чем кому-либо другому. Посмотри на меня. Взгляд возвращается к Тэхёну, и Чонгук от удивления громко выдыхает, осознав, насколько близко они стоят. Отголоски того возбуждения собираются в животе и отвлекают внимание. Выражение лица султана меняется одновременно с тем, как меняется запах Чонгука, и Чонгук не может контролировать ничего из происходящего с его организмом. Он чувствует себя беспомощным. Он совершенно не понимает, что с ним происходит и почему. Пугает, что и Тэхён теряется на долгие мгновение, прежде чем ступает ближе и прижимается к губам Чонгука. Его тут же окружают феромоны, успокаивающие бурю внутри, и вслед за этим приходит такое расслабление, что Чонгуку требуется полностью опереться на Тэхёна, чтобы не упасть. — У тебя начинается течка, — тихо говорит он, обнимая Чонгука за талию. Чонгук распахивает глаза и дёргается, но вывернуться ему не позволяют — и хорошо, иначе он, наверное, упал бы на пол. Омеге в течку не место в покоях султана. — Сможешь вернуться в комнату? — Я не знаю, — шепчет Чонгук в панике. Это его первая течка, и он действительно не знает, как она проходит, сможет ли он вернуться в комнату и выдержит ли, если отойдёт от Тэхёна хоть на шаг. Он отходит сам. Чонгуку кажется, у него забирают самое важное и единственное, в чём он сейчас нуждается, но он остаётся стоять. Ему приходится приложить усилия, чтобы вспомнить, как контролировать собственное тело без альфы рядом. — Смогу, — всё же с большей уверенностью говорит он. Тэхён кивает. Всё существо Чонгука желает остаться здесь, с ним, однако Чонгук заставляет себя сделать шаг назад, поклониться и выйти из покоев, облегчённо выдыхая, когда рядом быстро оказывается евнух и, сориентировавшись, придерживает, чтобы убедиться, что Чонгук не собирается терять сознание. Без альфы рядом становится, на удивление, легче. С каждым шагом Чонгук приходит в себя, и тогда, когда они доходят до хамама, обещает не падать на каменный пол и спокойно ополаскивается без помощи рабынь. На выходе его встречает Фюлане. Чонгук ярко улыбается ей, уже полный сил и бодрости. — Ты повелителя околдовал, что ли? — шёпотом спрашивает Фюлане так, чтобы никто не мог услышать. — Мех, метка, он приказал прислать тебе сундук подарков. Что ты с ним делал? — Смотрел в глаза, дерзил, приказывал. Назвал его по имени. Дважды. Смех Фюлане ласкает слух. — Я точно тебя не в темницу веду? — с огромной усталостью спрашивает она и останавливается, разворачивая Чонгука к себе. — Будь осторожнее, — предупреждает более серьёзным тоном. — Так же легко, как ты поднялся за одну ночь на вершину, ты можешь упасть в пропасть. Ты теперь фаворит. Не опускайся до ссор с рабынями, не считай себя выше семьи султана, будь учтив и благодарен. Не думай, что повелитель теперь принадлежит тебе. — Я понимаю. — Будешь жить с Джемиле, — продолжает Фюлане, и Чонгук следом расцветает. Джемиле — единственная из рабынь и наложниц, кто добра с ним с первого дня. Он может считать её подругой, и его действительно радует, что комнату он будет делить именно с ней. Наконец, у него появится место, где он сможет почувствовать себя в безопасности. — Поешь и поспи, пока течка не началась. Тебе понадобится много сил. Чонгук кивает, показывая, что услышал, и ступает за Фюлане на этаж наложниц, проходит к комнате и, замерев, чтобы сделать глубокий вдох, открывает двери. Его встречает воодушевлённая Джемиле — и большой сундук, о котором и говорила Фюлане. Чонгук быстро приближается и дрогнувшей рукой открывает, сдерживаясь, чтобы не засмеяться, когда замечает ткани и шкатулки с украшениями. Он и не думал, что сможет оказаться так высоко. Он и представить не мог, что на вершине будет так хорошо, словно он не раб из гарема султана, а свободный член семьи повелителя всего мира. Словно ненависть, с которой Чонгук жил долгое время, превращается в более сильное чувство, готовое осветить каждый его день. — Ты счастливчик, — говорит Джемиле. Чонгук отвечает новой улыбкой, такой же яркой, как и до этого. — Я счастлив, — честно признаётся он. Он не может сказать, как долго продлится счастье и как скоро султан откажется от него и выберет нового фаворита, но даже тогда Чонгук не станет вновь тем, кого унижают. Жизнь бывших фаворитов намного лучше жизни безвольных рабов. Главное — быть осторожным, как и сказала Фюлане.