Октябрьская колыбельная.

- Одасаку-кун, - приветствует Дазай, медленно моргая, чтобы оживленно продемонстрировать свое удивление при виде Оды в их любимом баре. Ода считает, что реакция слишком драматична и абсолютно необоснованна, учитывая, что именно Дазай отсутствовал в течение значительного периода времени в баре Люпина. Но он не озвучивает это, только кивает в знак подтверждения, прежде чем занять свое обычное место за стойкой и попросить любой напиток, который придет ему в голову. В конце концов, у них троих есть негласное правило не совать нос в чужие дела, если это нежелательно для другой стороны. Дазай не называет причину своего отсутствия, а Ода не спрашивает. Последний осознает разницу в их рейтингах в мафии и то, что старшинство приходит с более секретными миссиями, которые не всегда открыты для обсуждения. - Наконец-то у меня появилось немного свободного времени, - комментирует Дазай, вытягивая руки над головой и ненадежно откидываясь назад. - Бедный Паслен застрял с поручением нянчиться с Чуей, но, по крайней мере, я смогу отдохнуть сегодня вечером. Это прозвище привлекает его внимание, отвлекая взгляд от янтарной жидкости, плещущейся в его стакане, на парня рядом с ним, который болтает о чем-то другом. Паслен, размышляет Ода. Он знает, кого имеет в виду Дазай - мальчику удалось популяризировать это прозвище почти так же, как и другое название Фумико: Ученик дьявола. В конце концов, эта пара - любимая тема для дискуссий внутри организации. В мафии ничто долго не остается секретом, и Дазай и Фумико даже не пытались из того, что удалось собрать Оде. Есть несколько человек, которые думают, что они оба ведут себя как глупые дети, какими они и являются, и что они пожалеют об этом, потому что в их мире по какой-то причине избегают подобного потакания своим желаниям, и эта причина - неизбежная слабость. На самом деле у Ода нет своего мнения. Это не его дело - судить об их выборе, и это действительно не его дело. У него есть другие причины для беспокойства. Кроме того, плюсы и минусы такой близости, которые часто являются предметом споров, вероятно, неприменимы к людям, столь сведущим в искусстве смертоносности, как the Prodigy и the Apprentice. - Одаааа, - протягивает Дазай, махая рукой перед лицом старшего мужчины, когда тот моргает, возвращаясь к стойке смирно, понимая, что он полностью игнорировал своего спутника. - Что тебя так сбило с толку? Старший качает головой, прежде чем подпереть ее кулаком, облокотившись на стойку. - Еще один долгий день, вот и все, - говорит Ода, и Дазай надувает губы, откидываясь на спинку стула. - Какие поручения тебе нужно было выполнить сегодня? - спрашивает темноволосый мальчик. Поднимая пальцы, чтобы начать обратный отсчет, Ода перечисляет свой список дел на день, в то время как Дазай наблюдает за ним со все более оживленным выражением лица, которое в конце концов заканчивается странным восклицанием благоговения, заставляющим Оду моргать в смутном замешательстве. - Ах, я ревную, - говорит парень, откидываясь на спинку стула и крутясь на барном стуле, очевидно, закатывая истерику. - Как насчет того, чтобы поменяться местами, Одасаку-кун? Это будет весело, я обещаю! Фыркая в свой стакан, Ода качает головой. - Нет, спасибо, - бормочет он, опустошая содержимое своего стакана и поднимая руку, чтобы попросить еще, игнорируя разочарованное выражение лица Дазая. - Кроме того, разве твои партнеры не будут скучать по тебе? Теперь Дазай издевается. - Чуя будет рад избавиться от меня, - прямо говорит он, прежде чем задуматься. - Я полагаю, Энчи может немного поскучать, но она привыкнет к тому, что меня нет рядом. Приподняв бровь, Ода качает головой. - Ты недооцениваешь своих друзей. - Правда ли это? - А ты считаешь нет? - возражает Ода, наклоняя голову в сторону брюнета с едва заметным подобием улыбки на лице. В такие моменты Дазай напоминает ему его собственных детей, упрямых и отказывающихся видеть то, во что они не верят. А в других случаях он поражен зрелостью мальчика и его способностью к восприятию. Оде кажется, что обстоятельства вынудили Дазая повзрослеть так быстро, что он вообще никогда по-настоящему не взрослел. Мгновение Дазай смотрит на него с непроницаемым выражением лица. А потом он усмехается, качает головой и отворачивается от Оды, чтобы допить свой напиток. - Интересно, Одасаку-кун, - дружелюбно говорит он, непринужденно пожимая плечами. - Ты намекаешь, что знаешь Чую и Энчи лучше, чем я? - Нет, - легко отрицает Ода, - но я действительно знаю тебя. Дазай вызывающе поднимает брови. - Это так? - спросил я. - Мне бы хотелось так думать, - признается пожилой мужчина. - Было бы довольно неловко считать тебя другом и не знать тебя, не так ли? У мальчика вырывается принужденный смех, звенящий, как стеклянные колокольчики, и такой же хрупкий. - Как иронично, - бормочет он, - дружить с теми, кто хочет жить. Ода приподнимает бровь, немного откидываясь назад, чтобы посмотреть на Дазая. - Что ты имеешь в виду? Напевая, брюнет кладет руки на стойку, лениво кладет их и закрывает глаза. - Ты так полон жизни, Одасаку-кун, и я не понимаю таких людей, как ты. В любом случае, что такого привлекательного в жизни? - Я не уверен, - бормочет Ода, несколько раз проводя пальцами по краю своего бокала, пустыми глазами следя за этим движением. - Может быть, именно чувство бунтарства придает ей привлекательность. Мы фантазируем о том, как мчимся наперегонки со временем и строим целые миры в промежутках между моментами, а потом становимся зависимыми от погони... за чем-то, и это все, что мы умеем делать. Люди романтизируют идею победить судьбу и время, и для этого нужно жить, верно? Дазай фыркает. - Тогда я, должно быть, не человек. - он открывает глаза, изучая своего старшего товарища, прежде чем спросить. - За чем ты гонишься, Одасаку-кун? - Надежда, - говорит он в ответ, пожимая плечами. - Наверное, это сон. Вероятно, это помогает большинству из нас выжить на планете. Глаза снова закрываются, улыбка Дазая рисует печальную картину. Сны, - повторяет он, тщательно выговаривая слово, растягивая его, словно оценивая его вкус на языке, и Ода видит, как он приходит к выводу, от которого сердце старшего болит за мальчика, потому что Дазай, похоже, не думает, что мечтать - это для него. - Я не помню своих снов, - наконец говорит подросток, поворачивая голову так, чтобы больше не смотреть на Оду. Между ними проходит несколько мгновений тишины, напряженной от чего-то, что заставляет Оду что-то сказать, вот только он не знает, что именно. Наконец, заговаривает сам мальчик, заявляя. - Я просто умру. Так проще. Пугает, с какой легкостью он это говорит, и он имеет в виду каждое свое слово. Дазай искренне верит, что умереть было бы легче, и Ода на мгновение поражается отсутствию у него непосредственного беспокойства. Из-за того, как небрежно и часто Дазай выражает свое восхищение смертью, даже Ода привык к суицидальным наклонностям мальчика, и теперь он признает, что, возможно, он пока не тот человек, которым хотел бы стать. Протянув руку, он похлопывает Дазая по плечу, сильно сжимая его, прежде чем убрать прикосновение и вернуть свое внимание к алкоголю в его бокале. - Я бы скучал по тебе, если бы ты это сделал. Дазай поворачивается, чтобы посмотреть на него. - А ты бы стал? - спрашивает он. - Тогда ты был бы в этом одинок. - Нет, - размышляет Ода. - Нет, я не думаю, что был бы рад. Бровь с вызовом приподнимается, Дазай выпрямляется. - Почему ты так уверен? Теперь он улыбается и поднимает свой бокал, потому что знает, что Дазай пока не поймет простую истину, которая так очевидна для всех, кроме молодого гения. - Только сердцем можно ясно увидеть то, что существенно и невидимо глазу. Моргая, брюнет качает головой. - Я не понимаю, - признается он, хмурясь, как будто пытается решить математическую задачу. - Когда-нибудь ты это поймёшь.

***

- Как ты думаешь, Паслен, что он имел в виду? - спрашивает Дазай девушку в своих объятиях, тепло ее обнаженной кожи проникает сквозь его собственную и резко напоминает ему, что он очень даже живой. Энчи напевает, ее палец приостанавливает свое ленивое движение, вырисовывая узоры на его груди, когда она поворачивается, чтобы посмотреть на него снизу вверх. - Ты когда-нибудь читал "Маленького принца"? - спрашивает она, улыбаясь, как ему кажется, забавляясь его замешательством. - Детская книжка? - спрашивает Дазай, нахмурив брови. Она кивает. - На самом деле это довольно известная фраза. Это означает, что самые важные вещи в мире нельзя увидеть, но вместо этого их можно почувствовать сердцем. - Разве это не зависит от того, что для человека существенно? - он размышляет. Энчи сдвигается, переворачиваясь так, чтобы она могла смотреть на него снизу вверх, скрестив руки на его обнаженной груди, простыни сдвигаются вместе с ней. - Кое-что важно для всех нас, Дазай, - бормочет она, протягивая руку, чтобы расчесать его волосы с невозможной нежностью. Он сглатывает, что-то поднимается из его диафрагмы, растекается по венам, как ожог от алкоголя, следуя за дорожкой, которую ее пальцы прокладывают по его телу. - Не для меня, - настаивает он. - Нет? - её глаза одновременно яркие и темные, в них горит сверхновая, от которой он не может отвести взгляд. Ее тон наводит на мысль, что она знает что-то, чего не знает он, и Дазай размышляет о том, что в подобные моменты она отражает Оду в том, как она читает брюнета. И он думает, что испытывает к ней благоговейный трепет, потому что его мысли превращаются в статику, когда она чувствует себя наэлектризованной, и это неведомое ощущение для человека, который так полагается на свой разум, как он. - О чем ты мечтаешь, Энчи? - он ловит себя на том, что спрашивает, выдыхая ее имя, когда ее губы находят его горло, оставляя после себя нежные поцелуи, которые сводят его с ума быстрее, чем что-либо, с чем он когда-либо сталкивался. - Мечтаю, - бормочет она, поднимая голову, чтобы посмотреть на него сверху вниз, опираясь предплечьями по обе стороны от его головы. - Я мечтаю о ночном небе, о своих ошибках и о прощении. Я мечтаю о лучших временах, - улыбается она, - а иногда и о худших временах. Полагаю, всего понемногу. - она наклоняется так, что их лбы соприкасаются, и шепчет ему, как по секрету. - Иногда я мечтаю о тебе. И вот так просто она забирает у него кислород, повергая его организм в панику, будя его так, как будто он никогда не бодрствовал, и одновременно заставляя его пребывать в неуверенной неподвижности. - Ты льстишь мне, Паслен, - шепчет он, пытаясь изобразить улыбку, которая не приходит к нему, когда он отвлекается на звук их сердцебиения, то совпадающий, то не совпадающий, но напоминающий, что они живы - что он жив, независимо от того, как сильно ему иногда хочется, чтобы это было не так.. - Ты так полна жизни, - бормочет он, - это пугает меня. Она улыбается, достаточно близко, чтобы он мог попробовать это на вкус, если бы захотел. - Дазай Осаму? Испугался? Это веревка, которая удерживает его на земле, когда ему кажется, что он уплывает, и он хватается за нее, цепляясь за что-то знакомое, когда вся неопределенность угрожает сжечь его. - Не издевайся надо мной, - надувает губы он, улыбаясь, когда она быстро целует его. - Я бы никогда, - настаивает она, посмеиваясь, переворачиваясь, чтобы лечь рядом с ним, прижимаясь обнаженными телами друг к другу в своей постели, чтобы они оба поместились. - Одасаку говорит, что люди живут в попытке обогнать время, - резко произносит он, решительно отвлекая себя. Энчи напевает. - Он не ошибается. Он поворачивается к ней. - Что бы ты делала, если бы тебе не нужно было убегать от времени? Если бы ты могла просто прекратить это на досуге? Пока она думает, он гадает, удивит ли она его снова. Паслен, похоже, получает огромное удовольствие, делая это сегодня вечером. - Прямо сейчас, я думаю, я бы остановила время и просто побыла так минуту, - размышляет она. - Или навсегда. - Я тебе надоем, - предупреждает он ее, но она только берет его руку в свою и слегка сжимает. - Я не думаю, чтобы я когда-нибудь устану от тебя.