Октябрьская колыбельная.

К началу августа летняя жара обрушивается на Йокогаму с полной силой, накатывая волнами, которые практически видны глазу. - Нам обязательно выходить прямо сейчас? - Дазай скулит, безрезультатно обмахиваясь веером, дергая воротник своей белой рубашки. - Мать-природа прямо сейчас ведет себя преступно из-за того, как жарко. Чуя фыркает, рукава рубашки закатаны выше, чем обычно. - Это называется глобальное потепление, кретин. - Ну, сделай так, чтобы это прекратилось. - Я не могу, ты, неграмотный ублюдок! Энчи хлопает их обоих по спине, чтобы заставить их заткнуться, резко вздыхая через нос. - Не говорите без необходимости и не увеличивайте выработку углекислого газа на планете. - Это ничего не изменит, - напоминает Чуя, забавляясь тем, что пытается закатать рукава рубашки повыше, но сдается на полпути. Дазай оглядывается вокруг нее и, прищурившись, смотрит на рыжеволосую. - Я не знаю, Чуя. Учитывая, сколько чепухи ты несешь, это вполне возможно, - размышляет он, прежде чем поднять палец. - Рассматривал ли ты возможность принятия обета молчания в знак покаяния, чтобы искупить отвратительное преступление, заключающееся в том, что ты заставляешь невинных детей вроде нас смотреть на чудовище, которое ты называешь лицом? - Ты не думал о том, чтобы упасть замертво? - Чуя рычит. Кивнув, брюнет выпрямляется. - Вообще-то, я думал. Я пытаюсь, ладно? Старший мужчина скрещивает руки на груди. - Дай мне знать, если тебе понадобится моя помощь с этим. Как и следовало ожидать, Дазай закатывает глаза. - Все, что ты предложишь, будет болезненным, Чуя. Я не люблю боль. - Это забавно, учитывая, во что вы двое вляпались. Энчи бросает на него взгляд, едва наклоняя голову. - И что же это? - спросила она. Чуя невозмутим. - Ты шутишь, да? Не оскорбляй меня притворством! Наклонившись к ней поближе, Дазай заговорщически комментирует: - Я думаю, он сошел с ума. - Трагично, - замечает она, один раз кивнув. Они хихикают, пока Чуя кипит, ругаясь на своих партнеров, и все трое почти незаметно сливаются с толпой пешеходов, возвращаясь со своей простой разведывательной миссии, греясь в лучах солнца и сиянии своей юности. Друг с другом, по крайней мере, они могут притворяться невинными и вести себя так, будто они не принадлежат ночи. Она думает, что это забавно - чувствовать себя в безопасности и быть счастливой с двумя самыми опасными людьми в городе. Но когда они вместе, ни у кого из них нет ни репутации, ни истории - они просто необузданные юноши, у которых дикое настоящее и дикое будущее, ожидающее своего часа. Здесь, с ними, она понимает, почему бессмертие кажется некоторым привлекательным. Она была бы не прочь жить вечно, если бы вечность была потрачена на то, чтобы бегать по улицам с Чуей и Дазаем, притворяясь детьми, которыми они так и не стали. На мгновение ей хочется запереться в нем навечно, ей кажется, что она проглотила солнце, которое теперь жарко горит у нее в груди, наполняя ее теплом, которое начинается в ее сердце и распространяется по частям, о существовании которых она и не думала. Это вызывает головокружение и эйфорию, и теперь она понимает, почему молодость так романтизирована. - Чему ты улыбаешься, сопляк? - спрашивает Чуя, грубо надевая свою шляпу ей на голову, вероятно, чтобы дать себе некоторую передышку от жары, не признаваясь в раздражении, которое вызывает у него солнце. Она напевает, надевая шляпу на голову ничего не подозревающего Дазая (потому что в полдень слишком жарко для черной шляпы) и поворачивается, чтобы обратиться к своему рыжеволосому другу. - Я чувствую себя везучей, Чуя. Она тут же встретилась с его недоверчивым взглядом. - Везучей? - он повторяет. - За что? - спросил он. В конце концов, какая причина у ходячих бедствий может быть для того, чтобы чувствовать себя счастливым в середине августа? Энчи пожимает плечами. - Это, - она показывает рукой. - мы. Прошло много времени с тех пор, как я чувствовала, что могу кому-то доверять, и, думаю, теперь мне повезло больше из-за вас. Ее слова ощутимо задерживаются между ними, и она позволяет им прозвучать, хотя бы для того, чтобы внутренне посмеяться над выражением дискомфорта на лице Чуи, когда он пытается придумать, что сказать в ответ на что-то столь откровенно сентиментальное. - Мне тоже повезло больше, - говорит Дазай, глядя вперед. - По крайней мере, теперь у меня есть прекрасная внешность Энчи, которая отвлекает меня от уродливого лица Чуи. Протягивая руку, чтобы яростно выкрутить брюнету ухо, Чуя рычит. - Послушай сюда, ты, маленький засранец, - начинает он, но обрывается, когда Энчи громко фыркает на комичную пару. Раздраженно отпуская его, старший из троих скрещивает руки на груди и отводит взгляд. - Да, я думаю, вы оба не совсем невыносимы, - неохотно бормочет он, игнорируя обмен понимающими взглядами своих партнеров, прежде чем они оба хлопают его по руке, заставляя его взвизгнуть. - Как мило, - воркует Дазай. - Посмотри, как мы сближаемся. - Заткнись, говнюк, - немедленно раздается команда, но ни Дазай, ни Энчи не хотят воспринимать это всерьез. В этот момент, когда они больше, чем просто печальные истории, они живы. И, может быть, когда-нибудь, когда они больше не будут вместе - когда они больше не будут молоды и, следовательно, бессмертны в своей связи друг с другом, этот момент станет просто другой историей. Но для таких людей, как они, которые познали так много печали, рассказывать счастливые истории - это привилегия, за которую они должны держаться, чтобы ее у них не отняли. Разноголосый топот их шагов по тротуару во время прогулки по улицам их города является доказательством их существования в каком-то презрительном смысле. Доказательство того, что они когда-то шли этими путями, прожили свою жизнь бок о бок со многими другими и оставили после себя часть своих историй, чтобы мир мог их прочитать. Они оставляют свой след в городе, который называют домом, распределяя частички себя по углам улиц и на плечах тех, кто проходит мимо них, и становятся нетленными. - В любом случае, почему ты такой сентиментальный? - Чуя ворчит, завязывая волосы выше, чем обычно, чтобы они не касались затылка, явно расстроенный тем, что они зашли на незнакомую территорию, которая обсуждает их невысказанную верность друг другу. Забота друг о друге рассматривалась бы как аномалия на их рабочем месте, но чего еще можно было ожидать от детей, которые наконец-то нашли кого-то, кому можно принадлежать, и историю, к которой можно принадлежать? Закатив на него глаза, она обвивает рукой его шею, заставляя его замычать от резкого движения. - Почему палка у тебя в заднице больше, чем обычно? - она возвращается, ухмыляясь, когда Дазай фыркает, а Чуя отталкивает ее. - Прости за то, что заботилась о моих друзьях и хотела, чтобы они это знали. Рыжеволосый бросает косой взгляд, прежде чем вздохнуть, его фигура слегка сдувается. - Я на это не подписывался, - бормочет он, потирая лицо рукой в перчатке. - Нет, - соглашается Дазай, - ты присоединился, потому что тебя зарезали, отравили и ты умирал. - Забавная история, - вставляет Энчи. - Спасибо, я забыл, - огрызается Чуя на брюнета, который только пожимает плечами, закидывая руки за голову. Подождав немного, пока их разговор уляжется, старший из троих поворачивается, чтобы серьезно обратиться к своим партнерам. - Ладно, честно говоря, во что, черт возьми, вы двое играете? Энчи и Дазай обмениваются взглядами, прежде чем первая качает головой. - Тебе придется быть более конкретным, Чуя. Его глаза сузились. - Слухи - это одно, - начинает Чуя, - и я никогда не придавал им особого значения, но я не слепой, ты же знаешь. Я вижу вас обоих. Дазай кивает с серьезным лицом. - Он открыл назначение глаз, - объявляет мальчик глубоким голосом с закрытыми глазами, выражение лица не меняется, даже когда Энчи начинает резко смеяться. Пыхтя, Чуя скрещивает руки на груди. - Ладно, не говорите мне, - ворчит он, поворачиваясь к ним с приподнятой бровью, - но я надеюсь, вы, идиоты, знаете, во что ввязываетесь. Она собирается ответить, хотя и не совсем знает, что сказать, когда ее отвлекают знакомые пальцы, скользящие вниз по изгибу ее запястья, чтобы обхватить ее собственное, притягивая ее чуть ближе к Дазаю. Его улыбка появляется в поле зрения, когда она поворачивается к нему, и на мгновение она захвачена напоминанием о том, насколько красив этот мальчик. - Разве ты до сих пор не научился? - Дазай воркует. - Я всегда знаю, во что ввязываюсь. Это свидетельство того, что он думал об этом неоспоримом... чем-то между ними. Еще раз доказательство того, что Дазай Осаму никогда не идет на неоправданный риск и никогда не подставляет себя под удар, который может предвидеть. - У нас все будет хорошо, Чуя, - говорит она с такой убежденностью, что ей почти удается убедить саму себя, несмотря на глупую надежду, которой она поддалась. - Все мы такие. Рыжеволосый фыркает, ускоряя шаг и шагая вперед. - Я очень на это надеюсь, Энчи.