Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            На радостях князь всё же выпил изрядно хмельного, и его под белы рученьки увели в опочивальню. Переодетая и вымытая княгиня кормила малыша, блуждая задумчивым взглядом по узорам неоконченной вышивки и пытаясь осознать, что с нею произошло, а в комнате, которую отвели для ночёвки гостей из другого мира, слышалась речь на навьем языке.             — Изенфред, я узнаю этот взгляд! — говорила Роинге, и тон её был грозным, укоризненным, негодующим. — Нет, даже не думай, даже не мечтай! Ты тонешь в пучине непотребства и сластолюбия, подумай о своей душе, хватит потакать прихотям плоти!             — Сестрёнка, я не понимаю, о чём ты, — поморщился её собеседник. И добавил устало: — Лучше помоги мне снять моё облачение и позови кого-нибудь из слуг, попроси, чтоб воды мне принесли помыться. Как здесь всё-таки скверно дома устроены! Вроде покои княжеские, а ни купели нет, ни нужника со смывом, ничего... Никаких благ и удобств!             — Не уходи от ответа, — настаивала навья с серебристыми волосами, грозя пальцем.             — Сестрица Роинге, я тебя очень ценю, уважаю твой духовный сан, но давай, ты не будешь учить меня, как мне жить и что делать! — нахмурился её спутник. — Где там эти увальни-прислужники? Даже воды принести не могут! Неужто непонятно, что гостям с дороги нужно привести себя в порядок и восстановить телесную чистоту?             — На сей случай здесь есть бани, — сказала Роинге. — Но на ночь глядя для тебя не станут топить баню, обойдёшься и холодной водицей из деревянной бадейки...             — Ну пусть хотя бы бочку воды натаскают, трудно, что ли? Прямо здесь помоюсь... Слуг целая толпа, и ни один пальцем не пошевелит! — возмущался её спутник.             Роинге помогла ему снять доспехи, и посол-воин, оставшись в одной стёганке и штанах, уселся на лавку и вытянул длинные, сильные ноги перед собой. Эти ноги выдерживали и тяготы длинных переходов, и спасали в битве — одним словом, служили верой и правдой, но и им, неутомимым и могучим, следовало давать отдых временами. Явился управляющий княжеским домашним хозяйством, весьма дородный муж с окладистой бородой, и с поклоном спросил, не надобно ли гостям чего. Роинге объяснила, что её спутник желает искупаться, но растопкой бани утруждать никого на ночь глядя не хочет, поэтому следует принести прямо в этот покой большую бочку, наполнить её холодной водой, а также плеснуть пару вёдер горячей.             — Дык это... госпожа уважаемая... — начал было княжеский тиун (слуга наподобие дворецкого — прим. авт).             — Просто сделай, как тебя попросили, голубчик! — властным жестом руки перебив его, сказала Роинге. — Я надеюсь, наша просьба вас не слишком затруднит.             — Ладно, будет сделано, госпожа, не серчай только! — раскланялся княжеский слуга.             За дверью его ждали несколько дюжих холопов, над коими он был начальником. Управляющий передал им распоряжение гостьи. Мужики почесали в затылках.             — И на хрена, спрашивается, баню для них топили?             — Да леший их знает, — проворчал начальник. — Оне ж гости иноземные. Видать, по-ихнему, по-иноземски, мыться привыкли, а баня им не по нраву. Князь-батюшка велел все ихние причуды исполнять, так что делайте, как сказано!             Бочку притащили в комнату гостей, примерно до половины наполнили уже нагретой водой и разбавили холодной. Принесли и мыльные снадобья — щёлок да отвар мыльнянки, но у гостей было своё, иноземное мыло. Слуги снабдили гостей полотенцами и ушли, дивясь их чудачествам да выкрутасам. Ну, что поделать — обычаи у них, видать, такие... Иноземцы, что с них взять.             Тиун напоследок осведомился, чем гостей завтра с утра потчевать, и Роинге ответила, что они привыкли есть на завтрак яйца всмятку и хлеб с маслом. Управляющий постеснялся уточнить, что это за блюдо такое — яйца всмятку, уж больно строгая да грозная госпожа! Да ещё и кудесница, говорят, великая. Рассердишь такую — она тебя в лягушку или змею превратит!             Не желая стать лягушками, слуги пошли на княжескую поварню — на свою судьбу жаловаться да сетовать, что задали гости трудную задачку. Как их ублажить, как их нравам да вкусам мудрёным угодить? Главная стряпуха рассердилась да мужикам подзатыльников и отвесила.             — Ох, дурни вы дубоголовые! Отчего ж у госпожи не спросить было, что за яйца такие?!             — Дык мы думали, ты баба умная да сноровистая, всё состряпать сумеешь, — заныли те. — А госпожа уж больно грозная, боязно ей вопросами докучать, ещё разгневается! Она ж кудесница! Превратит в пень трухлявый али в жабу какую!             — Ох, дурни вы, дурни... Как же я состряпаю то, чего знать не знаю, ведать не ведаю?! — негодовала женщина.             Собрала главная стряпуха всю кухонную челядь, всех подчинённых своих, и стали они все вместе думать-кумекать, как эти самые яйца готовить.             А тем временем в комнате у гостей происходило омовение. Изенфред снял стёганку и рубашку, и под ними у него обнаружилась хоть и небольшая, но вполне женская грудь. Великолепное мускулистое тело покрывали боевые шрамы, а что касается растительности на щеках — так ведь и у женщин в Нави таковая часто встречалась, но в Воронецком княжестве об этом не ведали. Откуда князю и его людям было знать, что столь труднопроизносимое для их языка имя Изенфред — не мужское, а женское? Посланницы из Нави довольно быстро поняли, что в этой земле обычаи и устройство общества иные; с женщинами князь, пожалуй, и разговаривать не станет всерьёз, потому Изенфред и ввела владыку и его людей в заблуждение относительно своего истинного пола. При её высоком росте, воинском облачении, маленькой и незаметной под доспехами груди, густых бакенбардах и довольно низком, глубоком голосе это не составило труда. Из её единоутробной сестры Роинге мужчины не получилось бы, как ни наряжайся, но она была жрицей и владела магическим искусством, что не могло не внушать уважение независимо от пола.             Роинге была старшей из двух сестёр, а Изенфред — младшей. Их произвела на свет одна матушка, но от разных своих мужей, потому в их внешности просматривалось не особенно много сходства. Роинге — невысокая и изящная пепельная блондинка без какой-либо растительности на лице, Изенфред — рослая, темноволосая и мускулистая, наделённая от природы густой порослью на щеках. Роинге избрала жреческую стезю, а Изенфред поступила на службу, отличилась в нескольких военных кампаниях, а потом её приметила государыня и стала давать особо сложные и опасные поручения.             Нынешнее задание было чисто разведывательным, но у жриц оказался в нём свой особый интерес. Причём не у всех служительниц Маруши, а лишь у общины, возглавляемой Роинге. Пока скажем так: их вера и убеждения несколько отличались от общепринятых в Нави.             Изенфред уступила первую очередь на купание старшей сестре, после чего вымылась сама. Вдобавок к бочке княжеские слуги снабдили их четырьмя двухвёдерными деревянными бадейками с водой, а также оставили корыто, в котором сёстры и ополоснулись после мыльной воды из бочки и выстирали своё нижнее бельё, не доверяя местным прачкам: ещё испортят дорогую иноземную ткань. Свои длинные густые волосы им пришлось сушить у печки, которая топилась в княжеском дворце по-белому: дым выходил через трубу наружу. У бедняков-простолюдинов встречались и чёрные, курные избы, в которых печки строили без трубы, а дым выпускали через волоковые оконца.             Если бы Роинге дала княжескому управляющему договорить, они сейчас основательно мылись бы в бане, а не совершали неуклюжее и неудобное омовение прямо у себя в комнате. В Нави бани тоже были, но лишь в сельской местности, а городские одушевлённые дома окружали своих жильцов прекрасными удобствами, коих сёстрам сейчас очень не хватало в Яви.             По нужде им было предложено сходить на задний двор, в деревянную постройку с дыркой в полу, устроенной над зловонной ямой. Отхожих мест для челяди и гостей было несколько, а княжеская семья ходила в свою отдельную уборную, устроенную прямо внутри дворца и отгороженную двойными дверями от остальных помещений: перед самой уборной было что-то вроде небольшого тамбура, выстланного соломой, которую ежедневно меняли. Как нечистоты убирались из выгребных ям, даже представить себе было мерзко. Вероятно, этим занимались специальные слуги. Бедняги, ну и работёнка им досталась!             Обещанный князем пир должен был состояться после полудня. В этих землях люди не придерживались трёхразового питания, трапеза за весь день у них могла быть только одна, зато очень обильная. Иногда — две. Ежели кто проголодался в третий раз, тот довольствовался маленьким перекусом: что нашёл, то и поел, за общий стол не садясь. За столом семья собиралась не более двух раз, третья полноценная трапеза считалась излишеством и обжорством. Если ели дважды, то это был обед и ужин, а по утрам только пили что-нибудь: травяные отвары, подслащённую мёдом воду, квас или что-нибудь кисломолочное. Это сёстры-навьи также находили весьма неудобным, ведь они привыкли завтракать, обедать и ужинать, о чём и сообщили слугам. Те качали головами: ох и обжоры эти иноземные гости, завтрак им подавай! Но что сделаешь, коли князь-владыка велел все их прихоти исполнять?             Пробудились сёстры рано, по их часам не было ещё и пяти утра. День снова предстоял по осеннему хмурый да пасмурный, что для их глаз было весьма кстати. Здешнее дневное светило сияло в разы ярче Макши и летом при обилии ясных дней стало бы для них невыносимым.             — Ну что, и где наш завтрак? — расхаживая по комнате, недовольно ворчала Изенфред. — Признаться, вчера нас угостили изрядно, да только живот старого добра не помнит — новой еды каждый день просит.             Они прождали час, и когда мальчик-холоп принёс им свежей воды для умывания, Роинге спросила:             — Дитя, когда же нам принесут поесть? Мы голодны.             Мальчик испуганно забормотал, что ничего не знает, это надо на поварне у тётки Миляны, главной стряпухи, спрашивать.             — Ну так поди, спроси! — с ноткой недовольства в голосе повелела Роинге.             Мальчишка убежал — только босые пятки засверкали.             — Здешний народ нас побаивается, — со смешком заметила Изенфред. — Это нам на руку. Где страх, там и уважение.             Она не стала надевать полное латное облачение, ограничившись одной кольчугой. В броне лишь воевать хорошо, а на пиру сидеть — лишняя тяжесть. Хотя и привыкло сильное тело навьи-воина носить латы, выкованные искусным мастером, отдохнуть от них иногда не помешало бы.             Хмарь прекрасно просачивалась следом за ними из Нави через проход между мирами, а потому беспрепятственно могла служить им и оружием, и защитой. Она же и помогала показывать эффектные фокусы, кои произвели вчера на князя и его людей неизгладимое впечатление, а также заставили придворного писаря выругаться в своих заметках. Изенфред оценила и сравнила силу здешних жителей с силой своих соотечественников, и сравнение вышло не в пользу местных. Самый могучий воин князя — сущее дитя рядом с оборотнем из Нави.             Вот только стоило ли сразу явно демонстрировать огромное превосходство навиев над людьми, раскрывать его, так сказать, во всей красе? Страх и уважение — это хорошо, но страх — не самый лучший союзник при убеждении в дружественном отношении. Более сильного соседа уважают и боятся, а дружить можно лишь с равным. Задача стояла — заверить местного правителя именно в мирных намерениях, чтоб тот до поры до времени недооценивал соседа, не знал его настоящей и полной силы; в соответствии с поставленной целью следовало и вести себя, дабы успешно выполнить возложенное государыней поручение... Так размышляла Изенфред, листая маленькую книжку с любимыми стихами, которую она всюду носила с собой, так как верила, что та приносит ей удачу. Однажды книжка за пазухой благодаря очень твёрдому переплёту спасла её от вражеской стрелы в бою, с тех пор навья-воин и уверовала в неё как в талисман.             А тем временем кухонный люд собрался едва ли не на военный совет... Всю ночь глаз не сомкнули, думали, как готовить эти треклятые яйца всмятку, да так ничего толкового и не придумали... В итоге решено было послать к грозной госпоже самую маленькую кухонную девчонку — авось, кудесница дитя пожалеет.             Чуткий слух Роинге уловил за дверью тихие всхлипы. Выглянув, навья спросила:             — Кто здесь плачет?             Ей ответил тоненький детский голосок:             — Госпожа добрая, госпожа хорошая, не превращай меня в жабу...             — Я и не собираюсь этого делать, глупое дитя! — рассмеялась навья. — Иди сюда и расскажи, что случилось.             К ней из сумрака вышла маленькая девочка — босая и одетая в какое-то засаленное тряпьё. Вытирая кулачком шмыгающий носик, она вскинула полный страха взгляд на грозную кудесницу и пропищала:             — Меня послали, чтобы спросить у тебя, как стряпать эти... как их... яйца... всмятку. Отродясь никто их у нас не едал, а как их делать, знать не знаем, ведать не ведаем! Сжалься, госпожа, да научи! А мы всё исполним, только не гневайся на нас!             И девочка опять зарыдала. Роинге стоило немалых усилий её успокоить и объяснить, что яйца всмятку — это проще простого, готовятся они с помощью погружения целиком в кипящую воду. Вот только встала одна загвоздка, причём ключевая: как неграмотные, не умеющие обращаться с часами кухонные слуги смогут отмерить точное время варки? Роинге не оставалось ничего иного, как только идти на кухню со своими карманными часами и самой караулить яйца.             — Погоди, я знаю, как помочь беде, — подала голос Изенфред.             Она порылась в своём вещевом мешке и извлекла песочные часы в металлическом футляре. Поманив к себе девочку, она сказала как можно мягче:             — Иди сюда, крошка. Иди, не бойся. Смотри, какая красивая и занятная вещица.             Девочка с опаской приблизилась, не отрывая заинтересованного взгляда от стеклянной колбы с песком. Изенфред усадила её к себе на колени и показала, как часы работают.             — Если весь песок высыпется из верхней части в нижнюю — яйца сварятся полностью, то есть, вкрутую. А если только половина песка, то получится всмятку, как нам и нужно. Ты всё поняла, детка?             Девочка радостно закивала.             — Ну, тогда держи и ступай, да объясни всё старшим. — И Изенфред крикнула вслед убегающему ребёнку: — Осторожно, малютка, не урони часы, они могут разбиться!             Девочки уже и след простыл.             — Тёмный народ, отсталый, — проговорила Изенфред. — Они не знают даже такой простой вещи, как часы! Ну, это и хорошо. Значит, мы превосходим их во многих областях.             Яйца им вскоре принесли. Они оказались сварены чуть больше необходимого, но для первого опыта это было простительно. Как навьи и просили, в комнату также доставили свежеиспечённые калачи и коровье масло в маленьком горшочке. Хлеб навьи оценили по достоинству; масло, сохраняемое в погребе-леднике, также оказалось весьма вкусным. У Изенфред с собой была жестяная банка с листьями тэи и походный заварник; с помощью добытого на кухне кипятка она изготовила любимый навиями напиток вполне по-домашнему. В целом вышла очень даже недурная утренняя трапеза. Продолжая изучать местный народ, Изенфред также отметила, что люди едят значительно меньше навиев. Судя по тому, какими удивлёнными глазами кухонная прислуга смотрела на гостей, привычное для оборотней количество пищи казалось им непомерно огромным. На завтрак каждая навья съела по целому калачу, всё масло из горшочка было ими также с удовольствием уничтожено, а яиц они умяли на двоих целую дюжину.             — Сыты ли гости уважаемые? — с подобострастным поклоном спросил тиун.             — Годится, — кратко ответила Изенфред. — До обеда дотерпим.             До княжеского пира оставалось часов шесть-семь. На кухне уже шли полным ходом приготовления, слуги с ног сбились, стряпая обильное угощение.             А гости уже понемногу подтягивались к княжескому жилищу. Чтобы их чем-то занять и развлечь до обеда, князь велел устроить шуточные военные состязания, на которые пригласил и гостей из Нави. На лужайке неподалёку от дворца дружинники состязались в стрельбе из лука, в рукопашной борьбе без оружия, скакали верхом, преодолевая препятствия, и на всё это ратное зрелище Изенфред смотрела сдержанно, стараясь не показывать, что военные умения княжеских витязей её не особенно впечатляли. Когда князь бросал на неё вопросительный взгляд, она из вежливости одобрительно кивала.             — Не желает ли любезный Изенфред поразмяться, силушку богатырскую испытать? — спросил Орелец.             От приглашения не следовало отказываться, дабы не обидеть хозяина, но и в полную силу сражаться навья-воин сочла неуместным. Как уже ранее было сказано, она решила проявлять осторожность и не показывать в полной мере, на что способны навии в военном отношении, дабы не напугать местных.             — С удовольствием принимаю твоё предложение, добрый хозяин, — молвила Изенфред, поднимаясь с места. — Моё тело просит разминки, кровь застоялась в жилах, руки-ноги затекли. Небольшое ратное упражнение будет как раз кстати.             Мягкой, спокойной поступью крупного, уверенного в себе хищника вышла она на лужайку, приминая ногами увядшую осеннюю траву; ей стоило большого усилия над собой, чтобы укротить своё воинское самолюбие и не разбросать всех этих «добрых молодцев», словно деревянных солдатиков. Задача, поставленная перед нею, требовала сдержанности и осторожности, задание государыни стояло превыше её личной гордости.             — Ну, ребятушки, кто готов со мной побороться? — с улыбкой спросила она, обращаясь к дружинникам. — Выходите по одному. А коли хорошо пойдёт, то и по двое.             Среди княжеских воинов раздались смешки.             — Эк ты хватил, гостюшка любезный... Вдвоём на одного-то, чай, туговато будет!             Хмурое утро плавно перетекало в столь же пасмурный день, густой покров осенних туч спасал чувствительные глаза навьи, но она временами всё же щурилась от небольшой ломоты в глазницах. Впрочем, это было переносимо и не доставляло сильного неудобства.             — Как бы вам самим, ребятушки, туговато не пришлось, — ответила она.             Воины оценили дерзость её речей. Вышел один витязь — косая сажень в плечах, шея бычья, ручищи — что стволы дубовые. Ростом он даже превосходил навью, вот только вся эта груда мышц не могла спасти его от поражения. Впрочем, Изенфред, помня о своей задаче, повела поединок осторожно, больше уклонялась и защищалась, чем атаковала.             — Никак трусишь, гостюшка? — подначивал противник, посмеиваясь в русые усы.             — Щажу тебя, братец, — ответила Изенфред. — Ты мне зла не сделал, не хочу тебя зря калечить.             — А ну, борись как положено! — зарычал воин, чьё самолюбие, очевидно, было задето таким снисхождением. — Чай, не дети мы сопливые! А меня щадить нечего, я и не с таким ворогом бился! Покрепче тебя бывали!             — Сам напросился, дружище, — вздохнула Изенфред.             Её бросок был быстрее молнии и мощнее урагана. Воин сам не понял, как оказался поднятым над землёй, а потом отброшенным на несколько саженей прочь. Упал он на мягкую траву и ушибся не сильно, но встать смог не сразу, ошеломлённый таким молниеносным поражением. Спустя несколько мгновений он всё же поднялся, озадаченно отряхиваясь.             — Недурно, — пробормотал он.             — Ребята, может, всё-таки по двое? — усмехнулась Изенфред, повышая голос. — А то по одному мы с вами долго провозимся, да и скучновато это.             Воины уже поняли, что имеют дело с сильным противником. Против Изенфред вышли сразу трое витязей: один помахивал палицей, второй был с кистенём, а третий вооружился топором. Это уже походило на настоящий, а не шуточный поединок.             — Ребятушки, полегче! — крикнул им князь, обеспокоенный тем, что дело начало приобретать серьёзный оборот.             — Не изволь тревожиться, княже, — отвечали ему. — Меру знаем, гостя не обидим.             — Держи, гость! — крикнул кто-то, и Изенфред, молниеносно выкинув руку, поймала брошенный кем-то щит.             Трое воинов одновременно бросились на неё, сверкая свирепыми оскалами крепких зубов. Но куда уж им было до её волчьего оскала... Приняв на щит удар палицы, она увернулась от кистеня, а топор просвистел совсем близко от её уха, но не задел.             — Ребята! Потише! — снова раздался предупреждающий голос князя.             Но воины, раззадоренные и не желающие быть посрамлёнными иноземным пришельцем, разошлись не на шутку. Щит спас навью от нескольких ударов и развалился пополам; вооружившись двумя половинками, Изенфред сшибла с ног двух воинов, а в третьего запустила отнятую у его товарища палицу. Та ударила его в шлем, и витязь рухнул на траву.             Поймав взгляд молодого паренька, который бросил ей щит, навья прошипела сквозь волчий оскал:             — Благодарю, братец, удружил... Ты нарочно мне старый да трухлявый щит подкинул? Превосходное гостеприимство!             Парень оробел и отступил назад, но навья и не думала его трогать. Она приготовилась защищаться уже от пятерых витязей, которые выдвинулись против неё.             — Изенфред! — раздался крик сестры.             Роинге бросила ей забытый в комнате меч, и навья-воин ловко поймала оружие. Очертив клинком в воздухе полукруг, она вызывающе оскалилась и рыкнула:             — Ну, смелее! Или в штаны наложили, добрые молодцы?!             Она легко могла одолеть пятерых, но это было бы уже слишком. Следовало помнить о задаче... Осторожность и ещё раз осторожность. Изенфред повела схватку в оборонительном ключе, ставя себе цель только сдерживать натиск, но не победить превосходивших числом противников. Ничья была бы идеальным исходом.             Она не знала, что с высоты терема за её схваткой наблюдают прекрасные девичьи очи. Князь, также проявляя осмотрительность, прятал от иномирных гостей своё драгоценное сокровище — красавицу-дочурку. Чуяло отцовское сердце, что не следовало чужеземному послу-воину видеть княжну, иначе быть беде... Кожей и лопатками, всем нутром чуял князь, что добра от такой встречи ждать не следовало, оттого и не велел выпускать Косану из терема, приказал надёжно охранять её в светёлке и не допускать к ней чужаков.             Но разве высокий терем и запертые двери могли стать преградой своевольному девичьему сердцу и любопытным очам? Косана, не допущенная к гостям, смотрела на ратные забавы из окошка, и особенно привлёк её внимание высокий и стройный витязь с тёмными, заплетёнными в косу волосами и необычной бородой, которая росла только на щеках. Лица его она не могла с такого расстояния хорошо разглядеть, но сердцем угадывала, что он необычайно хорош собой. Разве мог быть дурён тот, чьи движения — словно пляска дикого опасного зверя, быстрота — точно у молнии в летнюю грозу, а стан гибче, чем лоза ивовая? Пылкое девичье воображение мигом дорисовало всё недостающее, и сердечко зашлось, забилось в груди... Мурашки бегали под рубашкой табунами, а самые дерзкие из них забредали в такое местечко, о котором Косана не могла думать без жаркого смущения. До сих пор остававшаяся равнодушной ко многим женихам, коих ей предлагали родители, княжна впервые ощутила настоящее томление — и тела, и сердца, и души. Вот он — тот, кто смог её взволновать и вызвать в ней такой неистовый отклик! Она даже лица его ещё не видела, а внутри всё пылало огнём, стонало и рвалось.             Дыханию было тесно в груди девушки, и её рёбра вздымались бурно и часто. Она напряжённо следила за ходом поединка, желая своему избраннику победы... А на него нападали сразу пятеро воинов её отца! Как стойко, как умело сражался он! Какой звериной мощью дышало каждое его движение, как точен был каждый удар! Несгибаемый, неустрашимый, твёрдый, как стальной клинок... Никогда и ни у кого прежде княжна не видела такой твёрдости, такого непреклонного, непобедимого внутреннего стержня... Столь могучий хребет нельзя сломить, он выдержит любой удар, не только сам не дрогнет перед любой бедой, но и свою возлюбленную защитит. Но умели ли эти руки искусного воина быть столь же непобедимыми в любви?             От мыслей об объятиях княжна совсем разгорелась, щёки пылали алым пожаром. Девушки-служанки уже забеспокоились, стали её упрашивать отойти от окна:             — Княжна, душенька, уйди от окошка, простудишься! Ветер холодный, до костей пробирает!             — Коль зябко вам, вы и отойдите, — огрызалась Косана, даже не думая прислушиваться к их малодушным советам.             Она совсем не мёрзла, её грел внутренний огонь. Накинув на плечи шерстяной опашень поверх богато расшитого золотом и жемчугом летника и теребя пальцами вышитый платочек, она не сводила напряжённого, жадного взора с великолепного витязя, которого уже избрало её сердце.             На витязя разом бросились сразу трое воинов с занесённым оружием, и Косана испуганно ахнула. Хватка её пальцев ослабела, и ветру ничего не стоило вырвать из них платочек... Белой пташкой запорхал он, полетел через двор княжеский.             А у Изенфред настал как раз очень опасный и напряжённый момент в ходе схватки, она отбивалась от озверевших, разожжённых ратным азартом княжеских воинов, стараясь при этом не искалечить их. Это было очень непростой задачей — по плечу только очень опытному мастеру своего дела, каковым и являлась Изенфред. И тут вдруг что-то накрыло ей лицо — какая-то тряпочка... Откуда она прилетела и почему так удивительно пахла?..             Аромат мгновенно свёл навью с ума. Запах чистоты и невинности, сладкий и нежный, пленительный и мягкий... Так могла пахнуть только самая прекрасная, самая восхитительная на свете девушка, чистая и нетронутая, беззащитная и открытая для любви, хрупкая, как весенний цветок. Внутренний зверь сразу рванулся к ней, покорённый, обезумевший, охваченный неукротимой страстью. Или она, или никто!             Но момент для зарождения страсти был, мягко говоря, не самый удобный. На мгновение потеряв обзор, навья пропустила удар меча, который, к счастью, лишь оцарапал ей незащищённое предплечье. Зря она не стала облачаться в полную броню, рукава кольчуги прикрывали её руки только до локтей.             — Ага, получил, гостюшка! — обрадовался воин, которому удалось зацепить навью. — Что, поубавилось спеси у тебя?!             Рано он ликовал: происшествие с платочком лишь на миг отвлекло Изенфред, она молниеносно вернула себе сосредоточенность и вывела себя из уязвимого положения. Все пятеро снова атаковали, но она успешно отбивалась. Впрочем, князю крови на рукаве иномирного гостя оказалось достаточно, чтобы прекратить поединок. Это могло иметь опасные политические последствия.             — Будет, ребятки, будет! — крикнул Орелец, хлопая в ладоши. — Довольно! И вы славно бились, и гость наш показал себя умелым и искусным воином, на том и закончим. — Сойдя со своего места, он подошёл к витязям и возложил на их плечи свои облечённые властью руки: — Не забывайте, братцы, что сегодня праздник, а в праздник не должна литься кровь! Всё, всё, соколики мои, мир!             Воины вынуждены были подчиниться, хотя ещё пылали жаром поединка, трепетали ноздрями и тяжело дышали, а их самолюбие не получило должного удовлетворения. Но слово князя — закон.             — Прости, дорогой Изенфред, — сказал Орелец. — Мои ребята слишком увлеклись.             — Я всё понимаю, государь, и не в обиде, — поклонилась навья. — Рана моя совсем пустяковая — всего лишь царапина.             Платочек, оброненный ею в пылу схватки, белел на траве. Негоже ему было там оставаться, слишком драгоценен его аромат, слишком сладок... Но Изенфред сдержала свой порыв, не стала его подбирать на глазах у всех: это привлекло бы внимание. Женские платочки — предметы щекотливые, тут даже не требовалось быть тонким знатоком местных обычаев, чтобы это понимать. Дела сердечные оставались делами сердечными в любом мире, при любых нравах и ценностях. Навья-воин украдкой приглядывала за драгоценным лоскутком ткани, ожидая удобного мига, чтобы поднять незаметно, но не вышло: платочком завладел один из воинов, чтобы утереть им своё вспотевшее лицо. Изенфред еле удержала за стиснутыми клыками рык, а внутренний зверь был готов растерзать в клочья этого болвана, испоганившего своим мерзким вонючим потом такое сокровище. Ледяная ярость захлестнула её, и ей стоило огромного усилия над собой, чтобы не пойти и хотя бы не разукрасить синяками его самодовольную откормленную рожу.             Впрочем, по её каменному суровому лицу ничего нельзя было прочесть. Губы застыли в вежливом подобии улыбки, и никто на свете не смог бы понять, что творилось у неё внутри, какая буря там неистовствовала.             Она здесь, стучало волчье сердце. Она где-то здесь, очень близко... Кто она? Где прячется? Взгляд лениво скитался по бревенчатым стенам построек, по скатам крыш и узорам деревянной резьбы, по башенкам и по веткам почти обнажённых осенним ветром деревьев... Но за притворной ленью и безразличием пряталась орлиная зоркость и волчья неотступная страсть. Он найдёт её, должен найти! И плевать он хотел на душеспасительные нравоучения сестрицы Роинге.             Волк понятия не имел, кто эта девушка, но знал лишь одно: это не княгиня. Запах княгини он узнал бы, потому что уже успел с ним познакомиться, когда целовал краешек её рубашки. Гледа была прекрасна, но аромат, который свёл волка с ума, ей не принадлежал.             Пиршество удалось на славу. Никто не ушёл с него голодным и трезвым, князь проявил себя как радушный и хлебосольный хозяин. Множество кубков было выпито за иномирных гостей, и Изенфред пришлось призвать на помощь всё своё красноречие, дабы достойно отвечать на приветливые и хвалебные слова, обращённые к ней. Как ни старалась она сражаться вполсилы, её ратное искусство всё же оценили должным образом.             — Скажи, любезный Изенфред, у вас в Нави все такие великолепные витязи? — поинтересовался князь. Он уже изрядно выпил за праздничным столом, но ясности ума не утратил и прекрасно понимал, какую серьёзную область затрагивает его вопрос.             Вопрос сей был задан достаточно прямо, но Орелец нарочно пошёл в лобовое наступление: он не столько стремился узнать о военных возможностях Нави, сколько хотел поставить посланника в щекотливое положение и поглядеть, как тот будет выкручиваться. Прямым отказом отвечать посол проявил бы недопустимую грубость, но и выбалтывать столь важные сведения не мог.             Изенфред превосходно понимала и цель, и мотивы князя. Она читала его, как открытую книгу, его помыслы не были для неё тайной, и она ответила достаточно учтиво, но уклончиво:             — Государь, я вовсе не считаю себя превосходным воином. Я благодарю тебя за столь лестную оценку моих способностей. Не скрою, мне очень приятно.             — Хитрец, хитрец, — с улыбкой-прищуром проговорил князь. — И в грязь лицом не ударил, и увильнул от ответа! А всё ж таки, братец, ты меня не обманешь! Я не такой уж простак, славных воинов на своём веку немало повидал и кое-что в этом понимаю. Я видел, как ты сдерживал свою руку, чтоб не покалечить моих ребят, и я ценю твою учтивость... Ты не проявил себя во всей полноте своего ратного искусства, потому что ты умён. И я это ценю. Приятно иметь дело с умными людьми. С простаками — скучно, а ты далеко не так прост, как хочешь показаться! За твоё здравие!             И князь снова поднял кубок. Изенфред пришлось учтиво присоединиться к тосту. Да, князь не дурак, не следовало его недооценивать, и навья решила быть ещё осторожнее и сдержаннее, дабы не провалить свою задачу.             — До дна! — нахмурился князь, заметив, что она не допила своего кубка. — Питьё оставлять — хозяина обижать!             Пришлось осушить кубок, и ей сразу услужливо наполнили его снова. Князь щурился, что-то замышляя, и Изенфред не составило труда разгадать его план: Орелец хотел напоить её, а там, глядишь, и язык развяжется. Владыка всё делал, чтобы невозможно было отвертеться и не выпить: и слова говорил проникновенные и торжественные, и следил за тем, чтобы кубок Изенфред регулярно наполнялся. Между тостами он небрежно, как бы невзначай ронял вопросы — один коварнее другого.             — А вот любопытно мне, друг мой любезный: хорошо ли, мирно ли живётся у вас в Нави? Часто ваши народы меж собой ссорятся?             — Бывает, что и ссорятся, — ответила Изенфред. — Жизнь — она такая: и без ссор не бывает, и без мира. Думаю, и у вас оно так же. — И, понимая, что разговор крутится около опасного предмета, решительно свернула в другое русло: — А вот что мне у вас нравится, так это песни и пляски! Прикажи, государь, гуслярам да дудочникам заиграть!             — Вот это правильно! — оживился князь, сам любивший душевную песню. — Вот это по-нашему!             Он хлопнул в ладоши, и заиграла весёлая музыка. Гости пошли в пляс, и вскоре от топота множества ног задрожал пол. Подвыпившие скоморохи, которых позвали на пир для пущего веселья, завели неприличные песнопения. Мужичок с редкой козлиной бородкой заголосил:                          У моей милашки             Недурные ляжки!                          Его товарищи хором ему отвечали:                          То не чудо, то не диво —             Ляжки есть у каждой!                          Мужичок не сдавался, продолжал хвастаться красотой своей возлюбленной:                          У моей у ладушки             Груди как оладушки!                          А ему отвечали:                          То не чудо, то не диво —             Груди есть у каждой!                          Мужичок притопнул ногами, тряхнул бородёнкой и привёл свой главный довод:                          У моей любимки             Ножки как тростинки.             Снова скажете — не диво?             Диво вам я приберёг!             Ведь меж ножек — право слово!             Всё не вдоль, а поперёк!                          Скоморохи с хохотом пошли вприсядку, от смеха не удержался и князь, а сам смущённо огляделся — нет ли поблизости женщин? Впрочем, те участвовали в застольях очень ограниченно и, как правило, удалялись, когда веселье становилось слишком разнузданным. Орельцу не хотелось бы, чтобы его супруга видела, как он смеётся над пошлыми песенками, но Гледа и не могла сейчас пировать и веселиться наравне со всеми: она только вчера разрешилась от бремени и чудом осталась жива.             Не следовало забывать и о тех, благодаря кому это чудо свершилось, и князь в очередной раз прославил гостей из Нави:             — Хвала и слава кудесникам-лекарям, Изенфреду и Роинге! Да приумножатся годы их жизни, да здравствует и процветает их родная земля!             Навьям опять пришлось подняться с мест и произнести в ответ благодарственные слова. Ну и, конечно, не выпить до дна было нельзя.             Впрочем, план князя не удался: чувствуя, что хмель берёт над нею верх, Изенфред уронила голову на скатерть и притворилась спящей, а спящему, как известно, язык уже не развяжешь.             — Эх, жаль, — покачал головой Орелец, сам уже изрядно набравшийся. — Всем хорош посол: и отважен, и умён, и ратным искусством силён... Вот только против хмеля слабоват! Ну да ладно, простим ему это. Эй, братцы! Отнесите-ка посла в его покои.             Два крепких слуги подняли Изенфред и уволокли в комнату; следом за нею, учтиво поклонившись князю, удалилась с пира и Роинге.