Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            За слюдяными решетчатыми оконцами княжеского дворца буйствовал резкий осенний ветер, срывая последние поблёкшие листья. Спряталось солнышко ясное за пологом хмурых, тяжёлых, непроглядных туч, от которых веяло тревогой и холодом — как раз под стать настроению князя Орельца, который расхаживал из стороны в сторону, то принимаясь теребить светло-русую бороду, то покусывая рыжеватые усы. Обыкновенно ясный и острый, пронзительный взор его голубых глаз сейчас потускнел, подёрнулся мраком, и лишь время от времени отражал беспокойные отблески масляных светочей, разгонявших осенний сумрак палаты с бревенчатыми стенами и довольно низким потолком.             Что не давало княжьим резвым ногам покоя, отчего отсчитывали они шаги то в одну сторону, то в другую вдоль стены с окнами? Отчего высокое, с едва наметившимися залысинами, чело правителя Воронецкой земли хмурилось, отчего пролегли на нём складки, а густые пшенично-русые брови сдвинулись, пряча под своей тенью его взор? В добрые времена орлиный его взгляд озарял всё вокруг, точно солнышко летнее, а теперь стал не светлее осеннего неба за окнами?             Сегодня после обеда у его горячо любимой супруги Гледы начались роды. Казалось бы, счастливое событие, и сперва князь, с нетерпением ожидавший появления наследника, обрадовался, но спустя некоторое время ему доложили, что роды худо пошли. Что-то не так... Что именно, женщины-повитухи не стали уточнять, лишь сказали, что разродиться княгине будет тяжко — может статься, что и не выживет.             У Орельца с Гледой была уже одна дочь, княжна Косана, которой нынешней весной исполнилось шестнадцать годков, женихов ей начали подыскивать, да только девка переборчивая оказалась, всех отвергала — не по сердцу ей, видите ли... Впрочем, князь не хотел неволить дочь, против её желания замуж отдавать за нелюбимого. За привередливость не ругал, лишь сетовал мягко — мол, коли будешь женихов так перебирать, в девках и останешься. Но дочка упёрлась: тот не люб, этот не по нраву... Беда с ней, морока!             После рождения Косаны княгиня долго не могла снова зачать, потом понесла-таки, да не выносила дитя, прежде времени выкинула. А потом на долгие годы опустело её чрево, обесплодело. Печалился князь: неужели его род пресечётся? Дочка-красавица — это хорошо, дочурку князь любил, но ведь она другим отцу-матери достанется, в семью мужа уйдёт. Для продолжения своего рода на земле сын нужен, наследник.             Супруга не сразу сообщила князю о долгожданной новой беременности, сглазить боялась, памятуя о горьком прошлом. Лишь когда животик уж заметен стал, на вопрос мужа ответила утвердительно, сияя очами. Все эти годы и она в своём сердце носила печаль великую о том, что никак не может порадовать супруга многочисленным потомством. Грешным делом даже опасалась, что он наложницу заведёт, и та ему родит. Но зря она такие горькие и недобрые думы думала, не таков был князь. Любил Орелец одну жену, и никакая наложница не осквернила бы чистоты их супружеского ложа. И вот — счастье случилось... И по всем признакам да приметам, великое множество которых ведали приставленные к княгине ещё во время беременности мудрые бабы-повитухи, должен был родиться мальчик.             Уж как нянчились с нею, как берегли! Пылинке не давали сесть, ветру не позволяли повеять, лишь бы выносила дитя полный срок. Выносила-таки, пришла пора рожать — и что-то пошло не так.             Тревога, боль и ярость смешивались под сердцем князя в один невыносимый клубок, который терзал и жалил его изнутри, точно змеи лютые. Оттого и хмурились его брови, а застывший взор со звериной тоской и неутолимой горечью впивался в осенний сумрак за окном.             А тут ещё послы чужеземные пожаловали — так некстати! Князю дела государственные вершить бы надо, но все его мысли летели к супруге, которая сейчас маялась в родах. Деловой разговор не успел начаться, прерванный известием о схватках у Гледы, и князь велел подать послам богатое угощение с просьбой обождать немного.             Послов было двое. Сперва смутился князь от их вида непривычного, но не пристало государю проявлять враждебность, основываясь лишь на внешнем облике гостей. Мало ли какие народы-племена чужеземные на свете существуют! И у всех своя наружность, своя речь, свои обычаи. Коли не с войной пришли, а с миром, то и встречать гостей надлежит с уважением да радушием, что Орелец и велел сделать. Яств да кушаний им столько нанесли, что и отряду крепких воинов не осилить, а мёд подали самый выдержанный, самый хмельной.             Рядом с женой во время родов князю быть не позволили. Бабы-повитухи, кудахча, точно стайка пёстрых кур, вежливо выставили его из покоев супруги: они сами справятся, своё дело знают, князю же надлежит своими делами ведать, а в таинство появления дитяти на свет нос не совать. Как родится дитятко, так и принесут ему. Иди, мол, князь-батюшка, делами государственными занимайся, не изволь беспокоиться. А выживет княгиня иль помрёт — на всё воля богов!             Собравшись с духом, направился Орелец в гостевую палату: уж совсем неприлично долго он заставил гостей ожидать, те могли и осерчать. Остановившись на пороге, он вскинул взор на послов, которые за столом сидели, конечно, не одни, а в обществе княжьих приближённых мужей. Не нашлось при дворе князя ни одного толмача, который знал бы речь этих чужеземцев, но те и сами на удивление неплохо изъяснялись на местном языке. Слова не коверкали, говорили весьма бегло и грамотно, лишь временами слышался иноземный выговор. Подивился князь сему, но расспрашивать гостей о том, откуда они так хорошо язык знают, пока не стал. Всему своё время.             Один из послов был, судя по облачению, воином: он носил кольчугу с пластинами из брони на плечах и груди, латы также прикрывали его бёдра и голени. С его плеч ниспадал чёрный плащ, тёмные волосы были заплетены в одну длинную косу, а щёки покрывала такая же тёмная, немного вьющаяся растительность. Подбородок и верхняя губа при этом оставались безволосыми. Черты его сурового лица можно было бы назвать, пожалуй, красивыми, но веяло от него каким-то свирепым звериным огнём, что-то волчье поблёскивало в светлых, как серые весенние льдинки, глазах с густыми ресницами. Князь был не робкого десятка, не струсил бы и перед разъярённым медведем, но сила от чужеземца исходила такая, что сердце в груди ёкало, а кровь стыла в жилах. Рука гостя сжимала кубок с хмельным мёдом, пальцы сверкали серебристыми перстнями, а заканчивались они заострёнными длинными ногтями, более походившими на звериные когти. Рот чужеземца был и жёстким, и вместе с тем что-то чувственное, сластолюбивое проступало в его очертаниях. Нижняя челюсть не сказать чтобы тяжёлая, но, несомненно, волевая, с ямочкой на подбородке.             Из-под рукавов его стёганой куртки, надетой под доспехи, виднелись белые кружева тончайшей работы с вплетёнными в них серебряными нитями. Морозным узором поблёскивали они в тускловатом свете масляных светочей, а камни богатых перстней сверкали, выдавая в своём носителе человека отнюдь не простого происхождения.             Но человек ли он? Волчьей мощью дышали его холодные, пристальные глаза, безжалостные и такие пронизывающие, что даже Орелец, Воронецкий владыка и далеко не трусливый мужчина, на миг замер в замешательстве.             — Прошу у вас прощения, любезные гости, за промедление, — сказал он наконец с величавой учтивостью, овладевая собой и переступая порог. — Семейные дела меня задержали, но теперь я готов слушать вас. С каким делом вы пожаловали?             Гость-воин поднялся со своего места, не выпуская из руки кубок. Следом за ним поднялся и второй чужеземец, а точнее, чужеземка. Женщину в ней можно было опознать по более изящному телосложению, не столь высокому росту и гладкому лицу. Она была закутана в серый балахон с прорезями для рук, также украшенных кружевом, а длинные серебристые волосы носила распущенными. Через лоб её голову охватывало очелье — широкая тесьма с богатой серебряной вышивкой. Большие голубовато-серые глаза не были столь свирепы, как у её спутника, но и в них проступала некая колдовская сила, способная сковать по рукам и ногам. Женщина была удивительно хороша собой, но и на её пальцах поблёскивали острые звериные коготки. Перстень она носила лишь один, с очень крупным голубым камнем.             И у гостя, и у гостьи отсутствовал румянец на лицах. Их кожу нельзя было назвать очень смуглой, её оттенок не поддавался описанию. Князь никогда не видел подобной кожи — с одной стороны, тусклой, а с другой — как бы излучающей приглушённый внутренний свет. Его можно было сравнить со светом луны, прикрытой лёгкой дымкой облаков.             — Позволь приветствовать тебя, государь, и выпить за твоё здравие и за здравие твоей семьи этот кубок, — проговорил гость-воин.             В его выговоре, неторопливом и подчёркнуто правильном, слышался оружейный стальной лязг. Согласные он произносил раскатисто и твёрдо, а когда его рот приоткрывался во время речи, внутри можно было заметить удлинённые клыки. Его спутница также подняла кубок, и их примеру последовали все княжьи мужи. К князю подбежал холоп и вручил кубок, полный только что налитого, еще пенящегося мёда.             — Благодарствую за почтение, любезные гости, — ответил Орелец, отхлебнув душистый напиток. — По нраву ли вам застолье, хороши ли яства?             Гость-воин поклонился, его спутница сделала то же самое.             — Твой приём великолепен, владыка. Мы всем довольны и восхищены твоей щедростью и гостеприимством, — вежливо отчеканил чужеземец в доспехах.             — Ну, коли стол хорош, то и мне за него не грех присесть, — молвил Орелец, садясь во главе пиршества.             Честно признаться, у него пересохло в горле, и он с удовольствием промочил его, опрокинув в себя полный кубок прекрасного мёда. По мановению его руки приближённые также сели и приступили к трапезе.             — Позвольте спросить, любезные гости, как вас звать-величать, и из каких вы земель прибыли? — поинтересовался князь, неторопливо обглодав зажаренное лебединое крылышко.             Слово взял чужеземец в воинском облачении.             — Государь! Моё имя — И́зенфред, а мою спутницу зовут Рои́нге. Мы прибыли не из другой земли, а из другого мира, который зовётся Навью. Наш мир с вашим соединяет небольшой проход, который находится в потайном месте, скрытом от случайного путника колдовскими чарами. Проход этот зовётся на нашем наречии Рёдглёиндебрюйге, на ваш язык это трудное для вас название можно перевести как... Ну, скажем, «раскалённый мост». Почему раскалённый? Потому что всякий, кто без дозволения и без подготовки попытается пройти через него, сгорит.             — Выходит, калёный мост? — задумчиво проговорил Орелец, сдвинув брови и теребя по привычке бороду.             — Кальйоный... — с запинкой попытался произнести Изенфред. — Да, что-то вроде того, государь.             Как читатель уже мог догадаться, речь шла о Калиновом мосте. С течением времени, а его прошло немало, название преобразовалось и приобрело уже известное нам звучание.             — Занятно, занятно, — пробормотал Орелец. — Иной мир! Такого я и слыхом не слыхивал. Из дальних земель гости к нам, бывает, заглядывают — купцы разные, торговцы, но чтоб из другого мира... Такого ещё не было! А чем докажете, гости дорогие, чем речи свои подтвердите? Ибо всякий знает: слово бывает правдивым, а бывает и ложным. Вы уж не серчайте и не думайте, что я вас лгунами хочу назвать... Но чуден рассказ ваш, а всякий человек, небывальщину услыхав, усомниться может.             Гость-воин не разгневался, на его суровом лице не дрогнул ни один мускул. Он кивнул и молвил:             — Сомнения твои, государь, можно понять. Что ж, изволь, княже, мы можем доказать, что не сказки рассказываем, а правду говорим. Но крепись: то, что ты увидишь, может тебя устрашить.             — Ты, гостюшка, говори, да не заговаривайся! — не утерпел один из старших княжьих дружинников, Гостемир. — Не трус наш князь-батюшка! Ещё не было такого, чтобы он чего-то устрашился!             — Прошу прощения, у меня не было намерения оскорбить государя, — сдержанно отозвался Изенфред.             — Будет тебе, Гостемир, будет, — миролюбиво махнул рукой Орелец. — Остынь малость. Экий ты горячий...             Дружинник сел на своё место, ворча себе под нос и перебрасываясь возмущёнными взорами со своими соратниками и соседями по застолью.             — Ладно, гости дорогие, показывайте, а мы посмотрим, — сказал князь.             Чужеземные гости вышли на середину палаты, причём их поступь не производила никакого шума: их ноги будто не по полу ступали, а по тонкой прослойке воздуха. Но на этом чудеса не закончились, а только начались!             Изенфред, словно бы взбежав по невидимым ступенькам, взлетел под самый потолок, сделал несколько шагов по воздуху, а потом преспокойно спустился на пол. То же самое проделала и Роинге. Она пошла даже дальше, прогулявшись над столом с яствами и не задев ни ногами, ни краями одежды ни одного кубка. Она парила в воздухе, а между тем крыльев у неё не было. Со смешком иномирная красавица вскочила на голову одного из княжьих мужей.             — Скажи, чувствуешь ли ты тяжесть? — обратилась она к нему.             Тот сидел с выпученными глазами и не ответил ни слова.             — Ну что ты, словно воды в рот набрал? — повысил на него голос князь, столь же поражённый увиденным, сколь и остальные. — Отвечай! Тяжела ли гостья?             Дружинник замотал головой.             — Ничего не чую, княже! Легче пухового пёрышка она!             Роинге соскочила на пол, взмахнула рукой в кружевном рукаве, и все кубки, взлетев над столом, заплясали в воздухе и пустились кружиться в сумасшедшем хороводе. Расписной ковш, сам собою зачерпнув из бочки хмельной мёд, полетел вдоль кубков и чарок, плеская в каждый сосуд пенный духовитый напиток, после чего те очутились в руках у своих владельцев.             Все были потрясены, никто не осмеливался сделать глоток. Изенфред, с леденящей душу усмешкой окинув взглядом присутствующих, спросил:             — Ну, как вам сие развлечение? Нравится ли? Видели ли вы, чтобы кто-то из чужеземных гостей, кои ранее вас посещали, умел делать нечто подобное?             Ни у кого не нашлось ответа. Даже сам князь онемел, ошеломлённо глядя на свой кубок, который только что сам собою наполнился. Изенфред тем временем, жутковато поблёскивая волчьими очами, воскликнул:             — Что, мало вам доказательств? Глядите же!             С этими словами он набросил на Роинге свой плащ, укрыв её с головой. Несколько мгновений фигура под плащом колыхалась из стороны в сторону, а потом как-то резко осела вниз, став низенькой. Что творилось под чёрным полотнищем — то было никому не ведомо, но спустя ещё мгновение из-под него выскочила серебристо-серая огромная волчица. Дружинники повскакивали со своих мест: кто схватился за меч, кто — за боевой кинжал, а у кого клинка под рукой не оказалось, тот жареной бараньей ногой вооружился, готовясь то ли отбиваться ею от зверя, то ли сунуть угощение ему в клыкастую пасть.             — Всякий, кто посмеет нанести ей хоть царапину, поплатится за это жизнью! — издал громовой рык Изенфред, а его очи метали ледяные молнии.             Волчица огромными прыжками проскакала вдоль стола, скалясь и рыча. Её великолепные челюсти с лязгом сомкнулись, и у дружинника вместо бараньей ноги в руке остался только обломок косточки. Он рухнул на лавку, неотрывно глядя остекленелыми от потрясения глазами на свою руку, которая осталась, по счастью, цела и невредима. Волчица была убийственно точна: промахнись она хоть самую малость — и в пасти у неё очутилась бы его кисть. У дружинника вырвался истерический смешок.             А Изенфред между тем жестом фокусника накинул на волчицу чёрный плащ. Снова под его тканью что-то происходило в течение нескольких жутких мгновений, а потом край откинулся, и перед изумлёнными взорами князя и его приближённых появилась Роинге в своём прежнем облике. Окинув всех невозмутимым взглядом, она достала из рукава платочек и церемонно промокнула им губы.             — Благодарствую за угощение, — кивнула она дружиннику, который с обломком бараньей кости хихикал на лавке.             Чтоб его успокоить, ему сунули кубок мёда и заставили единым духом выпить.             — Ну, довольно вам доказательств? Или ещё что-нибудь показать? — насмешливо спросил Изенфред.             — Кхе, кхем, — откашлялся князь. — Пожалуй, хватит.             Все понемногу расселись по своим местам, поглядывая на иномирных гостей с изумлением, уважением и суеверным страхом.             — Что уж и говорить, удивили, удивили вы нас, любезные гости! — переведя дух, молвил Орелец. Он единственный из всех присутствующих не схватился за оружие при виде волчицы, сохранив подобающее княжеское достоинство и мужество. — Надо признаться, никогда не видывал я таких чудес! Это что же, кудесники вы, получается?             — Сим искусством из нас двоих владеет только Роинге, служительница нашей богини, — ответил Изенфред. — А мной были показаны лишь способности, присущие всем жителям нашего мира.             — У вас там все могут ходить по воздуху? — изумился князь.             — Что-то вроде того, — усмехнулся гость-воин. — Мы — не люди, а люди-волки. У каждого из нас есть звериная суть, и мы можем перекидываться в звериное обличье.             — Вон оно что! — молвил князь, всеми силами стараясь не дрогнуть и сохранить величие, приличествовавшее владыке Воронецкой земли. Это ему удавалось не без труда.             — Теперь государь и его подданные признают, что моё предупреждение было не лишним? — хмыкнул Изенфред.             Орелец крякнул.             — М-да, — проронил он. — Сие было сказано тобой своевременно и к месту, любезный гость. Представление, которое мы увидели, и впрямь не для слабых духом. Что ж, вы нас достаточно удостоверили. Такое бы только слепого не убедило! Так что же привело вас сюда, уважаемые, кхм... — И князь замялся, затрудняясь произнести непривычные имена.             — Изенфред и Роинге, — любезно подсказал гость-воин.             — Да, — кивнул Орелец.             Гости из Нави вернулись на свои места за столом. Все их пропускали с уважением и опаской, отодвигаясь, дабы дать им дорогу.             — Мы выступаем в качестве послов от нашей госпожи и повелительницы, Властительницы Хротэ́рме, — ответил Изенфред, усевшись на своё прежнее место. — Навь — это не единая страна, а целый мир, который состоит из множества государств... Как, собственно, и ваш мир. Великая госпожа Хротэрме — правительница нашего государства.             — Княгиня? — уточнил Орелец.             — Да, вроде тебя, государь, — кивнул Изенфред.             — А почему вас послала она, а не князь, её муж? — желал знать Орелец.             — Дело в том, государь, что правительницей является именно госпожа Хротэрме, а не её супруг, — терпеливо объяснил иномирный гость. — Таковы уж наши обычаи, кои, как мы уже заметили, отличаются от ваших. У вас женщина может стоять во главе государства, только если она вдова князя или правит в качестве опекунши от лица малолетнего государя. Наше общество устроено иначе, у нас высокие правящие должности издревле занимают женщины.             — Вот как! — произнёс Орелец, стараясь внешне не проявлять никакого отношения к услышанному, дабы не оскорбить гостя. Чужие нравы и обычаи следовало уважать, какими бы непривычными или странными они ни казались. — И для чего же ваша княгиня послала вас, любезные... кхм, Изенфред и Роинге? — Выговорить чужие имена у князя наконец получилось, хотя и не без труда.             Честно признаться, он прочитал их, скосив глаза на лоскуток берёсты, который ему услужливо и расторопно передал под столом слуга-писец, человек весьма грамотный и сообразительный. Князь был несколько смущён тем, что ему пришлось читать по шпаргалке, но уж очень непривычны были для его языка сии звукосочетания, и он опасался обидеть гостей коверканьем их имён. Уж лучше по писаному прочесть, чем ошибиться, ведь вежливость в международных отношениях — основополагающая вещь, это всякий государь знает. А у грубости, пусть даже нечаянной, могли быть весьма неприятные последствия: обидятся послы, своей государыне нажалуются — та и войной пойти может! Кто ж их, навиев этих, знает, чем они могут оскорбиться...             — Мы посланы нашей повелительницей с мирными целями и намерениями, — оценив по достоинству языколомные усилия князя, ответил Изенфред. — А именно, наша государыня желает узнать об обычаях и жизни в твоей стране, уважаемый владыка. Она хотела бы обогатить свои знания знаниями и мудростью твоего народа, а также, возможно, поделиться с твоим народом мудростью нашего мира. Расширять свой кругозор и обмениваться знаниями — несомненно, благая и прекрасная цель, которую наша повелительница и преследует.             — Только лишь знания вашей княгине потребны? — многозначительно уточнил князь. — А не, скажем, торговля или иные области?             — Вот для того, чтобы выяснить, чем мы с вами можем обмениваться, чем мы можем быть полезны вам, а вы — нам, мы как раз и были посланы нашей владычицей, — ответил Изенфред. — Для этого нам потребуется некоторое время провести в твоей стране, государь. Поездить, попутешествовать по ней, посмотреть, как идут ваши дела, как живёт народ. Мы хотели бы обратиться к тебе, княже, за разрешением на времяпровождение на твоей земле и на наблюдения за её жизнью. Клятвенно уверяем тебя, что никакой угрожающей и опасной деятельности мы вести не намерены. Вредить тебе и твоему народу в наши цели ни в коем случае не входит, наше посольство — исключительно мирное.             — И сколько же вы хотите жить у нас? — спросил князь.             — Полагаю, государь, если ты позволишь нам провести на твоей земле год, нам этого будет достаточно, — ответил Изенфред. — Мы вернёмся домой и доложим нашей государыне о том, что здесь увидели, а она уже примет решение.             Княжеский писарь между тем, проворно орудуя писалом, делал заметки скорописью. Речи присутствующих он старался схватывать наиболее точно, а происходящее — одним-двумя словами, намереваясь потом с этого черновика восстановить события в более пространном описании. Зачем же? Естественно, для летописцев, коих у князя был целый отряд. Орелец, будучи человеком несколько тщеславным, заботился о том, чтобы его деяния запечатлевались для потомков. Он любил историю и считал её весьма полезным и важным делом. Записи эти он потом сам читал и, если требовалось, давал указания по исправлению. Как же историю-то не подправить! Без этого — никак.             Послы тем временем предъявили князю и государственную грамоту, подписанную, по их заверению, самой госпожой Хротэрме, но тот, конечно, не смог понять ни словечка, ибо ни сам он, ни его подданные навьим языком не владели, да и жителей сего мира видели перед собой впервые в жизни. Впрочем, послы показали и перевод сей грамоты, в коем более пространно и витиевато излагалось всё то, что Изенфред уже передал в сжатом виде. В жизни не читал князь таких мудрёных словес, хотя и изрядно грамотным был! Вроде на его языке писано, а до смысла добраться — словно орешек твёрдый разгрызть. Пока разбирал писание, аж вспотел Воронецкий владыка! Кое-как продравшись сквозь заумные письмена, Орелец озадаченно вернул иномирному гостю грамоту со словами:             — Зело премудрый писарь сии буквицы выводил! — И задал давно интересовавший его вопрос: — Позвольте узнать, любезные гости, а когда и как вы успели так хорошо нашу речь изучить? Жители вашего мира уже посещали нас?             — Дабы быстро усваивать чужие языки, мы прибегаем к помощи особых волшебных сил, — ответил Изенфред. — Нам помогают в этом, как вы их называете, кудесники. — И он отвесил учтивый поклон в сторону своей спутницы. Та кивком подтвердила его слова.             Придворный писец тем временем выказывал знаки большой заинтересованности в сей важной грамоте, которую он хотел также запечатлеть для истории. Иномирный посол любезно предоставил ему её, и учёный муж заскрипел писалом, снимая с документа копию. Сперва он быстро записал перевод, а потом с особой тщательностью перенёс в свои заметки и подлинник на навьем языке. Чужие письмена без понимания срисовывать было непросто, и писец пыхтел, от усердия высунув кончик языка.             К слову, ежели читателю любопытно, как этот грамотей запечатлел показанные чужеземными послами чудеса, то в этом месте в его записях остались непечатные слова. В современном переложении, там было нацарапано что-то наподобие «бл@#&&&дь пи$$%%дец!!!». Писец, как и все присутствующие, был настолько потрясён увиденным, что смог дрожащей рукой начертать только сии весьма ёмкие и выразительные знаки. Потом он всё это уже в спокойной обстановке переведёт на язык, приличествующий для летописей.             — Занятно, занятно, — промычал князь, забирая бороду в кулак и теребя с удвоенной силой.             А Изенфред с понимающей усмешкой негромко и вкрадчиво добавил:             — Ну, а для пущей убедительности наша государыня прислала тебе подарки, владыка!             И кивнул своей спутнице-кудеснице. Та хлопнула в ладоши, и в палату сам собой влетел кованый сундучок. На несколько мгновений он завис в воздухе перед князем, а потом с гулким ударом опустился у его ног. Судя по звуку, весил он ох как немало! Даже пол в палате дрогнул.             — Изволь взглянуть, государь, — с поклоном молвил Изенфред, откидывая крышку.             Яркими отблесками наполнились широко распахнувшиеся очи князя! В сундучке были и слитки чистого золота и серебра, и каменья драгоценные, и украшения изысканные... И кубки, самоцветами отделанные, и блюда золотые да серебряные!             — Сие небольшое подношение госпожа Хротэрме велела вручить тебе, о могучий владыка Воронецкой земли, дабы заверить в своих полностью благожелательных и добрососедских намерениях, — молвил Изенфред, чья военная суровость вдруг сменилась придворной сладкоречивостью и обходительностью.             — Вот так «небольшое подношение»! — вырвалось у князя. — Недурно, недурно! Славный подарочек!             — Тебе нравится, о государь? — с изысканным поклоном искусного и опытного царедворца осведомился Изенфред.             Орелец взял себя в руки и откашлялся.             — Отнести сей сундук... э-э, в государственную казну! — похлопав в ладоши, распорядился он.             Поднять сундук смогли только десятеро могучих воинов — так он был тяжёл. Его водрузили на носилки и кое-как утащили.             — О стране своей печёшься, государь, о её богатстве и благосостоянии заботишься, — прочувствованно и уважительно молвил Изенфред, кивая головой. — Мы рады пополнить казну твоего государства!             Орелец умел владеть собой и не подал виду, что смутился. Сундук унесли не в казну, разумеется, а в личную сокровищницу владыки Воронецкого. Орелец покосился на Изенфреда: ему почудилась в восклицании иномирного гостя ироничная усмешка. Уж не выдал ли князь себя чем-нибудь? Не прозвучало ли подозрительно его многозначительное «э-э»? Ведь его люди всё прекрасно поняли и понесли сокровища туда, куда он и имел в виду. Не могли ли также и гости догадаться? Однако по лицу посла из Нави решительно ничего нельзя было прочесть достоверно. А впрочем, какое им дело до того, как князь распорядится их подарком? Подарок он и есть подарок. Их дело — поднести, а уж князь разберётся, как с ним быть. Этим рассуждением Орелец и успокоил свою совесть.             — Ну что ж, передайте своей владычице, что её подношение пришлось мне по сердцу. Я благодарю княгиню за великую щедрость! — торжественно объявил он.             Послы из Нави поклонились.             — Так что же, государь, мы можем рассчитывать на твоё разрешение провести год в твоей стране и всесторонне изучить её жизнь? — спросил Изенфред.             — Живите, сколько вам надобно, — благодушно и милостиво ответил Орелец. — Я велю своему писарю составить об этом грамоту, дабы должностные лица в моём государстве не чинили вам никаких препятствий в ваших изысканиях и всячески вам содействовали.             — Мы премного благодарны тебе, государь! — поклонились оба посла.             Но золото вовсе не ослепило князю глаза и не затмило разум. Богатство он любил, но и о безопасности своей страны думал, а потому тайно распорядился приглядывать за послами, чтобы они чего-нибудь лишнего не вызнали. Например, численность войска и тому подобные важные сведения.             Застолье подходило к концу, когда из покоев княгини прибежала заплаканная повитуха. Бухнувшись князю в ноги, она заголосила:             — Ох, князь-батюшка, государь наш! Беда великая... Княгинюшка твоя...             Вопль женщины захлебнулся в рыданиях, а Орелец, помертвев сердцем, вскочил на ноги.             — Что с моей женой? — вскричал он. — Ну, что ты воешь, дура?! Говори толком!             — Ох, ох, княже, горюшко, — только и могла пробормотать та. — Бездыханная она лежит...             Овеянный леденящим крылом горя, кинулся князь в покои жены, не разбирая дороги и распихивая в стороны челядь. В покоях стоял бабий плач с подвываниями, и Орелец, растолкав женщин, бросился к ложу супруги. Затуманенный бедой взор князя даже не сразу узнал Гледу в мертвенно-бледной, измученной женщине, которая лежала с застывшим, устремлённым в потолок взглядом остекленевших, неживых глаз. Веки её были наполовину прикрыты, рот темнел щелью, в которой проглядывали зубы.             — Гледа... Голубка, любушка моя, — неузнаваемым голосом прохрипел Орелец, опустив руки на плечи жены и нежно, осторожно встряхивая. Он ещё не верил, не хотел верить, и потому боялся причинить ей боль. — Очнись, ладушка моя, взгляни на меня!             Он не верил, что эти ясные очи закрылись навеки... Что эти уста, которые он так любил ласкать своими, больше не улыбнутся, не засмеются, не позовут его нежно. Неужели он больше никогда не услышит её голос, а её пальцы уж не зароются ему в волосы?!             Он звал её, но она не отвечала. И вдруг...             Князь вздрогнул, услышав звук, который в первый миг заставил его болезненно поёжиться, а потом точно плетью огрел. То ли котёнок, то ли щенок... Нет, это совершенно точно пищал человеческий младенец! Князь отпрянул от жены и начал озираться, пока его обезумевший от горя взгляд не остановился на заплаканной и перепуганной горничной девушке, державшей на руках свёрток. Из свёртка и доносились эти звуки.             — Дай мне его! — зарычал Орелец.             Видимо, так он был страшен в своём горе, что девушка попятилась, замотала головой, затряслась мелкой дрожью. Тут другие женщины опомнились, обступили девку:             — Ты сдурела? Отдай дитё князю! Отец ведь он!             Их стараниями свёрток очутился в руках князя, а девушку оттеснили к стене, где она и залилась слезами.             — Кто? — прохрипел Орелец, вглядываясь в ещё слегка припухшее, приплюснутое личико с глазками-щёлочками.             — Сынок, наследник, — слезливо-ласково всхлипнула самая пухлая и нарядно одетая из нянек-повитух, откормленная круглолицая баба с чёрными дугами бровей. — Княжич долгожданный!             — Здорово ли дитё? — еле слышно слетело с пересохших губ князя.             — Здоровенький мальчонка, богатырь! — заквохтали женщины. — Чуешь, государь, какой тяжёленький?             Орелец не знал, рыдать ему или радоваться, выть волком или плясать от счастья... Руки ему оттягивала драгоценная тяжесть, тёплый, попискивающий и кряхтящий свёрток, из которого торчало щекастое личико, а на ложе изломанным, безжизненным цветком угасла его любушка-ладушка, его единственная и ненаглядная...             — Мы просим прощения за вмешательство! — раздалось вдруг.             Люд, наводнявший покои княгини, испуганно расступился, пропуская гостей из Нави. Впереди шёл Изенфред, а за ним, отставая на полшага, следовала его спутница.             — Государь, дозволь нам осмотреть твою супругу, — негромко и серьёзно обратился к князю гость-воин. — Быть может, мы сможем помочь.             Тот сперва не понял — он что, издевается? Княгиня уж мёртвая, без дыхания лежит, к чему её осматривать?! Как усопшей можно помочь? У Орельца задёргалась верхняя губа, сиплое дыхание рвалось из груди на грани рыка, и вдруг Роинге, до сей поры крайне немногословная, опустила ему на плечо руку — мягкую, но исполненную тяжёлой и горячей, властной силы.             — Государь, я вижу, что жизнь в твоей супруге ещё теплится, хотя и выглядит она неживой, — тихо шепнула навья. — Так бывает, поверь. И если мы не вмешаемся, эта искра жизни может погаснуть.             Безумная надежда жар-птицей взвилась к сумрачному осеннему небу, Орелец заморгал увлажнившимися глазами, прошептал дрогнувшими губами:             — Она... живая? Моя Гледушка... живая?!             — Живая, и ей можно ещё помочь, — уже настойчивее молвил Изенфред. — Поспеши, княже. Решай скорее, дозволяешь ли ты нам вмешаться?              Князь был в эти мгновения похож на умалишённого, у него тряслись руки, и младенца подхватила расторопная нянька. Окинув блестящими от слёз глазами покои супруги и остановившись взором на её бледном лице, Орелец забормотал:             — Живая... Живая... — И тут же, будто кнутом огретый, вцепился в плечи Изенфреда и хрипло зарычал: — Делайте! Лечите её, как угодно колдуйте, хоть какую волшбу творите, но подымите мне её! Сделайте так, чтоб она очи свои ясные открыла!             — Всё, что в наших силах, сделаем, княже, — ответил Изенфред.             Он кивнул своей спутнице-кудеснице, и та склонилась над княгиней, ощупывая её своими тонкими и длинными, когтистыми пальцами. Люд в покоях перешёптывался, все глаз не могли отвести от навьи с серебряными волосами. Что сейчас будет? Неужто оживёт, подымется княгиня со своего смертного ложа?!             А Роинге, оттянув с плеча Гледы рубашку, провела пальцем по её бледной коже, а потом вонзила коготь и надавила. Вслед за остриём потянулась влажная алая полоска... Капелька скатилась и тут же впиталась в ткань сорочки, расплываясь ярким пятном. Навья перебросилась взглядом с Изенфредом, что-то шепнула на своём языке, тот ответил на нём же. А князь уже совсем обезумел, тряс гостя из Нави за плечи и кричал:             — Что она делает? Это поможет моей жене? Она встанет?             — Княже, успокойся, — сурово и твёрдо ответил Изенфред. — Возьми себя в руки! Роинге делает всё, что может. Сейчас увидим, получилось ли у неё.             Навья с серебряными волосами, ссутулившись и простирая над княгиней хищные когтистые пальцы, расхаживала около её ложа и что-то бормотала на своём языке. Волхвовала, произносила заклинания? Никто не мог знать, все лишь глядели неотступно, напряжённо... Гледа не шевелилась, грудь её не вздымалась, лишь кровавое пятнышко на её рубашке всё росло и расплывалось.             Князь хотел броситься к жене, но его стиснули стальные руки Изенфреда.             — Спокойно, государь, — лязгнул его такой же стальной голос. — Сейчас всё будет.             Роинге застыла на месте, а потом с жутковатым нечеловеческим воплем ударила княгиню кулаком в грудь. Тело Гледы вдруг дёрнулось, как от судороги, но тут же расслабилось и обмякло снова. Видимо, что-то не сработало, и Роинге повторила свой удар, и при этом из её руки вылетел сгусток лиловато-радужного света. На сей раз всё получилось, как надо: Гледу изогнуло в новой судороге, а затем она со страшным хрипом втянула в грудь воздух. Несколько мгновений она хрипела и кашляла, её глаза широко распахнулись и обводили невидящим, стеклянным взором покои.             — Гледушка! Ладушка моя! — завопил Орелец.             Ему удалось вырваться из стальных объятий Изенфреда, и в следующий миг он уже обнимал жену и осыпал её лицо градом безумных поцелуев.             — Голубушка моя, Гледушка, это я, узнаёшь меня? — дрожащим от счастья голосом восклицал он, гладя княгиню по щекам, на которые постепенно возвращался лёгкий розовый румянец.             Наконец княгиня посмотрела ему в лицо осмысленным взором, её рука поднялась и тронула пальцами щёку мужа.             — Орелец... Что со мною?             Изенфред наблюдал за воссоединением супругов пристально-задумчивым взглядом, и весенние льдинки в его глазах словно оттаяли, в его взоре проступило мечтательно-нежное выражение. Приблизившись к ложу княгини, он опустился на колено, поцеловал краешек её рубашки и тихо проговорил:             — Не бойся, прекрасная Гледа. С тобой всё будет хорошо.             Гледа прижалась к мужу.             — Кто это?             — Это гость иноземный, — ответил Орелец, которого охватил от счастливого потрясения неукротимый смех. — Они с его спутницей из Нави к нам пришли послами от своей государыни... Но на наше счастье оказались ещё и лекарями-кудесниками! Великое чудо сотворили они, вернули тебя к жизни! Драгоценная моя, ненаглядная моя Гледушка, ты живая и глядишь на меня своими очами ясными!             И князь пустился по покоям в пляс, крича: «Пир! Пир на весь мир в честь гостей наших!» Нянька вручила ребёнка матушке, и все женщины дружно залились слезами — на сей раз уже от радости, что их госпожа ожила.             — Мамки-няньки, уберите меня... У нас гости, а я не прибранная... Сижу тут простоволосая, — пробормотала Гледа, стыдливо опуская большие светлые очи под пристальным взглядом Изенфреда.             Золотые косы, каждая в руку толщиной, наполовину расплелись и окутали её фигуру. Служанки кинулись их заплетать, в сетку убирать; одна девушка надевала княгине на голову повойник, вторая подавала платье да душегрею, третья обувала госпожу, четвёртая лицо ей умывала, а пятая полотенцем вытирала. Не успел князь опомниться, как привели девушки его супругу в порядок; сидела она живёхонька, здоровёхонька, будто и в помине не было горя, от которого Орелец чуть рассудка не лишился. Сидела, дитятко качала да на мужа ласково глядела.             — Просите всего, чего хотите, гости дорогие, бесценные, всё исполню! Озолочу, дворцы вам построю! Половину казны своей отдам! Ничего не пожалею! — восклицал князь, вне себя от счастья.             — Ничего не надобно нам, государь, кроме того, о чём мы уже договорились, — молвил Изенфред сдержанно, с учтивым поклоном. — Никакой награды, никаких сокровищ нам не нужно, мы помогли твоей супруге от чистого сердца, потому что имели возможность и силы помочь. На нашем месте так поступил бы каждый.             — О, скромные наши гости, добродетельные наши гости! — смеялся счастливый князь. — Возвратили мне моё самое драгоценное сокровище — и ничего не хотят взамен! Что-то тут нечисто... — И Орелец, прищурившись, погрозил пальцем. — Я немало пожил на свете и знаю: ежели кто говорит, что ему ничего не надобно, на самом деле он хочет всё! Уж простите, гости мои драгоценные, свою землю Воронецкую я вам отдать не смогу, престол княжеский останется за мной, но я готов исполнить всё, о чём попросите вы или ваша государыня. Отныне я друг вашей повелительницы и верный союзник. Коли ей понадобится моя услуга — послужу верой и правдой, сделаю всё возможное и невозможное, чтобы ей угодить!             Гости из Нави поклонились.             — Сие есть речи благородного мужа и мудрого государя, — сказал Изенфред. — Слова, которые дороже любых наград и сокровищ! Мы непременно донесём их до нашей повелительницы в точности, как услышали!             Час был уже поздний, и празднование чудесного исцеления княгини решили устроить завтра, а пока и Гледе, и малютке-княжичу следовало отдыхать. Младенца нарекли Истиславом.