Октябрьская колыбельная.

Он знает, что это она. Конечно, он знает. Он всегда узнает, особенно когда дело касается ее. В последнее время ходили слухи о каком-то мстителе, бегающем по городу, в основном по ночам, защищая детей на улицах от любых недоброжелателей. Были предположения о беспрепятственных убийствах и внезапных исчезновениях, которые невозможно отследить. Дети отказываются сказать хоть слово о своем спасителе. И Дадзай уверен, что именно туда его партнер убегает каждую вторую ночь. Он думает, что она глупая. Как может кто-то, кто тратит свое ограниченное свободное время на что-то настолько смехотворно хорошее, когда-либо сомневаться в своей человечности? Она буквально бегает вокруг, спасая сирот. Он также может быть немного завистливым. Еще раз, разница в их врожденных характерах становится для него совершенно очевидной. Акт спасения нуждающихся - это выбор, который она сделала не по своей воле, а по собственному желанию, и который до сих пор даже не приходил ему в голову. Дазай не знает, каково это - быть хорошим, и он не знает, хотел бы он быть таким. Что он действительно знает, так это то, что, возможно, хорошее поведение могло бы дать ему повод жить, если не что иное. Хотя он подозревает, что он просто страдал бы, если бы Энчи и Ода были чем-то значимы. И он не находит боль привлекательной, поэтому даже не утруждает себя попытками. Но в какой-то степени забавно наблюдать, как хорошие люди маскируются под плохих в таком месте, как Портовая мафия. Особенно когда они не осознают, что они больше не те монстры, которыми могли когда-то быть или в которых себя убеждали. Энчи знает о слухах. К настоящему времени Дазай узнал, что тени способны в некоторой степени общаться со своей хозяйкой (что вызывает вопрос о том, чего еще она может достичь с помощью своего дара), и они информируют ее обо всем, о чем ей нужно знать, чтобы оставаться на шаг впереди и обеспечить свое выживание. Так что можно с уверенностью предположить, что она знает об интересе к своему альтер-эго. Он задается вопросом, знает ли она, что он уже правильно предположил, что это она. Не то чтобы он скрывал это. - Знаешь что, Энчи, - задумчиво начинает он, нарушая их в остальном дружеское молчание, пока они бесцельно бродят по улицам своего города, - я не думаю, что тебе место в мафии. Ее поза остается расслабленной, единственным признаком того, что она вообще его услышала, является легчайший наклон головы в его сторону, когда она смотрит на него. - Что заставляет тебя так говорить? Дазай пожимает плечами, закидывая руки за голову. - Возможно, когда-то ты принадлежала тьме, в которой живешь, но я думаю, что ты больше не принадлежишь ей. - когда она продолжает молчать, он заканчивает. - Я думаю, ты, возможно, просто наказываешь себя. Она улыбается, но это горькая и хрупкая улыбка, непохожая на те нежные или игривые улыбки, которые он обычно получает от нее. В такие моменты Дазай думает, что Энчи стала бы прекрасной музой для художника, поскольку история о прошлой возлюбленной и первом разбитом сердце. - Я не могу припомнить, чтобы когда-нибудь знала что-то еще, Дазай, - тихо признается она, глядя в небо. - Мои тени были моими единственными постоянными спутниками. Когда у меня больше ничего не было, у меня была моя тьма. Не так-то просто оставить это позади, даже если бы я, возможно, захотела. - А ты знаешь? - спрашивает он, наклоняя голову. - Я имею в виду, хочу уйти. Энчи напевает. - Спроси меня еще раз, когда решишь, что я достаточно исцелилась, чтобы иметь больше, чем просто свои тени. И это приводит к его следующему вопросу. - Как ты исцеляешься, Энчи? Ей требуется мгновение, чтобы ответить, достаточно долгое, чтобы заставить его задуматься, собирается ли она вообще отвечать. Но в конце концов она это делает. - Я не уверена, Дазай. Люди исцеляются по-разному. Кто-то просит о помощи, кто-то отгораживается от мира, чтобы не причинять еще больше боли, кто-то даже прибегает к временному облегчению от одурманивающих средств, чтобы создать иллюзию исцеления. - Одурманивающие вещества, такие как алкоголь? - он размышляет вслух. - Я уже пробовал это. На самом деле это работает не так хорошо, как мне бы хотелось. Мне еще предстоит излечиться от чего-либо. Ее руки находят его, почти незаметно проскальзывая в его ладонь, когда она сжимает ее. - Если не сегодня, - говорит она, - то, может быть, завтра. Он молчит, не зная, как реагировать на то, что, по его мнению, может быть надеждой, поэтому она продолжает. - Я думаю, что хотела бы исцеляться любовью. Исцелять и быть исцеленным в процессе. Ее слова заставляют его усмехнуться, в его темных-пречерных глазах пляшет веселье. - Тебе не место в мафии, Энчи, - снова говорит он, засовывая их соединенные руки в карман и подходя ближе, чтобы было легче идти. Она фыркает. - До сих пор я ничего не вылечила, не так ли? Мне больше негде быть, когда мой единственный талант - причинять вред по команде. - Если не сегодня, то завтра, верно? - он повторяет. - Мы все еще молоды. Вздохнув, она на мгновение опускает голову ему на плечо, как бы желая отдохнуть от тяжести своих мыслей и ноши. Дазай ловит себя на том, что задерживает дыхание от жара, проникающего сквозь его бок и в кости, наполняя его теплом, которого он раньше не чувствовал. - Мы молоды, - соглашается она, - но мы уже ужасны. - подняв голову, она обращается к нему, как ни в чем не бывало, когда говорит. - Знаешь, они называют нас монстрами. Он действительно знает. В большинстве случаев он думает то же самое, если случайно натыкается на зеркало. Однако в последнее время он проявляет интерес к тому, чтобы найти в ней проблеск своего отражения - сломленного, страдающего, потерянного и более мрачного, чем они оба когда-либо хотели быть. Но она - свет, загнанный во тьму, и он верит, что в нем есть каждая частичка демона, которым он не хочет быть. - Да, это так, - признает он, останавливаясь на их пути к какому-то неизвестному месту назначения, чтобы улучить момент и просто прижать ее к себе и насладиться этим проявлением нежности и честности, которые она выталкивает из него в силу их сходства и одновременного непохожести. Как называется такой человек, как они? Родственные души, не так ли? Да. Забавно, однако, находить параллель с самим собой в ком-то таком ярком и преследуемом демонами, которые танцуют по ее приказу. Они оба потеряны, но очень по-разному. И они оба страдают, не так уж по-разному. Как интересно. Рука Дазая поднимается, чтобы коснуться ее щеки, большой палец скользит по ее коже со всей нежностью, на которую он способен из-за своей неопытности. - Ты хорошо пахнешь кровью для такой нежной женщины, - шепчет он ей, подходя ближе, чем нужно, вдыхая слабый запах бензина и чего-то землистого. Под ее кожей бушуют бури и хаос, и он знает, что она самодостаточный ураган. Он думает, что любопытно, как легко ее удержать. И ему нравится, как темнота ощущается на его коже, решает он, когда пальцы Энчи обвиваются вокруг его бедер с легкостью, которая наводит на мысль, что они, возможно, просто проникают туда, где им самое место. - Ты дурак, если думаешь, что я нежная, Дазай, - говорит она, ее шепот словно дыхание у его горла. - Я могла бы так легко убить тебя. - Но ты этого не сделаешь, - уверенно заявляет он, глядя ей в глаза и обнаруживая нечто большее, чем просто пустоту вопросов без ответов, которые она боится задать. Он находит целые галактики в том, как ее радужки отражают уличные фонари их города, расцветая и исчезая. Энчи напевает, замирая, когда он случайно касается губами ее губ, не в силах сдержаться перед лицом любопытства, на что могут быть похожи ее губы на его собственных. - Что ты пытаешься сделать? - спрашивает она его, но не сопротивляется, когда он притягивает ее ближе, растворяясь в нем так легко, что он почти забывает, как легко она могла бы уничтожить его. Это странно волнующе, и, возможно, именно поэтому он продолжает приближаться к ней, зная, что она могла бы без особых усилий лишить его жизни, а вместо этого она позволяет ему обнимать себя и неуверенно обнимает его в ответ. Дазая всегда нездорово тянуло к суете жизни, которая предшествует моменту возможной смерти. Может быть, именно поэтому ему любопытно, какова она на вкус - потому что она - соблазнительный яд, а он мужчина, влюбленный в идею смерти. - Паслен, - напевает он, ухмыляясь имени, которое, кажется, ей не подходит. - Я пытаюсь найти быструю и безболезненную смерть. Ее губы кривятся в усмешке, и она так близко, что он почти чувствует вкус ее улыбки. - И ты хочешь найти это здесь - во мне? Возможно, ее сердце разрывается от этой мысли - разрывается из-за него, - но они могут улыбаться, потому что знают, что этого не произойдет. Она откажется стать его погибелью, и он всегда будет только гадать, каково это - быть уничтоженным ею. - Как ты думаешь, ты смогла бы исцелить кого-то вроде меня? - он бросает вызов, самодовольный, потому что считает, что для таких, как он, нет никакой надежды. - Я неизлечим. Она изучает его, и на какой-то невыносимо ужасающий миг он чувствует себя обнаженным. - Нет, это не так, - не соглашается она, - но я еще не то лекарство, которое ты ищешь. Я была бы лишь временным облегчением - иллюзией исцеления. На этот раз он целует ее как следует, отстраняясь прежде, чем она успевает это заметить и, возможно, попытаться ударить его. Он замечает ее ошеломленное выражение лица и улыбается ей, наслаждаясь мимолетным вкусом арбузной гигиенической помады и атласным ощущением ее губ на своих. - Опьяняющее средство, - мурлычет он, не оказывая сопротивления, когда она делает медленный шаг назад, выглядя так, словно едва сориентировалась. Энчи качает головой. - Я научилась привносить трагедию в жизнь только тех, кто пытается победить мое несчастье. Пожав плечами, он засовывает руки в карманы пальто, рассеянно отмечая, что погода потеплела. - А я всегда знал только потерю. Какую еще трагедию можно привнести в жизнь тех, кто уже проклят и забыт самой судьбой? Она наблюдает, как он снова подходит ближе, и в ее глазах вспыхивает предупреждение. - Я могла бы разбить тебя вдребезги. И он знает, что она могла бы. Он знает, что последствия этого могут быть разрушительными. Но в этот момент, когда встречаются две бури, Дазай чувствует спокойствие. Есть что-то необычное в них и в той легкости, с которой они переходят друг в друга. Когда они соприкасаются, кажется, что вселенная замирает в ожидании, как будто наконец происходит нечто долгожданное. И он должен знать. Ему нужно понять, почему его тянет к ней, несмотря на угрозу боли. Ему нужен приступ ликования, который приходит с падением. Поэтому он чувствует себя спокойно, ввязываясь в то, что, как он знает, может закончиться величайшей трагедией, которую когда-либо видел их мир. - Ты могла бы, - соглашается он, выдавив из себя улыбку, которая кажется более искренней, чем обычно, - но, полагаю, мне придется поверить, что ты этого не сделаешь. - Это рискованно, - предупреждает она его, но уже слегка наклоняется, чтобы встретить его на полпути. - Мы либо заживем вместе, - заключает он, уже прижимаясь губами к ее губам, - либо мы оба будем уничтожены. И вместе они падают.