белая пелерина

Новые порядки едва ли вселяют в сердце Чонгука радость. Течка затягивается на три дня, хотя Чонгук никогда не позволял себе болеть так долго. Как только появляется возможность, он готовится приступить к службе. Его останавливают. Ему говорят, что к Джино приставили новую служанку, потому что Чонгук, как фаворит, должен служить повелителю, а не его дочери. Никогда с тех пор, как смирился со своей участью, Чонгук не шëл против правил гарема. Он научился принимать правила, следовать им и предугадывать, чего от него будут ждать. С момента, как его отдали в услужение Джино, он знал, что его обязанность — всегда быть с ней. Каждый день, каждое мгновение, чтобы исполнять каждую её просьбу и быть для неё большим, чем обычным рабом. Чонгук полюбил это всей душой. Чего бы ни требовала Джино, он исполнял это с воодушевлением, вкладывал всего себя и своей наградой считал не золото, выплачиваемое ему за службу, а её привязанность к нему. Несколько лет, когда у него была лишь она, а у неё — он и её отец. И у него всё забрали. Ради её отца, который годами отказывался от Чонгука. Чонгук знает, что значит быть фаворитом. Его готовили для этого, он сам мечтал об этом, пока не стало очевидным, что султану он не интересен. Да и тогда мечты были лишь о том, чтобы подняться выше, а не остаться безмолвным рабом. Свободу ему подарила Джино. Не ту, которую у Чонгука забрали и которую он не вернёт уже никогда, а ту, когда каждый его день был наполнен счастьем и любовью. В большем он не нуждался. Кажется, сейчас быть фаворитом он не хочет. Если это значит быть без Джино, но с султаном — не хочет особенно. Если бы это значило проводить день с ней, а ночи с ним, Чонгук принял бы это и научился жить так, но… Ему всё равно придётся принять и научиться. Если бы только приняла Джино… Мысль о ней вынуждает Чонгука выйти из его новой комнаты впервые за три дня. Уже начинается четвёртый. Джино, должно быть, позавтракала, и Чонгук искренне надеется, что её новая служанка принесла ей именно те блюда, с которых она любит начинать день. Наверное, она спросила у поваров, они уж знают, что требует их госпожа. Выбрала ли она для Джино подходящие наряды? Заплела ей волосы? Рассказала ей историю, которую Джино всегда просила у Чонгука, пока сидела перед зеркалом и наблюдала, как он собирает её волосы? Обняла ли перед тем, как выходить из покоев в сад? Фюлане Чонгук находит довольно скоро. Стоит ей его заметить, на её лице расцветает улыбка, что быстро гаснет, едва Чонгук спрашивает про Джино. Она отказывается есть уже чëтвëртый день подряд. Она отказывается заплетать волосы. Она отказывается выходить в сад. Султан все эти дни отсутствует — утром после ночи с Чонгуком он был вынужден отправиться по государственным делам, оставив Джино совершенно одну. Чонгуку хватает нескольких слов Фюлане, чтобы сорваться с места. Порядки перестают его волновать. Он вбегает в покои Джино, которую служанка как раз уговаривает поесть, привлекает их внимание и быстро приближается. Раньше, чем он подходит, Джино подскакивает, оказывается рядом, обнимает опустившегося на колени Чонгука и крепко его сжимает, точно боится, что Чонгук уйдёт снова. Чонгук прижимает её к себе — сам он боится, что сейчас ворвëтся Фюлане или, того хуже, калфа, с которой он не так близок, и вынудит его уйти. Фюлане, и правда, приходит. Джино отказывается Чонгука отпускать, а Чонгук не уговаривает её и не рассказывает про правила, в глубине души желая, чтобы Фюлане сдалась и позволила ему остаться. Так и происходит. Служанку Джино прогоняет, Фюлане уходит сама, а Чонгук — остаётся, предлагает Джино накормить её и рассказывает ей историю из недавно прочитанных, которую Джино ещё не слышала. Дрожащие руки Чонгук старается скрывать. Впервые за годы он пренебрегает правилами и чувствует себя так… Свободно. Если его накажут, пусть. Без султана всё равно никто не посмеет тронуть его фаворита. Да и обязанностями он не пренебрегает — сейчас ему некого ублажать. Как и следующие несколько дней. Султан отсутствует две недели, и Чонгук, признаться честно, даже забывает, что он является его фаворитом, потому что полностью возвращается в услужение Джино. В её покои султан входит, как раз когда Чонгук заплетает ей волосы, и застаёт их вот так — счастливую Джино и Чонгука, занятого тем, чем по правилам он не должен был заниматься. Их взгляды сталкиваются. Чонгук замечает удивление на его лице, но оно быстро сменяется любовью к Джино, когда она подскакивает, прыгает к нему на руки и звонко смеётся, принимаясь расспрашивать, где он был и чем занимался. Она отвлекает. Чонгук всем сердцем надеется, что султан про него забудет. Его надежды не сбываются. Ему не приказывают оставить их наедине, словно султан знает, что Чонгук тогда сбежит. Он оказывается вынужден наблюдать за Джино и султаном, пока они общаются, а после султан поднимает, обещает вернуться, как только закончит с делами, и переводит взгляд на Чонгука. Кивает головой, разворачивается и следует к выходу. Чонгук сглатывает. Кажется, он хочет поговорить. Или… Не только поговорить. Лучше бы он был заинтересован в близости с Чонгуком, чем в том, что Чонгук продолжает служить Джино. — Почему с ней только ты? Где служанки? — вместо поцелуев спрашивает султан, когда они отходят от покоев Джино и останавливаются в тени, где никого нет. Чонгук прикрывает глаза, набираясь решимости. Он должен это сделать. Если он промолчит, больше возможности ему не представится. — Она отказывалась от еды без меня, — осторожно начинает Чонгук, старательно смотря не на султана, а на стену за его спиной. Руки начинают дрожать сильнее. — И от прогулок. Она была очень слаба, когда я пришёл, и я… Подумал… Что смогу ей помочь. Я хочу, — тихо добавляет Чонгук и сжимается, готовый услышать «кого твои желания интересуют?». — Она отказывалась от еды?! Почему мне не сообщили? Чонгук неуверенно пожимает плечами. — Лекари её осматривали? — Да. Сейчас она полностью здорова. И счастлива. Можно я?.. Если вы позволите… Я бы хотел… — Чонгук, — в голос султана возвращается мягкость. — Посмотри на меня, — его приказ слишком похож на просьбу, но перечить Чонгук не осмеливается, переводит на него взгляд и замирает. — Чего ты хочешь? Вопрос проносится в голове. Чонгук теряется, не понимая его смысла и какой ответ будет правильным. — Что? — потерянно спрашивает он. — Чего ты хочешь? — султан спокойно повторяет. Чего он хочет? Должен ли он попросить сейчас? — Быть с госпожой, — выпаливает Чонгук на одном дыхании. — Служить ей как прежде. — Ты не хочешь быть фаворитом? — снова султан задаёт вопрос, который сбивает Чонгука с толку. Теперь он с ответом не находится. Он ведь и не думал, хочет ли быть фаворитом — его занимали мысли о Джино. Если султан позволит с ней остаться, несмотря на положение Чонгука, новый статус позволит ему подняться. Если… Если он хочет подниматься. А хочет ли он этого? — Чонгук, — зовёт султан. Должно быть, Чонгук не отвечает слишком долго. Он, опомнившись, кланяется и тихо извиняется. — Я позволю тебе остаться в услужении у Джино, — к облегчению Чонгука, медленно проговаривает султан. Сердце наполняется счастьем. Чонгук вскидывает голову и расплывается в яркой улыбке. — Вечером придёшь ко мне, — со вздохом приказывает султан. — Поговорим, — добавляет он к приказу, чем в третий раз сбивает Чонгука с толку. Задать вопросы Чонгук не успевает — султан уходит, оставляя его без ответов. Он хочет, чтобы Чонгук пришёл ради разговора? Нужно ли ему готовиться? О чëм они будут говорить? Если ему не понравится разговор, запретит ли он Чонгуку служить Джино? Почему-то Фюлане Чонгук не рассказывает. Он передаёт ей слова султана, что он будет ждать его вечером, и она обещает к тому моменту приготовить всё для Чонгука. Все вопросы Чонгук оставляет при себе. Он возвращается к Джино, она предлагает выйти в сад, и до вечера Чонгук забывает про султана и их разговор. После ужина его заменяет служанка. Чонгука, как и в прошлый раз, тщательно подготавливают, пока он завороженно рассматривает себя в зеркале. Ради такого он согласен быть фаворитом. Он чувствует себя красивым, желанным, величественным, особенно сейчас, одетый в наряд и украшенный драгоценностями из его собственных вещей, подаренных султаном. В этот раз в покои султана Чонгук входит смелее. Он помнит, что должен сделать, и он готовится к этому. Однако — когда он входит, в покоях султан отсутствует. Чонгук непонимающе останавливается у двери и оглядывается. И что ему делать?.. Он осторожно ступает. Окидывает изучающим взглядом покои султана, впервые имея возможность их рассмотреть, и не сдерживает восторга. Красиво. Богато. Его внимание привлекает зеркало, и Чонгук, осмелившись, следует к нему, чтобы снова себя оглядеть. Он выглядит идеально для таких покоев — столь же богато и завораживающе. Словно рождён быть здесь, что, конечно, далеко от действительности, но Чонгук позволяет себе хотя бы представить. — Нравится? — раздаётся со стороны голос. Чонгук резко крутится и, запутавшись в полах длинного кафтана, едва не падает, успев схватиться за стоящее зеркало. Оно пошатывается. Чонгук сжимается, готовый к худшему, но зеркало, к счастью, и не думает падать, поэтому Чонгук отпускает его, расправляет кафтан и выпрямляется. Про султана он вспоминает, только когда их взгляды встречаются. Какое облегчение, что султан скорее весел, чем зол. — Простите, я… — Не беспокойся об этом, — султан качает головой. — Пойдём на балкон, — зовёт он и скрывается на балконе. Чонгук провожает его удивлëнным и потерянным взглядом. Он ведь даже не поклонился. Не поприветствовал. Не сделал ничего из положенного. Если бы старшая калфа видела, она бы точно его наказала, а султан просто приглашает на балкон. Ещё и зовёт снова, когда Чонгук слишком погружается в мысли и забывает о нëм. Приходится поспешить. — Ты голоден? — интересуется султан, стоит Чонгуку приблизиться к столу с фруктами. — Хочешь что-нибудь? Снова вопрос, хочет ли Чонгук. За все годы его желанием не интересовались столько, сколько султан за сегодня. — Виноград, — заметив его любимый сорт, выдыхает Чонгук. — Садись. Он тут же покорно опускается на подушки. — Не холодно? Фрукты можно занести внутрь, если хочешь. Снова. — Не холодно. — Тогда ешь, — пожав плечами, говорит султан и сам переставляет тарелку с виноградом ближе к Чонгуку. Чонгук ест. Хотя бы что-то он понимает. Правда, он не уверен, зачем султану кормить его вечером, если у него есть, чего желать от Чонгука, как от фаворита, но если султан хочет иного — что ж, виноград довольно сладкий. — Как прошёл твой день? — знакомый вопрос. Чонгук уже знает, что именно султан хочет услышать. — После завтрака госпожа захотела прогуляться по саду, — отвечает Чонгук, загоревшись. — После прогулки я отвёл еë к учителю. Потом — она захотела вышивать, пока я читал для неё. — А что ты делал, пока она училась? — Сегодня было занятие по танцам. — Так ты танцуешь? — Да. И пою. — А что тебе нравится больше — петь или танцевать? С каждым вопросом султана Чонгук понимает всё меньше. — Танцевать. У меня хорошо получается. — Покажешь? — Сейчас? — О, нет, — султан отзывается смехом. — Как-нибудь потом. Сейчас я пытаюсь тебя разговорить. — Зачем? — Чтобы ты отпустил себя и перестал бояться. — Я не боюсь. — Я помню, как ты ведёшь себя, когда не боишься. — Как? — с искренним удивлением спрашивает Чонгук. — Я не знаю французского, но ты точно мне приказывал, — султан пожимает плечами. Чонгук ошарашенно распахивает глаза. Он тут же обращается к воспоминаниям, ища то, о чëм султан сказал, — и жмурится, когда все брошенные фразы всплывают в голове. Хорошо, что они были на языке, который султан не знает. Ему повезло. — Простите… — Ты и по имени меня называл, — продолжает султан, и следом за его словами в голове всплывают воспоминания. Чонгук опускает голову. Лучше бы он не вспоминал. — В этот раз ты забыл взять с собой всю смелость? — Вы хотите, чтобы я называл вас по имени? — Это запрещено. Чонгук кивает. Он знает. — Но я подумал, может, ты достаточно смел, чтобы иногда идти против правил. — Казнь не стоит мимолëтного удовольствия от нарушения правил, — Чонгук решает сказать открыто, раз уж султан хочет услышать его мнение. Правда, в глубине души он ждёт, что сразу после этого султан разозлится, однако — он лишь с интересом наклоняется к Чонгуку. — Как и наказание. Строптивость приносит проблемы мне. Чтобы выжить, нужно следовать правилам. Чтобы подняться выше, нужно проявлять себя с лучшей стороны. Закон гарема. Смелость — это глупость, которая может стоить мне жизни или всего, чего я добился упорным трудом. — Сейчас ты говоришь смело. — Это всё ещё глупость, — неожиданно смутившись из-за взгляда султана, бормочет Чонгук. — Зачем вам это? — Ты любишь рассуждать с Джино на разные темы. Меня привлекло это. — Госпожа пока не знает, что за такие рассуждения слуг бросают в темницу. А откуда вы?.. — Она часто говорит твоими словами. — Я много читаю, — признаётся Чонгук с замиранием сердца. Кажется, что от следующей его фразы султан точно разозлится. — Не только для госпожи. Вы позволили мне читать, и я… Два года читал. Когда мог. Старался, чтобы никто не узнал. — Ты решил признаться, чтобы всё же оказаться в темнице? — Если госпожа говорит моими словами, вы уже должны были понять, что я читаю больше положенного. Лучше признаться первым. Может быть, вы позволите. — Позволю. — Правда? — с надеждой спрашивает Чонгук. — Да. Можешь читать, что хочешь. Я прикажу, чтобы тебя пускали в библиотеку, независимо от желания Джино. — Спасибо вам. — При одном условии. — Каком? — с готовностью спрашивает Чонгук. Он согласен на всё. — Будешь рассуждать не только с Джино, но и со мной. По вечерам. — Если вы хотите… — Хочу. И не беспокойся, никакого наказания, если мне не понравится твоё мнение, не будет. — Спасибо… — Есть ещё что-нибудь, что ты делаешь против правил? — султан, кажется, забавляется. Чонгук машет головой. — Ничего. — Откуда ты знаешь французский? — Я же вырос там. — Ты не забыл его за столько лет? — Я помню простые фразы. Чтобы не забыть, я записал их и иногда перечитываю. Если что-нибудь вспоминаю — добавляю. Трудно забыть родной язык, но я стараюсь сохранить как можно больше. — Может быть, однажды ты осмелишься попросить у меня книги на французском. — А я могу? — Не знаю. Достаточно ли ты смел? — Я правда могу? — Что ты хочешь? — вздохнув, спрашивает султан. — Сказки, — вываливает Чонгук, осмелившись. — Детские сказки. Я помню только одну. Я рассказывал её госпоже, пытался перевести, и ей понравилось. Ваши сказки очень отличаются от французских. — Будут тебе сказки. При одном условии. — Читать их и вам? — недоумëнно предполагает Чонгук. Султан снова смеётся. — Я бы послушал. Но нет, это по твоему желанию. Условие — подумай над тем, чтобы нарушить правило и назвать меня по имени. Хотя бы раз. — Вы просите меня нарушить правила? — Не прошу. Если бы я просил, это бы уже не было нарушением правил. — Вам понравилось, когда я назвал вас Тэхëном, — догадка озаряет Чонгука. Султан усмехается, но кивает, подтверждая его мысли. — И вам нравится, что это нарушает правила. Что я не могу называть вас так, но делаю это, потому что не боюсь наказания. — Ты и Джино иногда по имени называешь. — Вовсе я не… Откуда вы?.. Она рассказала?! — Да. Давно уже. — Почему вы меня не наказали? — Зачем? — Так нельзя. — Я знаю, что ты делаешь это, чтобы быть к ней ближе. Чтобы она не чувствовала, что её единственный родитель всегда занят, а она одна в гареме. Я ведь вижу твоё отношение к ней. Ты заменил ей мать. — Тогда почему вы отстранили меня от неё? — Я не отстранял. Я думал, ты продолжишь быть её другом. Или родителем. Без службы. Но если хочешь служить… — Хочу быть с ней. — Ты можешь. — Спасибо, — в одно слово Чонгук вкладывает все чувства. — Спасибо вам, Тэхён. — Тогда уж тебе, — засмеявшись, говорит Тэхён. Чонгук непонимающе хмурится. — Спасибо тебе, Тэхён. Если нарушать правила, то сразу оба. — Можно я пока только одно нарушу? — жалобно просит Чонгук. Тэхён смеётся громче — и Чонгук, не сдержавшись, улыбается так ярко, как только может человек. — Почему вы не приглашали меня раньше? — О, это претензия? — Нет, — поспешно заверяет Чонгук. Но Тэхён не злится — кажется, он и не думал. — Когда-то я хотел. Старался, чтобы вы заметили, пока не понял, что не интересен. И ещё целый год после. Почему именно тогда? — Ты был первым, к кому Джино потянулась после смерти матери. Я не смог забрать тебя у неё. Признаю, ты понравился мне сразу, как только я увидел тебя рядом с ней. Я собирался. Просто пока я собирался, моя дочь уже забрала тебя, и я позволил вам быть вместе. Наблюдал издалека. Влюблялся. И мне было интересно, как долго я готов ждать. Сейчас она достаточно взрослая, чтобы не нуждаться в тебе целый день и по ночам. И народ начал беспокоиться, что у их султана до сих пор нет наследника. — А почему они раньше не беспокоились? — Потому что я взошёл на престол очень юным. Сейчас мне уже пора. — Парням-омегам трудно забеременеть. Не уверен, получится ли у меня быстро… — Есть наложницы. — Ни за что, — к собственному удивлению, Чонгук звучит резко. Он и не успевает понять, что собирается произнести. И он осознаёт, лишь когда слова вырывается, а Тэхён поднимает брови и любопытно его оглядывает. — Я не… Простите. Я хотел сказать… Я не позволю, чтобы мой сын не был старшим. Пока я фаворит. Если вы хотите наложниц, зачем вам фаворит? — Так ты ревнуешь? — Я не имею права ревновать. Но я ваш фаворит. И как ваш фаворит, я хочу, чтобы мой ребёнок был выше ребёнка наложницы на одну ночь. — Расчётливо. — Вы выбрали меня. Моя жизнь меня устраивала. — Поэтому я и спрашиваю, хочешь ли ты быть фаворитом. — Я уже фаворит. — Я могу вернуть всё к прежнему. Будешь служить Джино. — Я не стану перечить вашей воле. — Я про твоё желание спрашиваю, Чонгук. Чего ты хочешь: быть со мной или вернуться к прежней жизни? — А как часто у вас наложницы будут? — Раз в месяц. Устраивает? — Раз в три месяца, если я забеременею и рожу сына. И не больше, чем на одну ночь. Пока я фаворит. — Интересные условия. — Можно было и попробовать… — смущëнно шепчет Чонгук. — Вдруг бы получилось… — Получится, если родишь сына. — С этого дня три месяца никаких наложниц. Если я забеременею, то наложницы раз в три месяца. Если рожу девочку, на время восстановления после родов хоть каждую неделю. Если за время восстановления наложницы не забеременеют, попробуем снова. — Условия всё интереснее. — Вы просили смелость. Вот она. — Я бы назвал это безумием, но ты слишком красиво говоришь, чтобы тебя останавливать и напоминать, кто из нас правит миром, а кто — сердцем султана. Вот что с альфами творит красота. Я готов согласиться на что угодно, лишь бы слышать твой голос. — А можно ещё рахат-лукум попросить? — спрашивает Чонгук, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более невинно, наклоняет голову и надувает губы. Именно так, как его учили. Правда, вместо того, чтобы соблазниться, Тэхён запрокидывает голову и смеётся снова. — Только если сядешь рядом. — Ради рахат-лукума я готов на всё, — с придыханием шепчет Чонгук, переворачивается и медленно придвигается к Тэхёну, выдерживая его взгляд. Он всё ещё забавляется, но уже внимательно за Чонгуком наблюдает. И — притягивает к себе, стоит Чонгуку оказаться достаточно близко, и накрывает губы поцелуем. В одно мгновение его поглощают феромоны альфы, не оставляя иного желания, кроме как подчиниться, отдаться, позволить. Чонгук растекается в умелых руках. Так легко. До этого Чонгук и не думал о желании, но Тэхёну хватает нескольких прикосновений, чтобы всё его тело вспыхнуло, словно только и ждало их поцелуя. — Пойдём, — приглашает Тэхён. — А рахат-лукум? — едва слышно спрашивает Чонгук лишь для того, чтобы снова услышать смех. И ощутить мягкие губы, что мажут по щеке и опускаются к шее, туда, где уже зажила, но навсегда осталась едва заметным следом метка. Она отзывается на касание Тэхёна огнём. Чонгук громко выдыхает. — Пока могу предложить только виноград. — Какой же вы султан, если у вас даже на найдётся сладостей для фаворита? — Пойдём, покажу тебе, какой я султан. — Я не верю тебе, но позволю, — проговаривает Чонгук на французском. Тэхён отстраняется и хмурится, смотря на него в ожидании. Чонгук отвечает лишь улыбкой. Перевести фразу Тэхён не требует, а Чонгук не стремится сам — их двоих сейчас интересует поцелуй и возможность дойти до кровати, чтобы опуститься на неё, прижаться, увлечься поцелуями, прикосновениями, громкими вздохами и всепоглощающим удовольствием, после которого сил у Чонгука остаётся лишь на то, чтобы вернуться в комнату. Утром ему приносят завтрак с отдельным подносом, полным различных сладостей, которые он делит на двоих с Джемиле. После — спешит к Джино, что только начинает просыпаться. Время до начала занятий Чонгук проводит с ней, провожает её к учителю и оставляет, а сам быстро направляется к библиотеке. Ему позволяют пройти. Ему позволяют выбрать всё, что он хочет, и Чонгук, завороженный обилием отныне предоставленных ему книг, останавливается на первой попавшейся, которую он ещё не читал, потому что боялся вопросов, ведь подобная тема юной султанше точно не будет интересна. Дочитать до вечера он не успевает. Его отвлекают на подготовку к ночи, и Чонгуку приходится оставить книгу и спуститься в хамам. Пока его моют и одевают, Чонгук раздумывает, что рассказать Тэхёну. Он старательно продумывает каждую фразу и всей душой сожалеет, что не может записать, чтобы читать и звучать уверенно, а не путаться в словах, сбиваясь с мысли то из-за слов Тэхёна, то из-за смущения перед ним. Может быть, так даже лучше. Тэхён будет знать, что он говорит искренне. Весь вечер они обсуждают книгу. Тэхён даже приказывает принести её из библиотеки и разрешает Чонгуку оставить у себя, чтобы дочитать. Ночь снова наполняется волшебством невообразимого удовольствия. Чонгук начинает понимать, почему наложницы мечтали разделить ложе с султаном. Не только ради детей. Совершенно не ради них. Чонгук вовсе не думает о необходимости забеременеть в то мгновение, когда чувствует Тэхёна всем своим телом, отзывающимся на любое его прикосновение и движение. Постепенно он начинает ждать их ночи. Чуть позже — понимает, что скучает и по их вечерам и долгим разговорам. Когда у Тэхёна впервые возникает необходимость надолго уехать, Чонгук к собственному удивлению тоскует. Его мысли занимает Тэхён. Как и Джино, он желает скорейшего его возвращения. Как и Джино, он, как только слышит о возвращении Тэхёна, срывается к нему вслед за ней, ловит каждый его взгляд и нетерпеливо ждёт вечера, чтобы остаться наедине, оказаться в его объятиях, услышать его голос, узнать, где он был и чем занимался, и рассказать, чем были наполнены их с Джино дни. Их разговор затягивается. Они проводят так время до самого рассвета, пока уставший Тэхён не зовёт его в кровать. Не для близости. Для сна. Он предлагает Чонгуку остаться. Никогда раньше, насколько Чонгуку известно, он не позволял никому рядом с собой спать. Возможно, Чонгук привязывается. Несмотря на то, что он всеми силами убеждает сердце оставаться холодным, потому что знает, насколько больно ему будет в тот момент, когда Тэхёну он наскучит, чувства ему не подчиняются. Он не хочет, но оказывается слишком слаб. Он не просит любви, но Тэхён одаривает его ею столь щедро, что у Чонгука не остаётся ни единого шанса избежать привязанности. Ему остаётся лишь надеяться, что беременность ослабит ненужные чувства. Первых признаков он ждёт и внимательно прислушивается к себе каждое утро — поэтому сразу, как только чувствует себя иначе, чем обычно, зовëт лекаршу. Мгновения, когда она его осматривает, кажутся вечностью, однако они, к облегчению Чонгука, всё же заканчиваются. Лекарша отходит. Умывает руки. Чонгук не сводит с неё взгляда, но она словно нарочно делает вид, что не замечает ни его, ни его нетерпения. Далеко не сразу Чонгук понимает, чего она желает. Стоит осознать, он вытаскивает мешочек золотых и бросает его ей. Она ловит. На её лице расцветает яркая улыбка, и Чонгук подбирается. В голове проносятся все заученные молитвы. И пусть молчит лекарша гораздо меньше, чем осматривала его, для Чонгука это ощущается намного дольше. — Поздравляю, — наконец, произносит лекарша, спрятав мешочек в карман, — вы ждëте ребёнка. Одна лишь фраза — а на Чонгука обрушиваются все чувства, всё волнение и беспокойство, всё желание услышать заветные слова. Всего два месяца. Ему хватило двух месяцев, чтобы забеременеть, несмотря на то, насколько это трудно для омеги мужского пола. У него будет ребёнок. У них будет сын. Надо сказать Тэхёну. Днём его в покоях, как и требовалось ожидать, не оказывается, но Чонгук уходить отказывается. На месте стоять не позволяет нетерпение от осознания той новости, которую он должен сообщить, и Чонгук ступает от одного угла к другому, совершенно не заботясь о мнении стражи. Вскоре к нему присоединяется Джино. Должно быть, расспросила служанок, куда он ушёл. Тэхёна они ждут уже вдвоём. И хотя Джино не знает о причинах такого состояния Чонгука, его нетерпение передаётся и ей. Когда Тэхён возвращается, они встречают его полностью изведëнные долгим ожиданием. Первой Тэхён выслушивает Джино — она не придумывает, что ему рассказать, и Чонгук позволяет себе рассмеяться вместе с Тэхёном, пока ненадолго отступившее волнение не возвращается к нему с новой силой. Тэхён возвращает Джино на пол и обращается вниманием к нему. Чонгук сглатывает. И почему он так сильно волнуется? — Что случилось? — с нежностью спрашивает Тэхён. Он делает несколько шагов к Чонгуку, но Чонгук неосознанно отступает — он не знает, почему именно. Он не может об этом думать. Он не может думать ни о чëм. — Всё в порядке? — Я жду ребёнка, — решившись, выпаливает Чонгук. Тэхёну требуется время на осознание. Стоит ему осознать, как он затягивает Чонгука в объятия и счастливо смеётся, и лишь тогда, в то мгновение, когда Чонгук чувствует его и слышит его смех, всё волнение растворяется и оставляет после себя облегчение, радость, надежду и тихую, едва ощутимую влюблëнность. Тэхён приказывает устроить праздник — впервые после смерти валиде гарем наполняется настолько громким и продолжительным весельем, устроенным не старшей калфой для наложниц и рабынь просто так или по приказу Джино, а самим султаном. В гарем возвращается счастье, свидетелем которого Чонгук никогда раньше не был, а сейчас — становится причиной. Он и их сын. Каждое утро, каждый вечер Чонгук молит Всевышнего о рождении мальчика-альфы. Не потому что мечтает о наследнике, который станет султаном, — он понимает, что рождение дочери или мальчика-омеги разрушит всю надежду Тэхёна, гарема, народа. Если родится омега, Чонгук будет любить её всем сердцем, но весь остальной мир от неё отвернëтся. Возможно, не будет и мира, чьи и без того хрупкие стены обрушатся от недовольства народа. Им нужен наследник. Здоровый, крепкий мальчик-альфа. Чонгук и Тэхён ради этого делают всё. Ему, несмотря на порядки, выделяют покои вблизи султанских и по размеру ничуть не меньше. В услужение ему дают четырёх наложниц, достаточно опытных, чтобы о нём позаботиться. Его кормят так часто, как он просит, и так много, что Чонгук с трудом съедает половину. За его распорядком дня и сном следят. За его здоровьем — особенно. После любого ухудшения состояния его тщательно осматривают личные лекари султана. И сам Тэхён едва ли отходит от него в свободное время и с готовностью исполняет все его просьбы. Чонгук начинает чувствовать себя, по меньшей мере, султаном. И ему нравится. Оказывается, это приятно — быть не рабом, а господином. Теперь Чонгук понимает, ради чего он стремился подняться выше, завоевать внимание султана, сохранить его интерес надолго, родить ему наследника и сделать всё, чтобы его сын стал султаном. Тогда эти мечты были вызваны бесправным положением. Сейчас же… Чонгук не уверен. Он признаёт, что, если родится сын, он будет бороться за его право на трон. Он не скрывает этого от Тэхёна. И всё же в глубине души Чонгук не о будущем правлении его сына, а о жизни с Тэхёном. Семье. Любви. Насколько бы глупым он ни считал мечты о невозможном, его сердце тянется к Тэхёну совсем не ради выгоды, которую ему принесёт связь с самим султаном. В этом проблема. Ему нельзя влюбляться сильнее, потому что всех чувств к Тэхёну уже слишком много, но Тэхён не даёт ему ни единой возможности сохранить ясность разума и целостность хрупкого сердца. Он всегда рядом. Он слушает Чонгука, говорит с ним, одаривает, заботится, понимает и принимает. Любит так, словно Чонгук является его мужем, а не рабом. Порой Чонгук и вовсе забывает, кем он является, пока не напоминает себе сам — Тэхëн при этом позволяет ему любую вольность, дерзость и непокорность. Только ему. Как Чонгук может судить по его рассказам о ведении государственных дел, султаном Тэхён является довольно строгим, но старается сохранять мягкость, чтобы не вызвать бунта и без того недовольных отсутствием наследника и войн подданных. Если родится наследник, Тэхён начнёт подготовку к войне, в которой уже несколько лет нуждается народ. Нетрудно предположить, что, если родится омега, война начнётся уже внутри государства против самого султана. Это довольно ожидаемо. Если об этом догадывается Чонгук, далëкий от политики, Тэхён уж точно должен находиться под гнëтом вопроса о предотвращении восстания. Поэтому — Чонгук понимает. Он не противится, когда спустя три месяца после объявления о беременности Тэхён предупреждает о наложнице по его же, Чонгука, условиям. Он не спорит, не ругается с Тэхёном, никак и ничем ему или ей не препятствует. Он знает порядок гарема. Он знает, что Тэхён в соответствии с этим порядком должен принимать наложниц гораздо чаще, чем раз в три месяца. Ему не нужно даже убеждать себя в необходимости соблюдения традиций, потому что он годами учил их, следовал им и следил, чтобы им следовали и другие. Вот только той ночью он засыпает лишь на рассвете. Тэхён не приходит, и Чонгук искренне благодарен ему за это, иначе им пришлось бы поговорить, а ему — разобраться в собственных чувствах, чего он совершенно не хочет. Утром он от Тэхёна ускользает под предлогом прогулки с Джино. Завтракают они вдвоём в глубине сада. На занятия Джино не нужно, Тэхён не приказывает слугам их найти, и во дворец возвращаться необходимости не возникает. Они гуляют до тех пор, пока Джино не устаёт. В свои покои Чонгук не возвращается даже тогда — остаётся у Джино до вечера, а на время ужина, когда, как он догадывается, должен прийти Тэхён, уходит в гарем. Он не прячется. Тэхёну, вне сомнений, сообщают о каждом его шаге. Явиться Тэхён не приказывает. Когда Чонгук возвращается к себе, он отправляет слугу узнать, собирается ли Чонгук навестить его, предоставляя Чонгуку возможность отказаться и остаться одному. Чонгук ею пользуется. На следующий день он повторяет — Тэхён позволяет. Вечером Чонгука, вернувшегося из гарема, встречает на кровати небольшой сундук, в котором он находит изумрудное ожерелье и небольшой свëрток пергамента. Письмо. Для него. От Тэхёна. Всего лишь короткое приглашение, а Чонгук всё равно расплывается в глупой улыбке и несколько раз перечитывает, прежде чем написать ответное письмо с вежливым отказом и передать его служанке. Тэхён принимает. Утром Чонгук решает продолжить. Уже в библиотеке. Это становится игрой — на самом деле, он едва ли чувствует хотя бы отголоски той неприятной ревности, в полной мере осознавая, насколько глупо не только ревновать, но и открыто проявлять подобное перед султаном. Гарем принадлежит ему. Чонгук — часть его гарема. Тэхён должен уделять внимание не только ему одному, чтобы не вызвать в гареме недовольства, а Чонгуку следует осознавать, когда он должен остановиться, чтобы для Тэхёна это не перестало быть игрой и не стало поводом для гнева. Всего раз в три месяца. Чонгук способен справиться с этим. Пока Тэхён не злится. Он присылает сундук гораздо больше, в котором Чонгук находит полноценный наряд, сшитый по его меркам, подходящие к наряду украшения и письмо длиннее, со стихотворением о его красоте, просьбой надеть наряд и приглашением к Тэхёну. Наряд Чонгук надевает с помощью служанки. Он убеждается, что Тэхён приглашает, а не приказывает, и осмеливается отказать в третий раз, расписав в ответном письме, как приятно ему стихотворение и как сильно ему нравится наряд. Письмо Чонгук читает так много, что к утру легко вспоминает каждую строчку. Он снова надевает подаренный Тэхёном наряд. Время до обеда он проводит с Джино, до заката читает в библиотеке, а после узнаёт, где Тэхён сейчас, и ступает в сад. К Тэхёну он не приближается. Просто проходит в отдалении, уверенный, что Тэхён его заметил, и быстро возвращается в покои, раздумывая, как Тэхён поступит этим вечером и сорвётся ли на прямой приказ. Не срывается. Приказывает накрыть Чонгуку стол, полный его любимых сладостей, и отдать ещё одно письмо с признанием, что Тэхён по нему скучает и хотел бы лично накормить Чонгука, услышать его смех и ощутить его объятия. Он пишет откровенно. Чонгук отпускает служанок, вчитывается, перечитывает, едва не поддаётся и лишь в последний момент успевает остановить себя у самых султанских покоев, заставляет себя развернуться и быстро уходит. У поворота он оборачивается. Тэхён наблюдает за ним, и Чонгук со всей изяществом глубоко кланяется, прежде чем свернуть и спрятаться за своей дверью. Биение сердца оглушает. Он отступает. Тэхён не должен за ним пойти, если уже пригласил и ожидает у себя. Но раздаётся громкое объявление, а сразу после двери распахиваются. Чонгук отходит ещё на несколько шагов. Он убеждается, что Тэхён не зол, и лишь после этого позволяет себе выпрямиться, улыбнуться и легко поприветствовать, точно не он минуту назад от Тэхёна сбежал. — Я как раз хотел отдать письмо, — сообщает Чонгук, пусть это и не является правдой. — Не стоит отказывать султану больше трёх раз, — усмехнувшись, говорит Тэхён. Он приближается, и Чонгук отступает ещё на пару шагов, но, в конце концов, Тэхён настигает его и останавливается напротив. — Думаю, султану вообще не стоит отказывать. — О, ты так думаешь? — Таковы порядки. Вы правите миром, мой повелитель, и весь мир должен подчиняться вашей воле, какой бы она ни была. И я тоже. Даже если вы желаете не меня, а одну из ваших рабынь. — Если она забеременеет, её ребёнок раньше твоего уже не родится. — Но он может стать старшим наследником. Я не могу этого допустить. — Тогда тебе стоило бы проводить со мной каждую ночь, чтобы я больше никого не смог принять. — Вы правы. Я не учёл этого. — Как твоя расчётливость не учла столь очевидной вещи? — интересуется Тэхён. Он делает последний шаг, разделявший их, и прижимает Чонгука к себе. Не целует — только окидывает изучающим взглядом и тяжело вздыхает. — Чонгук, я не могу отказаться от гарема, пока у меня нет ни одного наследника. — Я знаю. Ты не смог бы, даже если бы был наследник. Одного слишком мало. Таковы порядки. — Я знаю. — Тебе понравилось? — Что? — Быть с ней. — Чонгук, — тянет Тэхён, запрокинув голову. — Зачем ты задаёшь вопросы, ответ на которые тебя точно расстроит? — Значит, понравилось. — Тебя ведь тоже обучали любовным ласкам. Ты знаешь, как это. — С кем больше — со мной или с ней? — С тобой. — Она не умела что-нибудь из того, что умею я? — Она не была тобой. Её навыки меня не интересовали. — Почему? — Ну всё. Этот разговор сведёт меня с ума. И противоречит порядкам, которые ты так чтишь. — Ты хочешь пригласить её второй раз? — Не хочу и не стану. — А если я рожу девочку, а она мальчика? — Тогда я буду любить нашу дочь всем сердцем и воспитывать своего сына достойным наследником в любви и заботе. А её награжу. Она будет матерью наследника, а ты — моим любимым фаворитом, равных которому во всём мире не сыщешь. — Сколько ещё отказов ты был готов принять, прежде чем разозлился бы и приказал явиться? — Сколько угодно. Люблю твоё упрямство. — Тогда уходи. Я отказываю. — Уже поздно, — улыбнувшись, сообщает Тэхён и наклоняется к Чонгуку, чтобы его поцеловать. — У тебя была возможность отказать, пока ты не оказался в моих объятиях. Теперь я тебя не отпущу. Но ты можешь признать, что ревнуешь, и тогда я приму любой твой ответ. — Не ревную. Это расчëтливость. Пока у меня не родится сын, я не могу быть уверен в своём положении. — В таком случае твой отказ не принимается. Я остаюсь здесь до утра, а ты будешь спать в моих объятиях. — Ублажать тебя я не собираюсь. — Я буду ублажен, если позволишь тебя накормить. Можно? — Сам султан спрашивает у меня позволения? — Сам султан делает вид, что спрашивает позволения. Твой отказ я всё ещё не приму. Пойдём. Ты должен мне истории за пять дней. — За четыре. В первый день ты слушал истории другой наложницы. — За пять. Ту историю я прослушал, потому что мечтал о тебе. — Что же, бедная девушка зря училась завлекать султана рассказами? — Выходит, что так. Думаешь, мне стоит исправиться и выслушать её историю? — На всё ваша воля, повелитель. Если вы того хотите, я не смею вам запрещать. Но после вам придётся постараться, чтобы услышать моё согласие хоть раз. — Ради твоего согласия я готов пойти против целого мира. — Больше никаких наложниц? — со смешком спрашивает Чонгук и вслед за Тэхёном опускается на подушки перед столом, полным сладостей. Тэхён притягивает его к себе, обнимает, устраивает ладонь на чуть округлившимся животе и ласково его оглаживает, не сводя с Чонгука взгляда. Он раздумывает. Это Чонгуку не нравится. — Не стоит идти против целого мира. Если мир разрушится, мне нечем будет править. — Ты будешь править моим сердцем. — Чтобы твоё сердце продолжало биться, нам стоит сохранять порядок в гареме и государстве. Через три месяца тебе подготовят наложницу. Если родится дочь, ты будешь принимать наложниц чаще. — Мне хватит раза в три месяца. — Я не забеременею сразу. После родов сорок дней нельзя, таков порядок. Потом — не знаю, сколько времени займёт забеременеть снова. Мы не можем ждать так долго. — Лучше рассуждай, как красиво на твоей голове будет смотреться корона. — Я хочу, чтобы к тому моменту моя голова осталась на плечах. — Не делай этого, Чонгук. — Не мечтать сохранить голову? — Не посылай ко мне наложниц, чтобы научиться не ревновать. Не стоит. Гораздо легче будет просто признать, что ты в меня влюбился. — Я пытаюсь заботиться о твоей же империи. — Может быть, ты будешь заботиться о нас? — Сначала империя, потом мы. — Иногда я думаю, что зря позволил тебе читать книги о политике, — с тяжёлым вздохом признаётся Тэхён. — И рассказал о политической ситуации. Мало мне визирей, теперь и мой фаворит твердит о государстве, а не любви ко мне. — Кто из нас султан? — Ты султан моего сердца, а я — твой верный раб. — Но сыновья тебе всё равно нужны. — Пожалуйста, отвлекись на твои любимые сладости, — уже откровенно просит Тэхён и сам тянется к тарелке, чтобы поднести к губам Чонгука рахат-лукум. Он послушно съедает и даже с наслаждением прикрывает глаза на мгновение, смакуя на языке вкус. Но достаточно отвлечь его Тэхёну всё равно не удаётся. — Надеюсь, этот прецендент отсутствия у тебя братьев или сыновей послужит хорошим основанием, чтобы отменить закон о казни братьев после вступления на престол. Чтобы нашим сыновьям не пришлось это делать. — Мои братья погибли раньше, чем я взошёл на престол. — Ты бы всё равно их казнил. — Если бы хоть один из них был жив, именно я бы стал тем, кого казнил новый султан. Все бы предпочли старшего и более опытного наследника, а не подростка. Всё, Чонгук. Я хочу послушать твои истории, а не наставления, которых в моей жизни и без того очень много. Расскажи мне. Чем ты занимался, пока бегал от меня по всему дворцу? — Учил Джино бегать от султана, — усмехнувшись, отвечает Чонгук, прижимается головой к плечу Тэхёну и осторожно откусывает поднесëнную к его губам пахлаву. Тэхён ждёт подробностей — и он рассказывает обо всём, чего Тэхён желает знать. Он не скрывает ни того, чем был занят, ни мыслей, гложущих его все эти дни. Пока Тэхëн слушает и пока у Чонгука есть, что рассказать, он говорит. Когда говорить начинает Тэхён, Чонгук затихает, с интересом вслушиваясь в каждую его фразу, соотнося её с уже ему известным и выстраивая в голове полноценную картину происходящего в государстве и за его пределами. Становится, как и прежде, хорошо. Всё возвращается к привычному. Наложнице забеременеть не удаётся — Чонгук выдыхает с облегчением, когда проходит месяц, второй, а никакие признаки беременность не проявляются. Он знает, что не должен радоваться. И всё же с его плеч спадает тяжёлый груз, когда он понимает, что ему не придётся делить внимание Тэхёна с другой наложницей. Хотя бы ненадолго. До следующего момента, когда отведëнные три месяца заканчиваются, а Чонгук убеждает Тэхёна принять у себя новую наложницу в соответствии с порядком. Он всё ещё не знает, кто у них родится. По его мнению, Тэхён и вовсе должен принимать наложниц намного чаще, но сама мысль об этом является для Чонгука слишком болезненной. Он с трудом справляется хотя бы с этой наложницей — настолько, что его волнение передаётся и ребёнку, из-за чего тот становится до невыносимой боли беспокойным и не даёт уснуть до утра. Чонгук едва не требует позвать лекарей посреди ночи, но, к счастью, засыпает раньше и зовёт их уже после пробуждения. Тэхён приходит тут же. И Чонгук хотел бы сделать вид, что наложница не имеет к его состоянию никакого отношения, но они оба и без разговоров понимают, с чем это связано. Но всё равно говорят. Обо всём — и лишь после разговора с Тэхёном Чонгук, свернувшийся у него в объятиях, и ребёнок успокаиваются. Главное, ничего не случается. Ребёнок остаётся активным, но роды раньше срока не начинаются. Хотя Чонгуку всё чаще задумывается над верностью установленных сроков, наблюдая за тем, как стремительно растёт живот. Наряды для него приходится перешивать каждую неделю, и Чонгук, устав от бесконечных замеров, просит сшить ему гораздо более свободные кафтаны. Ему становится всё тяжелее ходить, и это могло бы быть признаком приближающихся родов, но рождаться ребёнок не спешит. Лекари считают, ему ещё рано. Он тоже так считает и продолжает расти, безмерно пугая Чонгука. Ему говорят, так бывает, если ребёнок должен родиться большим, — и вместо того, чтобы успокоить, пугают только сильнее. Чонгук, правда, старается не волноваться и избегать любых размышлений о грядущих родах, но с приближением срока тяжёлые мысли занимают его голову. Обсудить их не с кем — в гареме едва ли хоть кто-то проживал подобный опыт, лекари упорно продолжают твердить, что такой рост ребёнка, когда Чонгук с трудом может вставать на ноги, совершенно нормален, а Тэхён знает даже меньше Чонгука. Книг, которые могли бы дать ответ, он в библиотеке не находит. Остаётся только… Ждать? Ожидание утомляет сильнее самой беременности. Она ощущается такой долгой, словно длится уже несколько лет, а не месяцев, хотя — Чонгук далеко не один раз считает сам — вполне соответствует срокам. Просто она слишком тяжёлая, какой точно не должна быть. Впрочем, возможно, влияет пол Чонгука. О беременности омег мужского пола известно намного меньше. Как и о их родах, мысль о чем совершенно Чонгука не успокаивает. Не умрёт же он, правда? Он не может умереть. Он ещё не узнал, каково это — жить в полной мере, а не с кандалами на руках и шее. Его ребёнок не справится без него. Какого бы пола он ни родился, Чонгук будет ему нужен. И Тэхëну — нужен тоже. Всевышний не может забрать его так рано. За оставшийся месяц беременности Чонгук успевает извести себя страхами. Это сказывается и на его состоянии, и на ребёнке, но Чонгуку совершенно не удаётся сдерживать свои чувства, как бы он ни пытался. Подготовиться не удаётся. Чонгук понимает, что делает хуже не только себе, но и ребёнку, но оказывается не в силах это исправить. Не получается. Его разум никак не контролирует чувства, да и у Чонгука нет ничего, что могло бы его успокоить, кроме надежды на счастливое будущее. Словам лекарей он не верит. Однако — когда начинаются роды, Чонгука неожиданно настигает спокойствие. Он понимает, что происходит. Он прочитал достаточно, чтобы находить объяснение каждому изменению в его состоянии, поэтому легко сохраняет ясность ума, предугадывает, что должно быть дальше, и чëтко следует указаниям повитухи. Он справляется отлично. Роды в сравнении с пережитым месяцем едва ли вызывают хотя бы отголосок страха. Они проходят именно так, как и должны. Стоит Чонгуку услышать крик его ребёнка, всё остальное перестаёт иметь значение. На несколько мгновений его наполняет невообразимое счастье. До тех пор, пока в его уставшем теле не вспыхивает с новой силой боль. Так быть не должно. Боль не должна быть невыносимой, но она не заканчивается, а только усиливается, и на замену счастью приходит истинный ужас. Чонгук уже едва ли слышит повитуху, не контролирует себя, не понимает ничего, поглощëнный ужасом и никак не прекращающейся болью. Силы стремительно покидают тело. Следом за ними — уходит и сама жизнь. Вместо боли и ужаса приходит тьма, лишëнная любых переживаний, так сильно похожая на смерть. Но Чонгук ошибается — глаза он открывает не в раю, а в его покоях, наполненных громкими разговорами. Постепенно он узнаёт голос Тэхёна, и лишь мысль об этом растекается по телу облегчением. Вот только ребёнка он не слышит. Он в ужасе распахивает глаза и приподнимается, морщась от боли. Оглядывается. Он слабо понимает, что происходит, но в полной мере осознаёт, что в комнате его ребёнка нет. Где он? Что случилось? — Тэхëн, — испуганно зовёт Чонгук. Свой голос он едва узнаёт. Но Тэхëн слышит и оборачивается к нему, приближается вместо с повитухой и лекаршей и наклоняется. Он выглядит обеспокоенным. И счастливым. Кажется, он счастлив. Значит… Всё в порядке? — Ты пришёл в себя, — с облегчением выдыхает он. — Ребёнок. Где он? — Сейчас принесут. — Он в порядке? — Да. Лекари уже осмотрели. Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит? — Кто родился? Мальчик? Альфа? Тэхëн, пожалуйста, я… Ничего не болит. Скажи мне, кто родился! — Шехзаде, — улыбнувшись, всё же отвечает Тэхён. Чонгук валится на кровать и прикрывает глаза. Мальчик. Альфа. Наследник. И он в порядке, они оба живы, лекари уже его осмотрели, и значение имеет лишь это. Остальное едва ли Чонгука беспокоит. Он не слушает даже слов Тэхёна и на его голос отзывается лишь мычанием, не желая ничего слышать или говорить, пока не принесли ребёнка. Их сына. Его сына. Реагирует Чонгук только на открытие двери. Хочется подскочить и схватить сына первым, но он сдерживается, осознавая, что удержаться на ногах точно не сможет. Под его нетерпеливым взглядом сына отдают Тэхёну, Тэхён — опускается к Чонгуку и осторожно передаёт его Чонгуку. И хотя принимает Чонгук его уверенно, стоит Тэхёну опустить руки, как его настигает страх. Сын кажется слишком крошечным и хрупким. Чонгук прижимает его к себе, боясь уронить, и завороженно оглядывает, склоняется ниже, вдыхает слабый запах, так похожий на запах Тэхёна, и ловит себя на тихом урчании. Сердце наполняется любовью. — Видишь, — едва слышно, чтобы мог услышать только Тэхён, шепчет Чонгук, — я подарил тебе шехзаде. — Ты мне весь мир подарил, Чонгук, — отзывается Тэхён. Дверь открывается снова. Чонгук инстинктивно бросает туда взгляд, но быстро возвращается к сыну, совершенно не заинтересованный во всём остальном мире. Тэхён поднимается, и Чонгук с трудом удерживается от желания попросить его остаться рядом с ними, но отпускает, чтобы сохранить хоть немного достоинства перед рабынями, которых теперь в покоях слишком много. — Чонгук, — зовёт Тэхён. Он останавливается рядом, но не опускается. Чонгук реагирует мычанием. Взгляда от сына он так и не отводит. — Чонгук, посмотри на меня. Несмотря на то, что Тэхён просит, а не приказывает, выбора у Чонгука не остаётся — слишком много свидетелей. Приходится поднять голову с намерением быстро посмотреть и тут же вернуться к сыну, однако… Тэхён держит на руках ребёнка. Чонгук тут же испуганно оглядывает сына на руках, словно боится, что Тэхён сумел незаметно его забрать. Он всё так же спит, прижатый к груди Чонгука. А Тэхён с ребёнком на руках опускается к Чонгуку и приказывает всем выйти. Покои пустеют. Ребёнок остаётся. Он и не смог бы выйти, ведь кажется ещё меньше, чем сын, и точно так же тихо спит. Чонгук потерянно к нему тянется, но забрать не может — он слишком боится за одного сына, а двоих младенцев не удержит точно. Двоих. Их двое. Два их ребёнка. — Шехзаде, — с нежной улыбкой говорит Тэхён. Следуя за тайным желанием Чонгука, он придвигается ближе, так, чтобы Чонгук мог увидеть, рассмотреть, почувствовать и второго ребёнка. — Чонгук, ты подарил мне двух шехзаде. — А как они одновременно?.. — Не уверен. Ты и повитуху удивил. Точнее, напугал. Но главный лекарь говорит, такие случаи уже бывали раньше, хоть и… Я никогда не слышал. — Одна беременность, два шехзаде, — слабо усмехнувшись, бормочет Чонгук. — Выгодно. — Ты очень меня напугал, — неожиданно признаётся Тэхён вместо того, чтобы рассмеяться над шуткой Чонгука. Чонгук поднимает голову. Их взгляды встречаются. — Когда сказали, что ты потерял сознание и не приходишь в себя… Я был готов ворваться сюда. Когда говорили про детей, я думал только о тебе и не сразу понял, о чëм мне говорят. Точнее… Понял, только когда увидел двоих. — Почему я потерял сознание? — Говорят, твой организм не выдержал вторых родов. — А дети в порядке? — Да. Полностью здоровы. — Никто не должен узнать, что я потерял сознание. Прикажи им. Пусть не говорят. — Уже. — Хорошо. Никто же не узнал? — За пределами этих покоев — нет. Как ты себя чувствуешь? — Как после родов двоих детей, если честно, — отвечает Чонгук и, поддавшись порыву, прижимается головой к плечу Тэхёна, пусть это и совсем не удобно с ребёнком на руках. — У меня два сына, представляешь? Как… Семья. Моя семья. Муж, дети. Дом, — совсем тихо заканчивает Чонгук. — А когда-то мне этот дворец казался адом. — Что, ненавидел меня? — Всем сердцем. — Так же сильно, как сейчас любишь? — Я очень плохо помню те дни, — задумчиво признаётся Чонгук. — Годы. Не знаю, как давно я в гареме. Моя жизнь началась с Джино. Наверное, если попытаться сравнить, то… — тянет он. Спустя несколько мгновений его настигает осознание, и он возмущëнно поднимает голову, ловит взгляд Тэхёна и хмурится. — Не дождëшься. — Хотя бы раз. — Ты меня два года не замечал, я два года не буду тебя любить. Вот так. — Даже в такой счастливый день? — Я очень устал. Мне полагается отдых. Пусть принесут колыбельные сюда и кормилицы останутся здесь. Хочу знать, что дети рядом. А ты можешь идти, тебе ещё подбирать прекрасные и величественные имена нашим детям. — Имена моего деда и его отца. — Сунхëн и Чонхëн? — Два великих султана. — Пусть судьба у них будет такая же великая, — искренне просит Чонгук у Всевышнего. Тэхён, улыбнувшись, нежно касается его губ. — Отдыхайте. Я вернусь вечером. — Ты не можешь проводить со мной ночь, — с тихим смехом напоминает Чонгук. — Сорок дней. Или восемьдесят?.. — Я и сорока не вынесу без твоих объятий. — Тебе скоро в поход, стоит привыкать. — Что ж такое, султан моего сердца стал ещё более жестоким после рождения наших детей. А я надеялся на его милость после того, как подарил ему двух прекрасных шехзаде. — Двух мало. Хочу больше. И хочу дочку. Может быть, следующей ты подаришь мне султаншу, прекрасную, словно солнце и луна вместе? — Всё, чего вы пожелаете, мой господин. — Иди, — сдавшись, просит Чонгук. — Пока я не захотел, чтобы ты остался. — Только попроси — и я останусь. — Ты так говоришь только потому, что знаешь, что я не попрошу. Оставь сына, позови кормилиц и служанок, пусть принесут колыбельные. Приходи вечером на ужин. Теперь тебя здесь будут ждать трое. — Признался. — Третьей будет Джино, — легко находится с ответом Чонгук. Тэхён, засмеявшись, кивает, принимая его ответ, отстраняется от Чонгука и аккуратно укладывает сына на кровать рядом с ним. Он наклоняется, чтобы невесомо поцеловать его лоб, и обращается ко второму сыну на руках Чонгука, прежде чем подняться к его лицу и передать поцелуем всю нежность, благодарность, любовь. После — уходит. Вскоре комната снова наполняется, но Чонгук лишь убеждается, что детям принесли их колыбельные, а служанки будут за ними следить ценой собственной жизни, и опускается на подушки. Сон настигает его быстро. Впервые за долгие ночи — спокойный и размеренный. Потревожить его не решаются. Просыпается он совершенно отдохнувшим. Пусть тело и ощущается всё ещё уставшим, а движения отзываются лëгкой болью, он всё равно поднимается с кровати и приближается к колыбельным. Дети спят. Кормилица одного из сыновей — Чонгук пока не уверен, кого из них точно, — сообщает, что они в последний раз просыпались около часа назад, поели и уснули снова. Потревожить их сон Чонгук не решается, лишь опускается на принесëнную служанкой подушку между колыбельными, прислоняется к одной и тихо наблюдает. Кормилиц он ненадолго отпускает, чтобы они могли поесть. Служанкам приказывает приготовить хамам и накрыть ужин. Стоит кормилицам вернуться, он поднимается с подушки и следует в хамам с намерением смыть с себя все следы прошедших родов. К ужину возвращается Тэхён вместе с Джино, которую они знакомят с её младшими братьями. Остаться на ночь Тэхёну, к сожалению, не позволяют порядки. Утром следующего дня он проводит церемонию наречения сыновей. С того момента начинается праздник в честь шехзаде, что затягивается на несколько счастливых дней. Празднует не только гарем — вся столица, в которой, как Тэхён рассказывает Чонгуку, устраивают гуляния, каких народ годами не видел. Постепенно благая весть разносится по всему государству и за его пределы. Послы начинают привозить подарки, поражающие Чонгука своей уникальностью и богатством. Теперь основной целью является вернуть уважение всего мира, стихшее после смерти прежнего султана и восшествия на престол его юного сына. Начинается подготовка к военному походу. Вместе с опытными полководцами Тэхён подготавливает план — позже он делится обо всём с Чонгуком. Приходится прикладывать усилия, чтобы понять. Чонгук, поглощëнный заботой о детях, не так сильно погружается в политические дела. Ему интересно, да, но его голову занимают совершенно другие мысли, поэтому активного участия в обсуждении плана он не принимает и служит лишь восторженным слушателем. Дни в окружении детей пролетают стремительно. Чонгук открывает для себя простую истину — быть родителем он любит. Никогда раньше он не чувствовал того умиротворения, которое окружает и наполняет его, когда он наблюдает за детьми, разговаривает с ними, рассказывает стихотворения и сказки, успокаивает их, укачивает, напевает колыбельную, которой его научила Фюлане, пока Тэхён с любовью за ними наблюдает. Сначала — во время совместных ужинов. После, когда порядки позволяют Тэхёну на ночь, а Чонгуку приходить к нему, уже в течение всего дня, если не считать государственных дел. Детей Чонгук отпускает от себя, только когда они нуждаются в молоке кормилиц. Спят они всегда рядом. Впрочем, полностью спокойным за жизнь детей Чонгук чувствует себя лишь в покоях Тэхёна, когда дети спят в колыбельных у его кровати, а Чонгук — в его объятиях. Спустя три месяца Чонгук поднимает вопрос о наложнице. Тэхён отказывается и от неё, и от обсуждения этого, несмотря на то, что Чонгук пока не позволяет к себе прикасаться, пусть это, наверное, и ужаснуло бы каждую его наставницу, старшую калфу и управляющую гаремом, если бы они узнали. Наверное, это ужаснуло бы даже Чонгука, если бы он раньше задумался о столь дерзких отказах Тэхёну. Тэхёна, однако, не ужасает. Он и вопросов не задаёт, полностью оставляя решение Чонгуку. Хотя, как Чонгук предполагает, самого Тэхёна полностью занимает стремительно приближающийся военный поход, поэтому по ночам он мечтает о сне и отдыхе от тяжёлых мыслей. Когда поход становится ещё ближе, Тэхён и вовсе перестаёт звать Чонгука на ночь и оставаться у него. Чонгук понимает. Он может придумать множество причин, почему Тэхён занят и у него отсутствует время для гарема. Но Чонгук скучает. Ему есть, чем развлечь себя, но он неожиданно для самого себя понимает, что тоскует по Тэхёну сильнее, чем когда-либо раньше. Его душа тянется к Тэхёну, его тело молит о его объятиях, прикосновениях, близости, однако Чонгук упрямо молчит об этом и уделяет всё внимание детям. Упрямство не позволяет прийти к Тэхёну первым. По крайней мере, до тех пор, пока Чонгук не осознаёт — времени у них почти не остаётся. Сколько займёт поход, никто не может знать. Возможно, месяцы или даже годы. Возможно, Тэхён не сумеет вернуться с победой. Возможно, Чонгук никогда его больше не увидит, и эта мысль пугает Чонгука гораздо сильнее, чем необходимость показать себя уязвимым, поэтому он сдаётся, пишет Тэхёну откровенное письмо и, получив от него ответ, тут же принимается за подготовку. Он спешит так, словно Тэхён должен исчезнуть через несколько часов. Он готовится так, словно сегодня их последняя ночь, подбирает лучший наряд, выбирает самые прекрасные драгоценности из всех подаренных Тэхёном, укладывает волосы и долгие минуты рассматривает себя перед зеркалом, рассматривая собственное отражение в поисках малейшего недостатка. Выглядит он идеально. Дети остаются со служанками. Назначенной минуты Чонгук дожидается с трудом. Но к Тэхёну он нарочно опаздывает, ступая медленно, чтобы не показаться навязчивым и слишком привязанным. Не помогает. Стоит только его увидеть, как Чонгук срывается с места, подбегает, прижимается и целует первым. Говорить не хочется совершенно. Чонгук, и правда, до безумия соскучился и отпускать Тэхёна не намерен. — Ты обещал подарить мне дочь, — оторвавшись от поцелуя и поднявшись к уху Тэхёна, шëпотом напоминает Чонгук. — А обещания, мой повелитель, нужно исполнять. — Конечно, я своё слово всегда держу. Только позволь мне тебя рассмотреть. А то промелькнул как воробей, я и полюбоваться не успел. Чонгук, тихо засмеявшись, отступает и крутится. Тэхён окидывает его довольным взглядом. Когда Чонгук останавливается, он продолжает завороженно смотреть, словно не может осмелиться на большее. Чонгук вопросительно наклоняет голову. Тэхён не реагирует, всё ещё лишь смотрит, обводит его взглядом, не говоря ни слова. В голове рождается игривая мысль, и Чонгук, следуя за ней, отходит ещё на несколько шагов и вспоминает танец, который выучил недавно. Мелодией ему служит собственная, которую он напевает, пока слабо танцует. Вскоре на лице Тэхёна расцветает улыбка. Долго он не танцует. Стоит ему в порыве танца приблизиться, Тэхён тут же притягивает его к себе. Но не целует, а обнимает столь крепко, что Чонгук оказывается не в силах сделать полный вдох. Не на мгновение. Они стоят долго, и Чонгук уверен, они могли бы простоять ещё дольше, вот только его собственное нетерпение толкает его от Тэхёна отстраниться. Тэхён его отпускает — Чонгук, схватив его ладонь, тянет его за собой к кровати и опускается на неё перед Тэхёном, что остаётся стоять и с интересом за ним наблюдать. Чонгук отпускает его руку, чуть двигается к изголовью, чтобы поднять ноги на кровать, и откидывается на подушки. — Иди сюда, — на французском зовёт он, устав от того, что Тэхён и не пытается ничего с ним сделать. Тэхён усмехается. — Кажется, я знаю, что это значит. — Правда? Тогда сделай это. Хватит любоваться, ты ещё можешь и коснуться. — Неужели? — удивлëнно спрашивает Тэхён, но, следуя за желанием Чонгука, всё же опускается на край кровати на колени и нависает над Чонгуком. Не касается. Не целует. Всё ещё лишь смотрит. — Я не смею дотронуться до такого совершенства, мой господин. — Всё, что ты видишь, полностью принадлежит тебе. — А то, чего не вижу? — Особенно, — искренне выдыхает Чонгук, и Тэхён, наконец, довольно улыбается и наклоняется к его губам, обнимает, ведёт ладонью поверх кафтана. Его ладонь замирает у груди, с той стороны, где оглушительно бьётся сердце. — А то, чего я не вижу, но чувствую? — тихо спрашивает Тэхён. Чонгук понимает, о чëм он спрашивает. И что желает услышать — тоже. — Всё, — прикрыв глаза, отвечает он. — Всё, о чëм бы ты ни подумал — твоё. — Признался. — Я люблю тебя, Тэхён, — впервые, наверное, в жизни произносит Чонгук. На французском. Этой фразы Тэхён точно никогда раньше не слышал, поэтому вопросительно наклоняет голову. Собственное сердце под его ладонью едва не оглушает. — Подари мне дочь, — на немой вопрос всё же отвечает Чонгук. — Постой, я запишу, чтобы не забыть. Чонгук слабо смеётся, поглощëнный осознанием произнесëнных слов. — Я потом тебе напишу, — обещает он. — А как ответить? Сказать, что я согласен? — Поцелуем. — Хочу словами. — Я тоже тебя люблю, — снова на родном языке проговаривает Чонгук уже медленно, чтобы Тэхён мог запомнить и ему, и без того слишком сейчас открытому, не пришлось повторять. Тэхён запоминает. Чонгук не уверен, говорит ли он правильно или совершает несколько ошибок, — это не имеет никакого значения. Тэхён говорит так, словно знает и действительно Чонгуку отвечает, и Чонгуку приходится зажмуриться и сделать глубокий вдох, чтобы хоть немного себя успокоить. Тэхёну он не говорит ничего — обнимает, вынуждает опуститься и отвлекает его поцелуем. Наконец, Чонгука окутывает давящий запах Тэхёна, лишая воли, сознания и любых мыслей. Сущность отзывается с готовностью — она слишком давно Тэхёна не чувствовала и так долго его ждала. Чонгук под её влиянием растекается, принимает всё, что Тэхён ему даёт — сейчас этого, правда, очень для него мало, — и отвечает ему со всей страстью и затаëнной любовью. Тэхён медленен. Чонгук быть медленным совершенно не желает, но сдерживает себя и позволяет Тэхёну самому определять течение их близости. Именно так — приятно. Что бы Тэхён ни делал, Чонгук искренне, и душой, и телом наслаждается. Похоже, он так сильно скучал. Ему безумно Тэхёна не хватало. И сейчас, когда Чонгук хотя бы для себя признаёт, что любит, всё ощущается иначе. Ближе, глубже, горячее. Приятнее. Чонгук отчаяннее нуждается в Тэхëне, его касаниях, реагирует на каждое его прикосновение ярче, огнëм вспыхивает от каждого его поцелуя и распадается уже в первые мгновения, когда Тэхён наполняет его. Он словно оказывается в раю, ворота которого открывает ему Тэхён не только удовольствием от его движений, но и словами, которые он шепчет ему на ухо, и любовью, что оплетает и связывает их сердца. Так много Чонгук никогда раньше не чувствовал. И эти чувства не растворяются в удовольствии, а остаются после — лишь успокаиваются и затихают, пока Чонгук с тихим урчанием обнимает Тэхёна, устроившего на его груди голову и перебирает его волосы. Не исчезают они и утром, когда им приходится разойтись — ради совета и детей. За дни, что они проводят раздельно, любовь, уже не скрытая от Чонгука им же самим, становится только крепче. Ночи, в которые они стараются не разлучаться, питают их чувства силой. Чем ближе поход, тем больше Чонгук начинает бояться Тэхёна отпускать. К сожалению, убедить остаться он не может. Даже не пытается. Он знает, что Тэхён должен, поэтому не говорит ему ни слова о желании, чтобы он остался. И о любви — тоже ни слова. По крайней мере, не на языке, который Тэхён понимает. До последней ночи. Только тогда Чонгук, приподнявшись и нависнув над Тэхёном, осмеливается. — Я люблю тебя, — поймав взгляд Тэхёна, тихо, но уверенно говорит он — и тут же опускается к губам за поцелуем, чтобы не дать Тэхёну ответить. Тэхён понимает не сразу. Едва он осознаёт, переворачивает их, прижимает Чонгука к кровати и осыпает его поцелуями. После этого отпускать не хочется сильнее. Чонгук, когда они с Джино и сыновьями провожают его, с трудом сдерживает мольбу остаться. Тэхёну хватает и Джино, что держится за него так крепко, что Чонгуку приходится передать Сунхëна служанке, подойти к Джино и отвлечь на себя. Следующие дни он и не успевает понять, что чувствует сам — он успокаивает Джино. И лишь когда к Джино приходит смирение, Чонгук в полной мере осознаёт. И мириться с отсутствием Тэхёна его сердце не желает. Поэтому Чонгук пишет письмо, рассказывая Тэхёну обо всём, о чëм они говорили обычно. Отправляет. И пишет новое, не дожидаясь ответа, прекрасно понимая, что у Тэхёна на войне не будет так много времени, чтобы не только читать, но и писать. Он представляет, что Тэхён рядом. Он даже угадывает, что бы Тэхён сказал. Он учит и Джино писать Тэхёну письма — всё равно она едва ли отходит от Чонгука или младших братьев, предпочитая быть с ними и заботиться о них, а не в одиночестве. Словно его, Чонгука, дочь. Впрочем — Чонгук давно считает её их с Тэхëном дочерью и его отношение к ней отличается от отношения к сыновьям лишь потому, что Джино гораздо взрослее и предпочитает с Чонгуком рассуждать на различные темы, а не играть. От Тэхёна спустя месяц они получают два письма: для Чонгука и для Джино. Что он пишет для неё, Чонгук не знает, но в письме для него Тэхён отвечает на первые его письма и подробно описывает произошедшие события. Читать о них довольно интересно, однако перечитывает Чонгук другую половину письма — чувственную, эмоциональную, любовную, совершенно откровенную. Каждую строчку. Он проводит всю ночь, читая раз за разом и представляя, как Тэхён мог бы сказать ему всё, о чëм написал. Единственное письмо дарит ему силы на долгие недели. До следующего письма. До тех пор, пока Чонгук не узнаёт о беременности. Тэхёну он не пишет и просит не сообщать ему у управляющей гарема и главной калфы, опасаясь, что ещё слишком рано. Он проживает сам, наедине с собой, скрывая беременность даже от девушек в гареме. По приказу управляющей гарема о нëм заботятся и следят за его состоянием в соответствии с порядком, а большего он и не требует. Беременность ему уже знакома — волноваться не о чем. Гораздо сильнее его заботит Тэхён. Известия от него приходят слишком редко, и Чонгук понимает причину, но всё равно беспокоится, когда долго не получает ни писем, ни новостей. Страх за Тэхёна никак не позволяет отвлечься. Ему ещё приходится и Джино успокаивать, что является проблемой, когда сам Чонгук спокойным себя совершенно не чувствует. Целые месяцы разлуки. Сыновья учатся говорить, встают на ноги, делают первые шаги. Теперь им требуется уделять всё больше внимания. Но и играть с ними становится веселее, поэтому Джино проводит у них целые дни. Сама Джино вырастает в юную девушку — её начинают интересовать всё более глубокие книги, прекрасные наряды, о которых она долго говорит с портными, чтобы они сшили идеально, и любовные истории, хотя никогда до этого они не вызывали у неё восторга. Ребёнок, которого носит Чонгук, кажется гораздо спокойнее старших братьев. И меньше. Заметно меньше, настолько, что Чонгук начинает беспокоиться, всё ли с ребёнком в порядке, однако его заверяют, что так нередко бывает при беременности одним, когда живот становится хоть немного округлым только на последних месяцах. Зато скрывать удаётся довольно долго. Долгожданное известие о победе разносится по дворцу спустя восемь мучительных месяцев. Только тогда к Чонгуку и возвращается былое спокойствие. Следующие дни до родов он проживает в умиротворении. Сами роды проходят легко — особенно в сравнении со старшими братьями. Да и ребёнок рождается чуть меньше, и Чонгук, когда ему передают крошечного младенца, ожидает услышать, что он является девочкой или омегой. Шехзаде. Третий сын. Это едва ли расстраивает, скорее — забавляет мысль, что до этого у Тэхёна не было ни одного шехзаде, чтобы потом за три года родилось сразу три. Гарем и столица празднуют и в честь победы, и в честь рождения нового наследника. Доходят ли вести до Тэхёна, Чонгук не знает, но сам отправить не успевает — Тэхён в письме говорит, что они собираются домой и к моменту, как Чонгук получит письмо, будут уже в пути. Поэтому решает не отправлять. Ему кажется, вернётся армия довольно быстро. Он так и говорит Джино, но она всё равно просит у него позволения самой назвать младшего брата, раз уж султан и отец отсутствует и нельзя точно сказать, когда он вернётся. Ей позволяют. Она даёт имя, которое, Чонгук уверен, Тэхён мог бы выбрать сам, в честь первого султана империи. Им всё равно требуется его одобрение, но до его возвращения младшего шехзаде они называют Намхëном. Вопреки ожиданиям и надеждам Чонгука, к столице армия приближается спустя целых два месяца. К окончанию второго Чонгук начинает сгорать от нетерпения и незнания, нужно ли Тэхёну писать. Когда начинается третий, он сдаётся и пишет. Отправить, однако, не успевает. Султан во главе победоносной армии входит в столицу. Так быстро Чонгук, наверное, никогда раньше не собирался. Долго он не думает, уже множество раз представивший, какой будет их встреча, одевается, готовит сыновей и помогает подготовиться Джино, не знающей, что ей выбрать, чтобы предстать перед Тэхёном в лучшем виде. После они ждут. Тэхён прибывает во дворец, но ещё несколько часов проводит на совете и собирается для встречи с гаремом, прежде чем приходит в покои. Стоит двери открыться, Джино, вопреки порядкам, подбегает к едва успевшему войти Тэхёну и запрыгивает в его объятия. Отпускать она его отказывается, впрочем, и Тэхён свободы не желает. Объятия затягиваются на долгие минуты. Чонгук не подходит — лишь смотрит, качая на руках спящего Намхëна, изучает изменившегося Тэхёна и слушает оглушающее биение сердца, что рвётся к Тэхёну, в его объятия, за его взглядом, запахом, прикосновением и голосом. Но он ждёт. Сгорает от нетерпения, однако стоит, замерев на одном месте. Тэхён возвращает Джино на пол. Чонгук невольно выпрямляет плечи, готовый не увидеть в глазах Тэхёна прежней любви — всё же за год их разлуки его сердце могло остыть. Их взгляды встречаются. Чонгук громко выдыхает. Тэхён, и правда, смотрит иначе, словно за этот год, после встречи с кровавой и смертельной войной, стал значительно взрослее. Вот только в его глазах Чонгук, как и прежде, находит неимоверную любовь, его губы едва слышно шепчут его имя, а сам Тэхён медленно подходит ближе. Он, кажется, даже не замечает Намхëна на руках Чонгука. Его внимание полностью обращено лишь на него одного. В присутствии служанок они ограничиваются приветствием, положенным им порядком. Чонгуку приходится сдерживать себя, чтобы не накинуться на Тэхёна, подобно Джино, забыв о любом приличии. Он с трудом останавливается на короткой фразе и переводит внимание Тэхёна на Намхëна. — Ваш шехзаде, — улыбнувшись, тихо представляет Чонгук. Тэхёну, он видит, держаться становится намного труднее. Он едва сохраняет самообладание, пока приветствует старших сыновей, что в первое мгновение его не узнают — мысль об этом отражается на лице Тэхёна мимолëтной грустью. После он приказывает оставить его с семьёй. Служанки, поставив старших сыновей на пол, удаляются. Едва дверь закрывается, Чонгук делает шаг к Тэхёну. Подойти не успевает. Тэхён оказывается рядом, затягивает его в объятия, осторожные, чтобы не разбудить Намхëна, и осыпает поцелуями. Всё ещё сдержанный из-за наблюдающей за ними Джино, но гораздо более свободный. Имя для младшего сына он принимает. Даже хвалит Джино за её выбор, после чего она расплывается в гордой улыбке, подбегает к Тэхëну и снова его обнимает, вынуждая уделить внимание ей. И сыновьям. И опять — Чонгуку. В его внимании нуждаются все так же, как и он нуждается в них, и время до вечера они проводят вот так, за долгим разговором обо всём. Поздним вечером Тэхён отправляет Джино к себе, а сыновей приказывает унести. Они остаются вдвоём с Чонгуком. Наконец, они полностью отпускают себя и во взглядах, и в словах, и в прикосновениях. Все страхи о чëм бы то ни было перестают иметь значение и становятся лишь тенью года разлуки. Даже если ненадолго. Даже если Тэхён снова уйдёт в поход, до того дня у них будет несколько месяцев и лет, поэтому сейчас Чонгук выбирает о будущем не думать. Он, наконец, позволяет им жить настоящим, где только они, их любовь, их связь и тихие разговоры под покровом ночи, когда никто не смеет нарушить их уединение и они могут говорить откровенно. О семье. О чувствах, желаниях, надеждах. О том, что пережили и как это повлияло на них, особенно — на Тэхёна, прошедшего через войну и в полной мере осознавшего, что значит быть султаном. Теперь ему предстоит вспомнить, что значит быть мужем и отцом. После победы он может отвлечься от государственных и политических дел и уделить внимание Чонгуку и детям, за что он принимается с готовностью. И пусть мужем Чонгуку он не является, пусть и относится к нему как к супругу, отец он настоящий и для всех их четверых детей. Младший ещё слишком мал, чтобы это понимать, но старшие в его внимании действительно нуждаются. Как и Чонгук. И чем больше времени они проводят вместе, тем отчётливее Чонгук понимает — Тэхён не просто подарил ему семью, но и стал для него тем человеком, которого, наверное, Чонгук никогда в жизни не смог бы найти, будь он свободен. У него не было бы и шанса на любовь. Несмотря на то, что мечтал он о власти, с её появлением истина оказывается проста и слишком очевидна. Он всегда нуждался в любви. И счастливым он себя чувствует, не когда отдаёт приказы, будучи сначала фаворитом и родителем шехзаде, а после главным в гареме и законным супругом султана, или ведёт переписку с Францией с позволения Тэхёна, а находится в окружении семьи, с Тэхёном и их детьми. Его власть растёт, но силы он получает из любви. Вся его жизнь — в Тэхёне. Он полностью Тэхёну принадлежит. И для Тэхёна он не остаётся фаворитом, а становится другом, соратником, самым близким его человеком, с которым он разделяет целую жизнь, не утаивая ничего. Потому что Тэхён — принадлежит ему тоже, даже если это совершенно противоречит любым порядкам и порой вызывает волнения в гареме, пока не вырастают сыновья, ради сердца которых наложницы могут начать борьбу, только уже без страха, что их сыновей взошедший на трон султан прикажет казнить. Чонгук делает всё возможное ради отмены закона о казни и укреплении связи между братьями. Но до тех пор — Тэхён дарит Чонгуку жизнь, полную настоящей, глубокой, всепоглощающей любви, о которой в будущем будут писать с трепетом и почтением, к которой будут стремиться и ради которой будут бороться.