Эпилог
8 апреля 2023 г., 17:34
Шелестят страницы жизни, плетутся на них вышитым узором письмена, рассказывая нам о том, что было дальше. Ведь очень часто хочется перелистнуть за точку на последней странице, заглянуть в будущее...
Вместе со страницами грядущего времени шелестит в солнечных лучах прекрасный, плодовитый сад, в котором Косана, уже настоящая белогорская кудесница, собирает яблоки, груши, вишню, смородину, малину... Спелые ягодки сами падают в её искусные руки, а потом ложатся в лукошко, чтобы быть смешанными на зиму с мёдом или украсить горку творога для Огнемиры на завтрак. Во всяком доме свои обычаи, и утренняя трапеза стала в семье дочери Огуни обязательной. Остальные пусть едят, как хотят и когда хотят, а Огнемире непременно нужно подкрепиться сразу после сна, причём основательно: миска творога, горка оладий с медово-ягодным лакомством, да и от простокваши она не откажется. А вот уж без чего она точно не может обойтись, так это без сияющего и ласкового взора супруги, которая все эти кушанья подаёт. Это — лучшая приправа к яствам, а также самое светлое и вдохновляющее начало дня.
Со страниц наступающих лет смотрит на нас сияющими огненными глазами подросшая Победа. Уши у неё остались человеческими, звериное начало в ней так и не пробудилось, хотя здоровье, сила и телесная крепость были вполне белогорскими. Маленькую Победу матушка Косана сперва пыталась учить вышивке и рукоделию, но девочка неохотно в это вникала. Косана беспокоилась: может, это лень? Или способностей и впрямь нет? Тогда она стала спрашивать, к чему у девочки душа лежит, и та отвечала, что вовсе не рукоделие её влечёт, а камушки. Когда в руки Победы попадал камень, просто куском горной породы ему не суждено было остаться: получалась или зверушка, или цветок, или чья-нибудь голова. Пальчики внучки Огуни просто убирали лишнее, и крошилась под ними каменная твердь, обращаясь в песок.
Однажды, когда Косана заплетала дочке косу (а волосы у той росли богатой золотой гривой), Победа сказала:
— Не хочу косичку... Хочу голову, как у матушки Огнемиры.
Однако лет ей в то время было всего пять, рановато в учёбу к мастерице идти, и решено было сделать такую причёску годам к десяти-двенадцати. Еле дождалась Победа десяти лет! Прямо в свой десятый день рождения, усевшись на лавку рядом с ужинающей матушкой Огнемирой, попросила:
— Сделай мне такую же голову, как у тебя!
— Точно определилась? — усмехнулась та.
— Я внучка Огуни, — ответила девочка. — Мне так положено.
Под волосами у неё оказался такой же золотой узор, как у родительницы. Исходя из того, что она творила с камнями, следовало её в ученицы к каменщице отдать, а не в кузню, что и было сделано. Мастерица Домарада, строившая жилище для Огнемиры с Косаной, почла за честь принять к себе в учёбу внучку самой богини земных недр.
Спустя несколько лет новая огненная искра упала в чрево Косаны, но уже не причинила такой боли. Ровно через девять месяцев на свет появилась вторая внучка Огуни, Дорогомила, которая тоже не имела внутреннего зверя, зато проявляла склонность к всякого рода красоте и изяществу. С детства ей нравилось рисовать замысловатые узоры, а ещё рыться в ларце с украшениями матушки Косаны. Когда пришла пора определяться с жизненной стезёй, она избрала златокузнечное искусство: делать белогорские украшения ей хотелось больше всего.
Послала Огунь Огнемире с Косаной и третью свою внучку, Надею — та родилась спустя двадцать лет после первой. Она захотела стать оружейницей и поступила в ученицы к собственной родительнице. Когда ей исполнилось шестнадцать лет, в Лаладину седмицу за ней пришла избранница-северянка, молодая оружейница, недавно получившая звание мастерицы. Удивилась она облику своей лады: с виду Надея — тонкая, изящная девушка, как многие белогорские девы, но при этом носит причёску оружейницы, а руками может плавить сталь без помощи печи — точно так же, как её родительница Огнемира. Свадьбу условились сыграть, когда Надея закончит обучение.
*
Снова зашелестели страницы со сказаниями о грядущем, одна из них показала нам молодую каменщицу с глазами цвета мышиного горошка. Её уже не худые, а просто очень стройные и точёные ноги в нарядных сапогах с кисточками на голенищах шагали по садовой дорожке, а на плечи ей падали яблоневые лепестки. Белыми кружочками они липли к чёрному с золотой вышивкой кафтану, а тонкий и подтянутый стан молодой кошки был схвачен алым кушаком. Очень хороша собой обладательница лилово-синих глаз — светлая, как весенний день, и гибкая, как ива, с уверенной мягкой поступью, с сильными плечами и спиной. От прочих северянок её отличало изящное телосложение: уж такой она уродилась. В соседнем Светлореченском княжестве сказали бы: «Ни в мать, ни в отца, а в проезжего молодца». Эта весна — шестнадцатая по счёту для Румянки, уже расставшейся с отроческой неуклюжестью. Расцвела Румянка, как яблонька, ствол которой она белила, окуная кисть из липового мочала в ведёрко с известью и словно не замечая приближения празднично принаряженной северянки. — Девица-красавица! Нынче же Лаладина седмица, праздник! — остановившись у неё за спиной, спросила молодая кошка. — Отчего не веселишься? Стрельнув себе за плечо озорным незабудковым взором, Румянка напустила на себя деловой вид и продолжала белить яблоню. — Хлопот много, не до веселья, — ответила она. — Да и просватана я уж, помолвлена, ни к чему мне на гулянья ходить. — И с кем же ты помолвлена, позволь тебя спросить? — окидывая её ласковым смеющимся взглядом, спросила кошка. — С северянкой одной, — роняя белые капли на молодую травку, сказала девушка. Кисть влажно шуршала о ствол, в ведёрке известковое молочко пенилось пузырьками после каждого погружения мочалки. — Хотя на северянку она только глазами похожа, а в остальном — будто и не с Севера совсем. — И с какой же это стати она на северянку не похожа? — подступая к девушке почти вплотную и подбоченившись, шутливо нахмурилась нарядная кошка. — Да лытки больно худые... Ай, Держата, пусти! — Румянка, взвизгнув и уронив кисть, пригоршнями раскатила по траве весёлые бусинки своего смеха. Держата кружила возлюбленную на руках, урча и покусывая её за мочку уха. — Вот я тебе сейчас покажу «лытки худые»! Затискаю, зацелую — вся красная домой придёшь! Будешь знать, как дразниться, сорока-пересмешница! По цветущему саду наперегонки с ветром разносился их счастливый смех: заливистый, пронзительно-тонкий, озорной и прыгающий солнечным зайчиком — Румянки; сильный, звучный и гремучий, как горный ручей — Держаты. Этот звук был даже прекраснее, чем перезвон птичьих песен, потому что в нём бурлила, переливалась и искрилась неукротимая молодость. Ведь что такое молодость? Весна жизни. Покрытые душистой пеной цветов яблоневые ветви понимали это, как никто другой. Этой весной Держата с Румянкой наконец стали супругами, хотя молодая кошка ещё и не вступила в брачный возраст. Но раз уж их сердца нашли друг друга так рано, белогорские семейства с обеих сторон решили: незачем влюблённых томить да ожиданием мучить, принуждая их жить врозь. И так уж до шестнадцатилетия Румянки ждали, и не остыла любовь у молодых, только крепли светлые крылья их чувств. В качестве итогового испытания на звание мастерицы Держата построила собственный дом, каждый его камень прошёл через её умелые руки, и сказала наставница Домарада, что сумела воспитать достойную ученицу. Поселились Держата с Румянкой тут же, в Кузнечном, недалеко от Огнемиры с Косаной.*
Раз уж зашла речь о молодости, игривые и озорные страницы переворачиваются сами: им не терпится поведать о Веснянке. Согретая любовью матушки Огнемиры и обласканная заботой Косаны, впитавшая силу и красоту Белогорской земли, выросла она весёлой и жизнелюбивой, очаровательной девушкой с пепельно-русой косой и быстрыми, живыми, солнечно искрящимися глазами. И плясала она на гуляньях многим на загляденье, ветерком резвым носилась, выкаблучивая быстрыми ножками частые дроби, да и её песням голосистые пташки могли бы позавидовать, однако больше всего ей нравилось вдумчиво изучать травы и их свойства. Не всё ж попрыгуньей весёлой быть, надобно и какое-нибудь серьёзное занятие для разнообразия иметь... Однажды в своё восемнадцатое лето, занимаясь заготовкой яснень-травы, услышала Веснянка чистый, ясный и звучный голос: — Девица! Не боишься одна гулять? А вдруг на зверя дикого наткнёшься? Как солнышко утренними лучами разгоняет ночные тени, так и этот голос ворвался в мирную тишину лесного уединения, нарушил зелёное безмолвие стройных древесных стволов и встревожил душу Веснянки, точно камушек, в воду брошенный озорной рукой. Принадлежал он молодой кошке, чья барашковая шапка, сдвинутая чуть набекрень, приоткрывала гладкий висок. Солнечные зайчики, пробиваясь сквозь листву, мерцали искорками в её светло-серых глазах и скользили лёгким, дышащим узором по её пригожему, гладкому лицу с широкими скулами и крепкой, решительной нижней челюстью. В руке у неё был добротный белогорский лук, а на поясе висел колчан со стрелами без наконечников: видимо, она охотилась на пушного зверя. Такую добычу били тупой стрелой, чтоб ценную шкурку не портить. Несколько зверьков у неё уже, по-видимому, лежали в заплечной охотничьей сумке. Что отвлекло её от сосредоточенного преследования? Охота на мелких пушистых хищников — дело непростое: осторожного зверька сперва попробуй, выследи, не спугнув, а потом метким выстрелом сбей наземь... Кропотливое и серьёзное это занятие, а не прогулка ради удовольствия. Но, видимо, заметив собирающую траву девушку, молодая охотница забыла обо всём на свете. — Зверей я не боюсь, — выпрямившись, ответила Веснянка. — А вот некоторые дерзкие кошки, бывает, докучают. Она стояла, прижимая к себе пучок яснень-травы, чуть насмешливая и совсем не робкая, и солнце гладило её щёки, покрытые едва приметным рисунком веснушек. Охотница, приблизившись, спросила с улыбкой: — Это что ж — я, по-твоему, дерзкая? Отчего же? — Оттого что с такими вопросами к незнакомой девице пристаёшь, — усмехнулась Веснянка. — Позволь, угадаю, что ты собиралась дальше сказать: «Разреши с тобой остаться и от зверей диких тебя защищать». — А вот и нет, — сказала молодая незнакомка, глядя на девушку пристально, задумчиво. — Я хотела сказать, что с этим пучком травы ты похожа на лесную кудесницу. — Ну и разве не дерзкая ты после таких слов? — Веснянка не шелохнулась и не опустила глаз под её взглядом, хотя иная, более робкая девушка смутилась бы. — Хорошо, пусть я дерзкая, но ты — удивительная, — не отступила охотница. Всего один миг отделял их от соприкосновения рук, но тут Веснянка всё-таки отскочила проворной козочкой. — Лучше я поищу другое место, поспокойнее! — воскликнула она, исчезая в проходе. Очутившись на новом, совершенно пустом островке редколесья, покрытом зарослями отборной и высокой, почти по пояс, яснень-травы, Веснянка села на землю. Её насмешливую смелость как рукой сняло: грудь вздымалась, дыхание взволнованно срывалось с пересохших губ, а в ушах стоял не то звон, не то скрипуче-сухая песня кузнечиков. Отчего так колотилось сердце? Что такого особенного было в этой встрече? Может, голос этой охотницы, ворвавшийся в невинную тишину девичьей души новым, доселе неизведанным ощущением, бодрящим и будоражащим? Или смелый взгляд, светлый и пронизывающий, точно луч? Девушка ещё долго думала об этом, вспоминала ясноглазое, покрытое скользящим узором солнечных зайчиков лицо охотницы, чьего имени она даже не спросила. Но к чему ей имя, если она не собиралась заводить знакомство? Волос из-под барашковой шапки не было видно, выбритый висок говорил о принадлежности молодой кошки к лону Огуни. Судьбе было угодно, чтобы они встретились снова — поздней осенью того же года. Веснянка собирала смягчённую первыми заморозками и уже не такую горькую лесную рябину, взобравшись на захваченную с собой из дома деревянную лесенку; плоды она намеревалась залить мёдом и сделать из них терпковато-сладкое лакомство. Потянувшись за одной очень соблазнительной гроздью, девушка покачнулась и потеряла опору... Коротким эхом пронзил лесную тишину её вскрик. Но упасть ей не дали сильные руки. Открыв зажмуренные глаза, Веснянка утонула в пристальной, щекочущей пушистыми ресницами ласке близкого до мурашек взгляда. — Девица, милая, что же ты с собой никого в помощь не взяла? Коли бы я рядом не оказалась — упала и ушиблась бы, — сказала знакомая, но ещё безымянная незнакомка. — Ещё, не приведи Лалада, сломала бы себе что-нибудь... На сей раз она говорила уже не дерзко и игриво, а серьёзно, с искренней заботой, от которой сердце Веснянки посреди пронизывающего холода будто в тёплый меховой карман провалилось. Даже не хотелось вырываться из её объятий, которые держали Веснянку бережно и надёжно. Рука девушки сама невольно обнимала шею спасительницы, а внутри щекотало желание увидеть её без шапки. За плечом у той висел лук в чехле: очевидно, она снова охотилась поблизости. — Ничего бы со мной не случилось, — пробормотала Веснянка. — Земля мягкая... — Ох и спорщица же ты, — усмехнулась молодая кошка. — Тебя, я вижу, хлебом не корми — дай слово поперёк сказать. — А я и не калач медовый, чтоб всем нравиться, — хмыкнула Веснянка. — Тебе-то что за дело? Отпусти меня уже. Её ноги почувствовали землю, но почему-то оказались не готовы твёрдо стоять и дрогнули, подкашиваясь. Она пошатнулась, но сильная рука полукольцом обвилась вокруг её стана. — Что с тобой, милая? Веснянка, не понимая причин этой внезапной слабости, старалась поскорее вернуть себе устойчивость и деловой, независимый вид, но ноги наотрез отказывались держать её. Может им, заразам этаким, нравилось быть слабыми? Может, они хотели, чтобы эта охотница обнимала Веснянку? — Ничего, оступилась просто, — пробормотала девушка. — Как звать тебя? — спросила кошка. — А для чего тебе? — упрямилась Веснянка. — Второй раз видимся, можно и познакомиться, — улыбнулась спасительница. И призналась тихо, серьёзно: — После той встречи думала о тебе, вспоминала. Глаза закрою, а ты так и стоишь передо мной, солнышком озарённая, с пучком яснень-травы... Кудесница лесная. — Опять дерзишь, — чуть слышно пролепетала Веснянка, а сама притихла и даже не трепыхалась в объятиях сильных, ласковых рук. — Правду говорю. Что в сердце у меня — то и на языке, — шевельнулись губы охотницы в горячей, щекотной близости от её губ. Веснянка застыла, зажмурившись, а сердце так и буйствовало, так и грохотало в груди, словно с цепи сорвавшись... Но молодая кошка так и не поцеловала, только пощекотала дыханием. — Ну, тогда я первая себя назову, — сказала она. — Кудояра я. Теперь твоя очередь. — Веснянка, — чуть слышно, пискляво проронила девушка. — Светлое имя у тебя, милая... Очень подходит тебе. — И Кудояра осторожно дотронулась до щеки Веснянки. — Если ты знаешь, как меня зовут, это ещё не значит, что тебе всё можно, — снова ощетинилась девушка, пытаясь высвободиться и из подкашивающего колени сладкого наваждения, и из объятий, ставших совсем уж смелыми и горячими. — Убери-ка покамест руки-то... Руки Кудояры разомкнулись, отпуская, но вместо них девушку продолжал обнимать жгуче-ласковый взгляд. Ни единого слова не срывалось с её губ, но даже её молчание вгоняло Веснянку в краску. — Что? — не выдержав, засмеялась Кудояра. — Опять, скажешь, дерзкая я? Я ж ничего не говорю больше. — А тебе, чтобы быть дерзкой, даже ничего говорить не обязательно, — проворчала Веснянка. От смущения она стала колкой и неприветливой, сердитой. Подняв упавшую лесенку, она снова приставила её к стволу рябины. — И вообще... Недосуг мне, ягоды собирать надобно, — сказала она. — Давай, пособлю, — вызвалась Кудояра. И клыкасто расхохоталась: — Позволь угадать, что ты сейчас скажешь: «Проваливай отсюда и больше ко мне не приближайся!» Веснянка застыла, вцепившись в лесенку: руки Кудояры, только что послушно прекратившие её обнимать, снова принялись за своё и легли на её плечи. — Нет, я собиралась сказать: «Если ты не уберёшь руки, я надеру твои кошачьи уши», — процедила она, двинув плечами и стряхнув с себя нахальную ласку. Мурлычущий смешок обвился пушистым хвостом вокруг её сердца. Кудояра подняла уроненную корзинку, собрала рассыпанные рябиновые грозди и вручила Веснянке: — Держи. Я собирать буду и вниз кидать, а ты лови. Не принимая никаких возражений, молодая кошка влезла на лесенку и принялась обрывать огненные грозди, а Веснянке оставалось только подставлять корзину. Когда та наполнилась с горкой, Кудояра спустилась и одёрнула на себе кафтан, поправила кушак, а Веснянке бросилась в глаза подтянутая красота и стройная, пружинистая сила её ног. — И что ты с этой рябиной делать станешь? — спросила Кудояра. — Хотела с мёдом смешать на зиму, — ответила девушка. — Позволь оставить одну гроздочку, — попросила молодая кошка, протянув руку к корзинке. — Для чего тебе? — На память. Буду на неё смотреть и вспоминать нашу встречу. Веснянка не воспрепятствовала ей, и Кудояра взяла небольшую гроздь. Обнимая подмороженные плоды тёплыми ладонями, она вдохнула их особый, терпкий запах. — Неласковая, суровая ягода, — молвила она. И добавила с усмешкой: — Совсем как ты. Они расстались. Всю зиму Веснянка возвращалась в памяти к этому дню, и в её сердце невольно оживали пристально-ласковые, дерзкие глаза с пушистыми ресницами, звучал мягкий и молодой, раскатистый смех... Она и сама не знала, что творилось с ним, прежде не знавшим такого томления, такой сладкой, приятной грусти. Похоже, сердечко девичье стояло на пороге чего-то огромного, судьбоносного. А порой во сне её кто-то нежно окликал, и рябиновым эхом того осеннего дня отдавался в душе этот голос. Просыпаясь, Веснянка подолгу не могла опомниться и сбросить с себя эти чары, от которых, как ей казалось, она становилась глупой и слезливой, жаждущей чего-то непонятного, эдакого... Например, чтобы дерзкие руки обняли её и не отпускали. Стояли в погребе горшочки с терпко-сладким рябиново-медовым лакомством, и Веснянка, пробуя его, закрывала глаза и слышала дробное, узорчатое эхо слов: «Неласковая ягода... Совсем как ты». До пронизывающей, как осенний клич улетающих птиц, тоски хотелось вернуться туда, в тот холодный день, заставивший её щёки и руки мёрзнуть, а сердце — разгореться алым рябиновым пламенем. В этих томительных думах прошла зима, зажурчали ручьи, закапало с крыш. Весной на празднике в честь Лаладиной седмицы не плясала, не веселилась Веснянка, хотя и была принаряжена в лучшую рубашку, а в её ушах красовались подаренные матушкой Огнемирой серёжки с голубыми топазами. Звали её девушки-подружки в хоровод, но она отмахивалась и не желала расставаться со своим зябким одиночеством. Образовывались пары, ладушки-избранницы находили друг друга, сердца их счастливо бились, а она?.. Куда деваться ей? Что-то необычное творилось с её сердцем, а в глазах то и дело плыла солёная дымка несуразных, непонятных слёз. Что за тоска-кручина, что за странное желание спрятаться в дальнем уголке родного сада и рыдать, рыдать до сладостной дрожи? Кого искал её блестящий от влажной пелены взгляд среди пляшущих молодых кошек? Каждая — хороша по-своему, но ни к одной из них душа не рвалась, не летела на крыльях. Кто же быстрые крылышки у её души похитил, кто её покой украл, кто забрал с собой её улыбку и румянец? Живительным тёплым ветром коснулся её озябшего сердца знакомый голос: — Вёснушка... Вот оно, всё украденное — вернулось. И улыбка, и счастье, и свет души... Что же сделать с воровкой, как наказать? Вздрогнув, девушка обернулась. К ней мягкой поступью шагала Кудояра в нарядном кафтане с золотой вышивкой, держа в руке платочек. — Не ты обронила, девица-краса? — спросила она, остановившись перед Веснянкой и пожирая её внимательным, серьёзным, неотступно-нежным взглядом. Да как её, ясноглазую, накажешь? Что ей, такой светлой и желанной, сделаешь? Как в зеркале, отражалось в её очах всё то, что переживала Веснянка: такое же томление тлело в них, такими же жадными и изголодавшимися были они... Соскучившимися после зимней разлуки. Веснянка спохватилась: и впрямь её платочек куда-то подевался. А потом, узнав вышитый узор, смущённо протянула руку, чтобы взять свою вернувшуюся пропажу, но вдруг встретила сопротивление. Кудояра не выпускала другой конец платочка. — Ну, здравствуй, ягодка-рябинка моя неласковая, — сказала она, улыбаясь не губами, а прищуром пушистых ресниц. Зазвенел весенний день серебряными прохладно-обморочными колокольцами, закачалась земля под ногами, а солнышко круглым звякающим бубном — бац! — рухнуло Веснянке на голову. Став лёгкой лодочкой, бездумно плыла она по бескрайне-синему небу вместе с полупрозрачными облаками... Нет, это её несли в сильных объятиях, из которых не было никакой возможности вырваться. Да что греха таить — и желания отбиваться тоже не чувствовалось никакого. Зачем, если ей так хорошо, так сладко? Она растеклась, разомлела и некоторое время плыла расслабленно, пока не услышала смеющийся, мурлычущий голос: — Ягодка! Ну что, может, глазки уже откроешь и посмотришь на меня? Вижу ведь, что очнулась. Рука девушки заскользила по плечу молодой кошки, пальцы тронули гладкую щёку и забрались на висок, ощущая покалывание невидимых глазу щетинок. Вторая рука, исполняя то давнее щекотное желание, стащила с Кудояры барашковую шапку, и на макушке у той засиял солнечный отблеск. Русая косица расправилась и упала вдоль её спины, небольшой бирюзовый накосник качнулся чуть ниже поясницы. Ладошка Веснянки легла на изящный округлый затылок. — Прости, — смутилась она. — Мне почему-то хотелось потрогать твою голову. Ещё тогда, осенью, когда я упала с лесенки, а ты меня поймала... — Не буду говорить, что хотелось сделать мне... Опять скажешь, что я дерзкая, — смешливо мурлыкнула Кудояра. Губы Веснянки шевельнулись, обдавая дыханием клыкасто улыбающийся рот молодой кошки: — Сделай это сейчас... Щекотной нежностью яблоневых лепестков их соединил поцелуй — совсем не терпкий, как рябина, а малиново-сладкий, трепетный, проникающий в сердце светлым лучиком. Вот теперь можно было и плясать с чистой и радостной душой, не завидуя сложившимся парочкам и наслаждаясь собственным новообретённым счастьем. Они окунулись в праздничную круговерть, то теряя друг друга в кутерьме, то снова находя, пили мёд из одного кубка и ели один пряник на двоих, держались за руки и целовались на виду у всех, и облака в беззаботном небе радовались вместе с ними. Но всё было бы слишком гладко и просто, если бы на страницах будущего торжественно сияли письмена: «Честным пирком да за свадебку, и я на том пиру был, мёд-пиво пил...» Нет, были кое-какие озадачивающие обстоятельства. В тот же день состоялось знакомство с семьёй. Огнемира, как водится, спросила у избранницы своей дочки, какого та роду-племени, и та ответила, что она — младшая дочь Глазаты, начальницы крепости Еловая Гора. — Уж не Кудайка ли ты? — воскликнула вдруг Косана. — Ну да, дома меня так звали, когда помладше была, — со смущением и удивлением призналась молодая кошка. — Но по-настоящему меня Кудоярой звать. Родительницы переглянулись, а потом Косана вцепилась в кошачьи уши избранницы Веснянки и крепко их потрепала. — Это тебе за испорченный вранолёт, безобразница! — сказала она. — Ты даже не представляешь, какую великолепную, чудесную вещь ты загубила! Шутница-судьба свела их с той самой ученицей оружейницы, чья непомерная шилопопость... гм, то есть, пытливый ум и проказливые руки превратили первый образец вранолёта в бесформенный комок серебристого металла. Кудояра, конечно, помнила ту давнюю историю, и ей было за неё ужасно стыдно, в чём она не замедлила искренне признаться. Взбучку от родительницы она тогда получила знатную и с тех пор вела себя безупречно. Подстрекаемый острым колющим предметом зад, конечно, стремился к приключениям, но понемногу научился и к голове прислушиваться. За давностью лет и по искренности раскаяния можно было и простить её, что Косана и сделала. Выяснилось ещё одно обстоятельство: Кудояре было всего лишь чуть за двадцать, в брачную пору она ещё не вступила. Сейчас она пребывала в звании старшей ученицы. — Ещё одна молодая, да ранняя, — усмехнулась Огнемира, имея в виду Держату с Румянкой, которые тоже встретились задолго до возраста, установленного обычаями. — И что с вами, такими торопыгами, делать прикажете? После праздничного обеда и беседы с молодой оружейницей у Огнемиры с Косаной сложилось вполне благоприятное впечатление о ней. Детские шалости остались далеко позади, Кудояра повзрослела, посерьёзнела и с усердием постигала кузнечно-оружейное искусство. Она не рассчитывала на родительницу и стремилась без какой-либо помощи с её стороны встать на ноги — заработать достаток и построить дом, в который можно и ладушку-избранницу привести. Подумав, Огнемира предложила ей переселиться под их крышу, а своё отдельное семейное гнёздышко свить, когда появится возможность. Но предстояла ещё встреча с Глазатой. Когда-то начальница Еловой Горы недолюбливала Огнемиру за учинённый беспорядок, и расстались они отнюдь не друзьями; дочь Огуни тогда в одиночку прорвалась в крепость к своей возлюбленной, которая вместе с Веснянкой и Малоней содержалась там под наблюдением чрезмерно усердной начальницы. И вот теперь судьба, любительница своеобразно пошутить, вновь сводила их... И как сводила! Им предстояло породниться через своих детей. На следующий день родительницы Кудояры явились для знакомства с будущей роднёй. Глазата, на сей раз не в доспехах, а в роскошной шапке, в нарядном кафтане и дорогом узорчатом опашне, наброшенном на плечи, степенно ступала по дорожке ногами в светло-серых, расшитых бисером и жемчугом сапогах, рядом с ней лебединой поступью плыла её щеголевато разодетая супруга Любица — тоже в опашне и парчовой душегрее. Голову её венчала высокая, богато украшенная самоцветами и жемчужными подвесками кика, сверху покрытая шёлковой накидкой. Под подбородком накидку скрепляла драгоценная брошь с медовым топазом. Следом за родительницами со смиренным видом шла сама Кудояра, но то и дело её ноженьки резвые норовили вперёд забежать — рвались к ладушке ненаглядной. — Куда напираешь? На пятки не наступай, — строго сказала Глазата. Кудояра умерила свой молодой пыл и замедлила шаг, но ох как непросто ей это давалось! Супруга Глазаты сразу опытным взором оценила великолепный ухоженный сад, и в её глазах читалось одобрение. Однако не успели родительницы подняться на крыльцо и постучаться, как дверь открылась, и им навстречу вышла принаряженная и сверкающая взволнованными очами Веснянка. В её ушах блестели всё те же серёжки с голубыми топазами, к которым добавился жемчужный венец-очелье на голове, а также жемчужный накосник. Видно, сердечко почуяло приближение лады, вот и выскочила она встречать её. А тут не только лада, но и её строгие, степенные и важные родительницы пожаловали. Кудояра не сказала им, кто и из чьей семьи её избранница. Глазата выросшую Веснянку не узнала, но когда следом за ней на крыльцо вышли Косана с Огнемирой, ей стало всё ясно. Она застыла, переводя взгляд с одной на другую, а потом у неё вырвалось: — КАК?! И Веснянка, и Косана разом прыснули, прикрываясь ладошками, а супруга и дочь глядели на главу семейства с недоумением, не понимая, что тут смешного. Глазата, крякнув и кашлянув в кулак, проговорила: — Долго объяснять. Так, старая шутка... Кто не знает — не поймёт. А Огнемира с чинным поклоном пригласила всех в дом: — Что ж, гостьи дорогие, долгожданные, милости прошу к нашему столу. Стол не только изобиловал изысканными угощениями, но и был, как водится, покрыт вышитой скатертью, к созданию которой приложили свои искусные руки и Косана, и Веснянка. Не простая скатёрочка, хитрая... С тёплой, ласковой, берущей сердце в плен белогорской тайной. — Не думала, что нам доведётся снова встретиться, — молвила начальница крепости, бросив пока ещё не пылающий дружелюбием взгляд на Огнемиру. — Ты садись, уважаемая Глазата, садись, — гостеприимно приглашала та. — Нет в ногах правды, правда — в угощении добром и в кубке мёда хмельного да праздничного! Гостьи уселись на почётные места. Кудояра метнулась было к избраннице и хотела сесть рядом с ней, но Глазата поймала её за кушак и указала на место рядом с собой. Молодая кошка повиновалась воле родительницы, но её ноги под столом так и елозили, не находя покоя. Молодые перебрасывались через стол выразительными взорами. — Наслышана я о делах твоих, Огнемира, — проговорила Глазата, когда они выпили по кубку мёда-вишняка и отведали пирога с осетриной. — Память о той битве не меркнет спустя годы. Жаль, не довелось мне увидеть чудо-меч, о котором до сих пор слагают песни. — Он и поныне жив, уважаемая Глазата, — сказала Огнемира. — Но твоя правда — увидеть его нельзя, похоронен он в толще каменной. Там он стоит на страже благополучия нашего мира, чтоб никакие недобрые силы в него проникнуть не могли. Снова щедро хлынул мёд в кубки, а яств на столе поубавилось. Глазата утёрла губы, окинула всех взором и проговорила: — Ну что ж... Коли все знаки были и выбор сердец наших детей подсказан Лаладой, то препятствовать их союзу не следует. Однако дочке моей до брачного возраста не менее десяти лет осталось, да и ученица она ещё, на ноги не встала. Что же делать нам, КАК быть? При этом слове у Косаны с Веснянкой опять смешливо задрожали губы, но они изо всех сил сдерживались. Глазата опять слегка откашлялась, подвигала бровями, а Огнемира сказала: — Я предлагаю поступить так: коль уж встретились наши дети, томить их разлукой ни к чему. Свадьбу можно и нынче сыграть, Вёснушке лет уж достаточно, чтоб супружеской жизнью жить. А после свадьбы пусть Кудояра перебирается жить к нам. Достаток да своё жильё — дело наживное, коли трудиться усердно станет — накопит, и заживут они своим домом. А пока мы супругу нашей дочки с радостью под свою крышу примем. Не стала она говорить, что в крепость возвращаться дочь вряд ли захотела бы, пусть даже и не в зябкую каморку с соломенной постелью, а в просторные да тёплые покои начальницы. Там с нею когда-то не очень любезно обошлись, и снова очутиться в этих местах Веснянке было бы неприятно в любом случае, в каком бы качестве она там ни поселилась — узницей или супругой дочери начальницы. — К нам, значит, не хочешь? — пронзив Веснянку прямым пристальным взором, проговорила Глазата. Веснянка смутилась. Объяснять причины — поминать былое, которое следовало бы забыть, простив обиды и примирившись. — Мне дома лучше, — проронила она уклончиво. — С родительницами разлучаться горько... Глазата помолчала, потом сама разлила мёд по кубкам. — Давайте уж начистоту, чтоб недомолвок между нами не оставалось, — сказала она. — Хоть и тяжело свою неправоту признавать, но не думайте, что я из тех, чьё сердце в гордости навеки закоснело и окаменело. Жёстко меня тогда государыня осадила и на место поставила, горькой была её наука, но пришлось проглотить. Теперь понимаю, что государыня была права, а я — нет. Круто я с вами обошлась, палку перегнула. И коли ты, княжна, и ты, Веснянка, меня простите, буду рада. Ежели мы породниться собрались, то надо, чтоб ни у кого камня на душе не оставалось. Может, и впрямь начальница крепости за минувшие годы что-то осознала, а может, и скатерть волшебная своё дело делала — как бы то ни было, Косана поднялась со своего места и подошла к Глазате. Та встала и приняла её руки в свои, коснулась губами её пальцев и поцеловала в щёки. Княжна поцеловала её в ответ и подозвала Веснянку. Девушка подошла, и Глазата по-родительски прижала её к своей груди. Примирение состоялось, и в горнице сразу как будто светлее стало и легче дышать. — Пусть молодые живут у вас, возражать не стану, — сказала Глазата. — А в том, что дочка у меня трудолюбивая, я ни мгновения не сомневаюсь. В своё положенное время будет у них и свой дом. Хорош был мёд-вишняк, и крепко Огнемира с Глазатой выпили, начальницу крепости даже с ночёвкой оставить пришлось. Впрочем, такое примирение не грех и отпраздновать как следует, да и брачный сговор детей тоже не каждый день случается. Свадьбу сыграли осенью того же года, и Кудояра перебралась к своей супруге. Огнемира с Косаной приняли её, как родную, и она влилась в их семью, будто всегда тут и жила. И в кузне училась-трудилась, и по хозяйству помогала, ни от каких дел не отлынивала: и в пахоту, и в сев, и в покос, и в жатву — всегда вместе с ними работала. Через пятнадцать лет построила она дом рядом с родительским, и зажили они с Веснянкой сами, но родительницам не переставали помогать. А ещё спустя два года обзавелись они детской колыбелькой, а Кудояра надела рубашку с прорезями на груди. Два сада — молодой и родительский — почти соприкасались крайними деревьями, тянулись их кроны друг к другу, а между двумя семьями оставалась прочная и тёплая связь. Так и жили они — рука об руку, в ладу и мире, трудились вместе, да и в веселье друг без друга не обходились. Не забывали они и о семействе Стоиславы. Кипела жизнь и не прекращался труд в Кузнечном, и наблюдала за этим старая и мудрая гора, в которой затих гром молотов и гул наковален после ухода Смилины в Тихую Рощу. Но всему своё время — оживёт при Твердяне старая кузня в пещере, загудит земное нутро стальным перезвоном, и вовек не угаснет кузнечный огонь, не остынет сердце подземной матери — Огуни, неустанно питая силой сердца её дочерей.*
В очередной раз переворачиваем шелестящие страницы — песня за песней, сказка за сказкой... Весна за весной, журавли за журавлями. Отыщем княгиню Гледу и узнаем, как сложилась её судьба, неразрывно связанная с судьбой её родной Воронецкой земли. Восемь непростых лет ей пришлось потратить на наведение относительного порядка. Всё же дурные всходы в заражённых чёрной грязью душах то и дело прорастали, и рвались некоторые князья себе побольше власти добыть. Одни хотели принудить Гледу отдать им опеку над малолетним Истиславом, другие вообще мечтали на великокняжеском престоле не временно, а насовсем утвердиться в обход прав законного наследника. Были у Орельца братья — и родные, и двоюродные, и троюродные, и вся эта родня принялась делить власть, пытаясь оттереть от престола Истислава и его матушку. Некоторые не силой, а хитростью хотели княжение себе добыть, на кривой козе подъезжали — сватались к вдове Орельца. Её новый супруг мог взять себе всю полноту власти, вот только Гледа больше не желала замуж ни за кого. По двум причинам: во-первых, понимала, к чему женихи клонят и чего добиваются, а во-вторых... В новых хоромах с ней поселилась Калинка. У девушки были свои покои, в которых княгиня время от времени оставалась на ночь, выставив перед этим всех служанок. За эти восемь лет пришлось Гледе и воевать, и от интриг отбиваться, даже прямые покушения на её убийство были. Думали властолюбивые князья, что легко им будет справиться с одинокой вдовой, но не на ту напали — крепким орешком оказалась Гледа, обломали они об неё свои жадные зубы. Да и не одинока она была: набрала неплохое войско, заключила союзы с нужными и одинаково с нею мыслящими людьми, да и Драгослава ей время от времени оказывала помощь. Все построенные по приказу Орельца капища Гледа закрыла, посадив там колдовские растения, и запретила устраивать новые, а волхвов, которых Роинге успела сманить на свою сторону, лишила возможности использовать колдовскую силу. Помог ей в этом князь Ворон, создав для них новый вид «вороньего недуга» — уже постоянный, а не временный. Гледе хотелось избегать жестокости там, где это было возможно, поэтому она обошлась без кровавых казней. Волхвы остались живы, просто волхвами быть уже не могли. Казалось бы, Гледа обошлась с ними относительно мягко, но многие из них всё равно проклинали её: ведь ничем, кроме своего колдовского ремесла, они заниматься в жизни не умели, так что княгиня лишила их хлеба. Впрочем, она ведь не запрещала им зарабатывать на жизнь любыми другими способами, не связанными с волхвованием. Другое дело, что трудно начинать всё с начала, осваивать какие-то новые занятия в зрелом возрасте, но коли жить захочешь — всему научишься. К тому же, не все волхвы были старцами, встречались среди них и люди средних лет. Кто-то из них, успевший накопить недурное богатство, подался в купцы, другие занялись земледелием, а книжники да грамотеи пристроились на княжескую службу писцами да чиновниками. Ну а те, кто был ленив и не желал кормиться собственным трудом, стали нищими — бродили по дорогам и побирались, самые злостные воровали, грабили да убивали. И если таких ловили, то пощады им от Гледы уже не было. Каждый делал свой выбор и пожинал плоды той дорожки, на которую вступил. На пути кривды ведь и плод злой да горький. Калинка, пройдя обучение у князя Ворона, стала востребованной целительницей. Скоро о ней пошла слава, и поток страждущих не иссякал, становясь год от года всё больше. Будучи красавицей, волновала она многие сердца, но всем, кто сватался к ней, она отказывала. Дело в том, что они с княгиней Гледой сочетались браком по белогорскому обряду, и Лалада благословила их союз. Не все это понимали и принимали в Воронецкой земле, поэтому они свои отношения не стали делать открытыми. Слухи, конечно, ходили, но все, кто знал Гледу лично и имел с ней дело, уважали её, а некоторые и откровенно побаивались. На дружбу и добро она отвечала тем же самым, а зло и коварство пресекала жёстко и беспощадно. Вместе с благословением Лалады к Гледе вернулось обычное дневное зрение, и она перестала быть заложницей сумрака. Княжича Истислава она не переставала поить отваром яснень-травы, да и по всему княжеству распространила предписание как можно чаще пользоваться ею. Увы, полностью очистить землю от чёрной заразы она не могла, слишком уж хорошо потрудилась Роинге, но отвары и настои из этой скромной и неказистой, но чудодейственной травы при усердном применении позволяли изгонять чёрную пакость и поддерживать себя в чистоте. Ключевое слово — усердное применение, то есть, не реже раза в седмицу. Ну, или, на худой конец, хотя бы пару-тройку дней приёма каждый месяц. Увы, для самой Гледы эта трава оставалась ядовитой, ничего с этим поделать было нельзя. Может, если бы она прошла переплавку во чреве Огуни, как Огнемира, что-то и изменилось бы в этом отношении, ведь для той после перерождения эта трава перестала быть смертоносной отравой. Но то ли Гледа не сочла нужным идти на такое тяжёлое преобразование себя из-за одной только яснень-травы, то ли почему-то считала, что Огуни она не нужна как дочь — как бы то ни было, всерьёз она об этом не задумывалась. Она просто тщательно избегала соприкосновения с отваром и не касалась травы голыми руками. Она передала княжескую власть Истиславу, когда тому исполнилось восемнадцать лет. К этому времени он уже прошёл хорошее обучение всем наукам и навыкам, необходимым для государя, был умелым воином и разбирался в полководческом искусстве. Книжное образование он тоже получил, хотя порой и ленился сидеть за учёными трудами; скакать на коне и стрелять из лука ему всё же нравилось больше. В первые несколько лет самостоятельного правления сына Гледа за ним приглядывала, но, конечно, постоянный надсмотр и наставления родительницы тяготили бы молодого князя, жаждущего независимости, поэтому Гледа старалась не перебарщивать с материнской властью. Впрочем, Истислав сам поначалу охотно советовался с матушкой, но по мере своего взросления обретал собственную голову на плечах. Всё шло благополучно, в двадцатилетнем возрасте Истислав женился, а уже через год у него родится первенец и наследник. По тогдашним меркам это считалось даже поздновато, чаще к этому возрасту у отцов было уже по два-три ребёнка. В жёны Истислав взял девушку-белогорянку, дочь одной из княжеских Старших Сестёр. Видя, что дела у сына идут хорошо, Гледа всё реже вмешивалась и уже не так пристально присматривала за ним. Она наказала ему принимать отвар яснень-травы строго раз в седмицу, и сын её заверял, что исполняет это предписание усердно и без пропусков. Гледу тянуло в Белые горы, поближе к дочери, и с разрешения Драгославы она построила там дом, где поселилась вместе с Калинкой. В Белогорской земле никто не считал странным или необычным их союз, и здесь им дышалось свободно и легко. На целительскую работу Калинка каждый день перемещалась в Воронецкую землю с помощью кольца. Гледа, по своей природе энергичная и деятельная, не могла сидеть без какого-нибудь занятия, поэтому стала надзирать за судебной отраслью в своём княжестве и занялась совершенствованием законов. Эту деятельность она, разумеется, согласовала с сыном. Тот не всегда бывал с ней единодушен, но они старались прийти к какому-то равновесию. Годы шли, Истислав взрослел, матерел, и ему хотелось поменьше матушкиного присутствия в государственных делах. Как Гледа ни старалась давать ему свободу и полноту власти, оставаясь лишь на роли советницы, он всё же начинал уже тяготиться ею. Ему казалось, что он проигрывает ей как правитель, что она затмевает его, что слишком уж часто в княжестве звучит её имя — чуть ли не чаще, чем его собственное. Шутка ли — ему за тридцать перевалило, он уже полтора десятилетия был полновластным государем в своей земле, а всё тень родительницы нет-нет да и замаячит за плечом, а то и над головой. Когда в его присутствии Гледу хвалили и отзывались о ней с уважением, он учтиво соглашался, но внутренне морщился. Хватит уж матушке в государственные дела вмешиваться, князь он или кто? Но откровенно заявить родительнице такое он не решался, боясь испортить с ней отношения, просто стал отдаляться от неё душой и сердцем, держался учтиво и почтительно, но суховато, уже без прежнего искреннего тепла и сыновней любви. Гледа без слов понимала причины его поведения и, как могла, старалась не злоупотреблять своим влиянием, но совсем устраниться от дел в своей земле не могла. Не могла она уйти на покой, пока существовала хотя бы тень угрозы от дурных всходов, посеянных Роинге... А сеятелем чародейка оказалась ох каким усердным, да и почву подготовила на славу. Насквозь земля пропиталась чёрным «удобрением». Люди не видели этой черноты, но дышали ею каждый миг. Только те, кто не ленился и не забывал отвар принимать, оставались чистыми. Саму Гледу от чёрной гадости берегло благословение Лалады, и ей отвар не требовался. Время от времени она спрашивала сына, принимает ли он отвар. Тот отвечал, что принимает, но когда Гледа завела речь о том, чтобы он давал средство и своим детям (у него было уже два сына и три дочки), Истислав ответил с некоторым раздражением: — Матушка, им-то зачем? — Как это — зачем? — воскликнула Гледа. — Ты разве сам не видел, какая чернота всякий раз выходит после него? Неужели ты хочешь, чтобы в твоих детях сидела эта гадость? — А откуда мне знать, не от самого ли отвара эта дрянь? — сказал вдруг князь. — Я годами его принимал не задумываясь, просто потому что ты так велела, но есть ли от него какой-то прок? А может, он сам — отрава? — Сынок, да зачем же мне давать тебе отраву?! И уж тем более — моим внукам? О чём ты говоришь? — вскричала Гледа, горько и неприятно удивлённая таким его упрямством. — Ну, или не отрава, — хмыкнул тот. — Может, это зелье, которое заставляет тех, кто его пьёт, быть тебе послушными? Роинге какими-то своими снадобьями пользовалась, почему бы и тебе не прибегать к чему-то подобному? Ты так настойчива с этим отваром, что поневоле закрадывается мысль: а может, тут что-то нечисто? — Зачем, зачем мне это делать? — с горечью покачала головой княгиня. — Что за мысли у тебя в голове, сынок? — Мои мысли, матушка! — взорвался Истислав. — Мои собственные, а не тобой вложенные! Почему бы тебе не уйти на покой и не жить у себя в Белых горах? Что тебе мешает наконец успокоиться? Разве я худо управляю своими землями? Я что, не справляюсь с княжением? Я плохой муж, плохой отец? Что я делаю не так? Тебе есть в чём меня упрекнуть? Нет, не в этом дело. Тебе просто не хочется расставаться с властью, вот в чём дело! Ты царишь повсюду, ты везде суёшь нос, всем норовишь так же управлять, как когда-то управляла, когда я был мал! Но я уже давно не мал, матушка, я сам князь! Мне тридцать три года, у меня пятеро детей! Могу я уже сам решать, как мне жить, какие снадобья принимать и как управлять моим государством? Пожалуйста, прошу тебя, просто оставь меня в покое! Последние слова он отчеканил, вонзая их для пущей доходчивости указательным пальцем в пространство. Лицо Гледы окаменело, губы сжались, в глазах застыла пронзительно-серебристая горечь. Она объяснила бы, что не могла оставить свою землю из-за опасности дурных всходов, посеянных чародейкой, но все слова застыли, умерли на её устах. Истинная причина была вовсе не в её властолюбии, а именно в этом, и для Истислава это не являлось тайной за семью печатями. Тот был ещё мальчиком, когда она впервые говорила с ним об этом, рассказывала ему, кто такая Роинге и что она натворила. И потом ещё не раз повторяла. Она думала, что сын всё верно понял, но, как оказалось, он в своём стремлении к независимости предпочёл и здесь придумать своё объяснение. Гледа просто молча покинула дворец и не появлялась у сына пару месяцев, и на душе у неё было тяжко и неспокойно. Она копалась в себе, пытаясь понять, где ошиблась, где перегнула палку. Может, она и впрямь перебарщивала, и её присутствия в государственных делах было слишком много? Не выходило ли так, что она действовала как соправительница сына, а не как его мать и советница? Она понимала стремление Истислава к полной независимости, к единоличному управлению княжеством, но и свою невозможность отойти от дел не могла не осознавать. Она душой и сердцем чуяла: стоит ей отпустить вожжи, расслабиться и предаться отдыху — и тёмные ростки поднимут головы. Сын уже отказывался принимать отвар и давать его своим детям, и это было чревато плачевными последствиями. Он не особенно восставал против матушки в отрочестве, но наконец взбунтовался на четвёртом десятке своих лет. Пытаясь найти свои возможные ошибки и неправоту, Гледа поговорила об этом и с Калинкой, и с дочерью, и с Огнемирой, и даже с Драгославой поделилась своей озабоченностью. Все они согласились, что действия Гледы были обусловлены суровой необходимостью борьбы с тьмой — очень непростой и тяжёлой, неустанной. Гледа надрывалась в этой борьбе и не знала покоя, для неё война так и не закончилась, она всё ещё шла — каждый день, каждый миг. Даже если княгиня не всегда носила доспехи, её постоянно покрывала невидимая броня — панцирь боевой готовности. Может, в этом и было всё дело? Может, нельзя всё время жить как на войне? Этак ведь и с ума сойти можно... Но беда в том, что война всё-таки шла, и не в голове у Гледы, а на самом деле. Чёрная зараза всё ещё оставалась, и её было много, очень много. Последней вспышке, последнему акту этой войны предстояло разыграться в далёком грядущем, когда не будет на свете уже ни Гледы, ни Драгославы, ни Истислава, а будут Вранокрыл, Лесияра и Дамрад. А пока Гледа пребывала в печали и горьком недоумении, а ещё что-то холодное засело под сердцем — словно застрявший ледяной наконечник стрелы. Ничто не могло его оттуда вытащить, даже нежные и страстные объятия Калинки. Предчувствие? Тоска? Спустя некоторое время она всё же наведалась к сыну. Того не было дома, и Гледа поговорила с его женой. От снохи она узнала, что Истислав и сам уже пару лет не принимал отвар, и жене запретил, и детям не велел давать. Гледа была потрясена. — Так значит, он меня обманывал, когда говорил, что принимает? — пробормотала она. Сноха была далеко не такая упёртая, как сын, и к матушке своего супруга относилась с доверием и уважением. Хорошие отношения у них установились сразу, с самого начала. Гледе удалось убедить сноху давать отвар хотя бы детям, а князю сообщать об этом было не обязательно. Та опасалась, что муж рассердится, если узнает. — Значит, постарайся сделать так, чтобы не узнал, — сказала Гледа. — Пойми, доченька, это необходимо! Чёрная гадость не должна отравлять детям разум и душу. От неё нужно очищаться. Да и сама принимай вместе с детьми, так будет лучше. Сноха пообещала. А следующая встреча с сыном стала для Гледы последней. Когда она навестила внуков в следующий раз, князь оказался дома, и он был в бешенстве. Обнаруженная им улика — горшок с отваром — стояла на столе в покоях его супруги. — Матушка, я же просил тебя не вмешиваться! — кричал Истислав. — Но ты перешла все границы! За спиной у меня лезешь в мою семью и даёшь моим детям своё зелье, которое я давать запретил! В эти мгновения он был как две капли воды похож на своего отца в пору их с Гледой отчуждения — такой же злой, грубый, чужой и далёкий. Гледа окаменела от мертвящей душу догадки: — Червь... — Что? Какой ещё червь?! — вскричал Истислав, красный от гнева. — Такой же, как у твоего отца, — слетело с посеревших губ Гледы. — Возможно, тебе уже поздно пить отвар, сынок. Червь стал слишком велик, и ты погибнешь без него... — Да подавись ты своим отваром! — рявкнул князь. Схватив горшок, он в порыве бешеной ярости выплеснул его матери в лицо. Кожа Гледы мгновенно покрылась кровавыми язвами, глаза вытекли, и она, страшно хрипя, рухнула на пол. Вместо лица у неё осталось красно-чёрное месиво. Молодая княгиня пронзительно закричала: — Истиславушка, что ты наделал, что ты натворил! Князь несколько мгновений стоял столбом, и яростная краснота на его лице сменялась смертельной бледностью, губы тряслись. Горшок упал на пол, но не раскололся, а откатился к стене. — Матушка... Матушка! — хрипло вскричал наконец князь, бросаясь к Гледе и приподнимая её в своих объятиях. — Прости меня, я не хотел! Я не хотел! Я забыл... Забыл, что это яд для тебя... Гнев обуял меня... Прости меня! Он трясся и рыдал, стискивая Гледу в объятиях. Её изъязвлённые уста приоткрылись, с них слетел неузнаваемый хрип: — Мне предсказывали это... Я тебя прощаю... Но не бывать твоей душе в светлом чертоге, сынок... Как жаль... Чего ей жаль, княгиня не договорила: её тело обмякло, дыхание замерло, сердце остановилось. А Истислав всё кричал, тряс и звал её, обливаясь слезами, но она уже не отзывалась. Рухнувшая на колени молодая княгиня, схватившись за голову, раскачивалась и страшно, протяжно выла: — Что ты наде-е-ела-а-ал... Калинка в это время была в лечебнице, устроенной в новых хоромах Гледы, построенных для неё после возвращения на престол. Переселившись в Белые горы, княгиня больше не жила в них и отдала их на нужды исцеления страждущих. Цепляясь за последнюю отчаянную надежду спасти матушку, Истислав велел позвать Калинку. Та примчалась, но спасать было уже некого. Калинка опустилась на колени рядом с телом Гледы и коснулась её волос. — Как это случилось? — хрипло спросила она. Убитый горем Истислав не отрицал своей вины. Калинка поднялась на ноги, бледная и страшная. Нет, не обрушила она на голову князя удар смертоносной волшбы, просто тихим, безжизненным голосом сказала: — В тёмный чертог уйдёт твоя душа, княже. И души твоих детей туда же попадут. И души внуков. На всём твоём роду чёрная печать Роинге. Никому её не снять... Мне жаль. Тело Гледы было перенесено дружинницами Драгославы в Белые горы и предано погребальному костру, а прах с разрешения матушки Благомилы похоронили в Тихой Роще. И для Косаны с Огнемирой, и для Калинки, и для белогорской княгини, да и для всех, кто знал и любил Гледу, её гибель стала невероятным горем. А матушка Благомила вздохнула над могильным холмиком: — Я предупреждала её, чтоб была осторожна с сыном... В тот вечер после праздника в честь возвращения Огнемиры Верховная Дева отвела Гледу в сторонку, чтобы шепнуть: «В твоём сыне кроется опасность для тебя. Будь с ним настороже и давай ему отвар яснень-травы пожизненно». Не следовало Истиславу прекращать приём снадобья: именно оно держало каменное яйцо спящим, не давало червю вылупиться. И не вылупился бы он, но дух противоречия и сопротивления матушке взыграл в князе. Впрочем, в одном Гледа ошиблась: червь у сына был не таков, как у отца, а гораздо слабее. От постоянного воздействия отвара измельчал он, уже не мог полностью заместить в князе его собственную личность, но даже такой хилой и полудохлой твари хватило для беды. Но самое скверное — гад уже успел передать младшему сыну Истислава свою крошечную спору. Тоже ослабленную, но для зла не всегда имели значение размеры и мощь, важнее было само его наличие. Старшему сыну и наследнику червя не досталось, но ему суждено было умереть в отроческом возрасте от тяжёлой заразной хвори, которая вернётся в Воронецкую землю с набегом степняков-кочевников. У Истислава после гибели матушки осталась ненависть к убившей её яснень-траве, и именно с его правления начались гонения на неё в Воронецкой земле. Сперва просто запрет на использование, а потом и более жестокие меры вроде выжигания, выворачивания плугом с корнями, вытаптывания скотом и превращения мест её произрастания в болота. Конечно, не так-то просто было травушку эту повсеместно изничтожить: её летучие пушинки, похожие на семена осота, распространялись далеко, даже с Белых гор залетали, и никакие мстительные зверства так в итоге и не смогут полностью её извести в Воронецком княжестве. Но там она станет встречаться, безусловно, намного реже, чем прежде. И всё же горевал князь по матушке искренне, так себя и не простив. В поисках утешения спустя несколько лет он встретил на охоте благообразного старца, который прочёл его мысли и угадал душевное сокрушение. Оставив охоту, заслушался князь речами старца, такими мудрыми и успокоительными, что позвал он его с собой, поселил во дворце и стал спрашивать у него советов. Был тот старец волхвом, укрывшимся от преследования во времена Гледы. Он тогда притворился врагом Роинге, одобрял закрытие капищ и всячески показывал свою преданность княгине, а также полное согласие с её политикой, потому его и не коснулись карательные меры, колдовская сила осталась при нём. Этот волк в овечьей шкуре много лет скрывал свои истинные убеждения — говорил одно, а думал другое. Глубоко пустило горе свои корни в душе Истислава, превратившись в душевный недуг — вроде бы невидимый, но накладывающий отпечаток на всё, что человек делает и как себя ощущает. И волхв, пользуясь этим, стал обольщать князя ласковыми речами... Истиславу всегда в жизни не хватало отца, а в этом старце он обрёл мудрого покровителя и родителя. Ещё и поэтому он тянулся к нему. И когда волхв сказал однажды, что сможет устроить князю разговор с душой матушки, тот уцепился за эту мысль, как одержимый. Конечно, никакая это была не душа Гледы, а колдовское наваждение, слова в уста бесплотного образа вкладывал сам кудесник, но Истислав верил, что говорит с матушкой. Он был готов исполнить всё, что та прикажет, лишь бы она его простила, лишь бы обрела покой... Хоть и сказала та перед смертью, что прощает, но князь в это не верил, потому что сам себя не прощал. Волхв этим пользовался, чтобы внушать князю нужные ему, волхву, мысли. Якобы матушка хотела, чтобы Истислав возрождал новую веру, которую когда-то начал насаждать отец; лже-Гледа объясняла это тем, что, дескать, при жизни заблуждалась, а теперь поняла правду и хочет, чтобы сын тоже эту истину знал. Настойчиво повторял призрак княгини-матери, что эта-де вера истинная, что именно её нужно придерживаться и отправлять обряды, дабы помочь её душе в загробном мире. Подорванному горьким душевным страданием разуму Истислава этих бесед оказалось довольно, чтобы принять их как руководство к действию. Он обратился к волхву за наставлениями, и тот сказал, что возвращаться к «истинной» вере нужно постепенно и осторожно, не так резко и грубо, как это делал отец, а исподволь, потихоньку. Сначала делать капища тайными, устраивать их в лесу и в пещерах, а спустя какое-то время забудутся запреты Гледы, и можно будет выйти из тени и поклоняться божеству с волчьей головой открыто. Лишь для виду звалось оно Марушей, а на самом деле незримые ниточки тянулись к Тому, чьё имя называть нельзя. Уже не мог тёмный владыка воцариться в этом мире в той разрушительной полноте, в какой изначально хотел: прежние капища были перекрыты и восстановлению не подлежали, места силы стараниями Гледы и князя Ворона тоже стали недоступны для строительства новых святилищ. Если раньше сила могла течь к владыке могучими реками, то сейчас это были тоненькие ручейки. Меч Трёх Богинь стоял надёжным стражем, путь к воплощению в Яви для Неназываемого был навеки закрыт, но, тем не менее, он всё равно искал лазейки, хотя бы самые маленькие и узенькие, чтобы всё-таки просочиться. Не могучим змеем, так хотя бы червячком. А если червячков станет много — чем не войско? Ну ладно, не войско, а стадо червей, но и от них бед немало, многое они могут перегрызть-перепортить, много неприятностей натворить. Настойчив был князь лжи, ничем не гнушался. Не огнём жечь, так плесенью изъедать. Любой способ для владыки годился — лучше, чем совсем никак. Первое капище Истислав с волхвом устроили в подвале дворца, князь участвовал во всех обрядах. Ночами спускался туда, дышал дымом снадобий и подвергался колдовскому воздействию своего седобородого «отца». Время от времени показывал ему волхв призрак матушки-княгини, который одобрял действия сына, но повторял, что этого мало, надо стараться больше. И князь старался. Волхв взял себе несколько учеников, и открыли они ещё несколько капищ в лесной глуши. Защищала эти капища опасная волшба, чтобы никто не попытался их уничтожить. Когда старшему сыну Истислава было пятнадцать, кочевники из степей совершили набег на Воронецкое княжество. Ценой большой крови набег удалось отбить, но пришла та самая зараза, которая когда-то поразила приграничный город Волкин. Тогда болезнь удалось остановить яснень-травой, а в этот раз... Ох и погулял недуг по земле Воронецкой! Жестоко попировал, большую жатву взял. Выкосил тьму народа, а у князя забрал жену, сына-наследника и двух дочерей. Сам Истислав тоже болел, но каким-то чудом выжил. Волхв объяснял: мол, это наказание за то, что когда-то отвергли люди «истинную веру», что эту кару просто нужно принять и перетерпеть, испить горькую чашу до дна. Князь слушал неутешительные речи наставника и верил, что это действительно так. Вертел этот «учитель» князем, как хотел. Людская память забывчива, а когда земля приправлена чёрным «удобрением», так и вдвойне. Кроме того, недуг выкосил многих князей и государственных деятелей из поколения Гледы, пришла им на смену молодёжь, а она, как известно, за прошлое меньше цепляется, чем их отцы и деды. Уже в правление Истислава стал отменяться запрет на капища, стали появляться открытые святилища «Маруши». А при его потомках «истинная вера» расцвела. Волхвы делали своё дело, воздействовали на умы, и прежде всего их работа была нацелена на завладение умами и душами молодых поколений. Что же Белые горы? Оттуда не могли не видеть, что творится в западных землях, но как в чужие дела вмешаешься? Пойти на соседа войной? Или плести хитрые козни, устроить там государственный переворот и поставить нужного правителя? Такими способами Белые горы не пользовались, первыми никогда не били, к коварству не прибегали, хотя в случае с Гледой поддержали её и помогли прийти к власти. Но она была правительницей со светом в сердце, а сейчас, увы, выбирать в Воронецком княжестве стало не из кого. Все были заражены чёрной грязью и воспитаны по-новому. Белые горы стали сворачивать отношения с соседом. Товары из заражённой земли принимать перестали, торговля постепенно прекращалась. Это ещё не был полный разрыв, который случился после войны в самом начале правления молодой Лесияры, но уже близко к тому. Стала укрепляться западная граница Белых гор, строилась цепь новых крепостей, усилилась пограничная дружина. А что же волки-оборотни? Они плодились. Увы, не все они были такими, как Гледа, которую милостиво у себя принимала и даже разрешила жить в Белых горах княгиня Драгослава. И такими, как Квашеня, тоже становились далеко не все. Случались жестокие стычки и нападения чудовищных волков на рубежи Белых гор, поэтому был дан приказ уничтожать любого пса-оборотня, который попытается вторгнуться на Белогорскую землю. Стая Гледы хотела мстить Истиславу за её гибель, но от страшной жестокости их удержала наставница, проникшая в Явь через Калинов мост. Она сперва говорила на ломаной молви, но постепенно изъяснялась всё лучше и лучше. Звали её матушка Адальгунд, она была младшей сестрой Верховной жрицы Махруд. Она поселилась на Кукушкиных болотах, и со временем под её предводительство потянулись многие оборотни. В Яви она приняла имя Свумара, а потом её стали звать просто Бабушкой. — Если кто хочет сохранить сердце светлым, держитесь около меня, — наставляла она. — Я здесь, чтобы держать волчий народ под покровительством Маруши, а не тёмного владыки, чьё имя нельзя называть. Запомните: вы — Марушины псы! Марушины и ничьи больше. Дабы подчеркнуть вот это противопоставление, и пошло название народа волколюдей — детей богини-волчицы, а не слуг её падшего и изгнанного брата. Потом истинный смысл этого выражения стёрся из людской памяти, и все называли оборотней Марушиными псами, просто потому что так повелось. А почему так повелось, никто уж не помнил. Временами Адальгунд-Свумара впадала в оцепенение, в котором могла пребывать месяцами. Так она продлевала себе жизнь, набираясь духовной силы в высших областях. Её сестра Махруд в таком состоянии сидела уже не первый век. Что же случилось в Нави после провала последовательниц тёмного владыки? Верные Маруше жрицы, к коим принадлежала и Адальгунд, вступили в противостояние с отступницами, часть была захвачена и лишена колдовской силы, а части удалось скрыться и уйти в такое глубокое подполье, что вычислить их было невозможно. После ослепления Белой Волчицы многое скрылось и от глаз верных служительниц. — Для возвращения нашей госпоже зрения будет послана в мир великая душа, — рассказывала Свумара-Бабушка. — Но и те, неверные, не дремлют. Они не хотят этого допустить. Поэтому за этой великой душой начнётся охота, большая охота! Выживет ли она, сумеет ли исполнить своё предназначение — этого не ведаю даже я, знающая многое. Да помогут мне высшие силы дожить до этого дня! Члены стаи слушали всё это, как сказки далёкого, неведомого мира, но совсем не сказочной будет охота за душой, о которой говорила Свумара. Скрывшиеся в подполье последовательницы тёмного владыки передадут знания и убеждения немногочисленным преемницам, а уже те сделают своё чёрное дело. Они тайно подсыплют зелье Властительнице Брендгильд, чтобы отравить дитя во чреве матери, и мозг его будет повреждён, но душа уже не сможет уйти назад, крепко связанная с этим телом. На свет появится Дамрад, чей жизненный путь докажет: любовь нельзя убить никакими проклятыми зельями. Мрачные века лежали в будущем перед Воронецкой землёй. Но после ночи всегда настаёт рассвет, а на рассвете иногда гремят грозы. Война Нави и Яви станет такой грозой, после которой небо расчистится. Мучительный чертог, Озеро потерянных душ, перестанет существовать, а души тех, кто сотворил чёрное дело, ввергнутся в Бездну Бездн, и даже Хранительница девочки с удочкой не сможет туда спуститься для их спасения. Да и зачем? Им там самое место. Но полетим на крыльях страниц будущего к Калинке, потерявшей свою возлюбленную, княгиню Гледу. Некоторое время она продолжала своё целительское служение в родной земле, пока подстрекаемый волхвом князь Истислав не закрыл лечебницу, устроенную в бывших хоромах Гледы, и не запретил ей под страхом смерти любую деятельность в своих владениях. Ему было внушено через призрака матушки, что Калинка, дескать, могла исцелить Гледу, но не стала этого делать, и охваченный горьким гневом Истислав объявил её настоящей убийцей своей родительницы. Невыносимо тяжко ему было нести груз вины в одиночку, а поэтому он ухватился за возможность переложить это бремя на кого-то другого. Калинке стало опасно посещать родную землю: за её голову там назначили огромную награду. А страсть к наживе была одним из самых толстых и сочных ростков среди тёмных всходов на «удобренной» чёрной заразой почве. Что же оставалось Калинке? Она переселилась в Белые горы и некоторое время жила вместе с Огнемирой и Косаной, ища для себя поле деятельности. Сперва она занималась садовой волшбой, но её душа всё же лежала к целительству, и она выбрала своей стезёй родовспоможение. Однако чтобы стать полноценной повитухой, получив покровительство Милы и развив полную силу в этой области, ей нужно было самой родить хотя бы одно дитя. Но от кого? Выжжено было сердце Калинки, разбито утратой, и она не представляла рядом с собой больше никого. Красота её не увядала, питаясь немалым зарядом колдовской силы от её наставника, князя Ворона, и она даже спустя более чем три десятка лет выглядела юной девушкой. Но к чему красота, если сердце в груди едва тлело? На одном из приёмов у княгини Драгославы к ней подошла седовласая Старшая Сестра Брячислава, которая уже давно вдовствовала. Она обратила внимание на прекрасную целительницу ещё в полевой лечебнице, когда та помогала раненым в битве у рубежа Белых гор, но сердце девушки было занято, и Брячислава отошла в тень. Сейчас она, снова увидев Калинку, решилась предложить ей стать её супругой. Поначалу Калинка не восприняла это всерьёз, не хотела даже рассматривать такую возможность. Слишком тяжёлым покровом легло ей на сердце её собственное вдовство, душа просто отторгала любую мысль о новом союзе. Брячислава не давила, не настаивала, лишь мягко попросила: — Калинушка, милая, ты только совсем наотрез не отказывайся. Сгоряча ответ не давай, не спеши. Подумай, а я подожду, сколько нужно. Разговор этот происходил в княжеском саду, облачённом в душистый наряд весеннего цветения. Калинка вышла подышать свежим воздухом, и женщина-кошка воспользовалась этим для уединённой встречи. Серебряные кудри, выбиваясь из-под украшенной самоцветами шапки, падали на её ещё вполне сильные и крепкие плечи, солнце играло на прядях морозными блёстками, но в светло-голубых глазах сиял тёплый мудрый свет, от которого сердце Калинки согревалось, будто сильное и ласковое крыло обнимало и укрывало его от холодного, жестокого ветра и дождя. Брячислава знала Гледу, доводилось им вместе сражаться, когда брали стольный город земли Воронецкой и разбивали остатки войска Орельца. Она и не мечтала занять в сердце Калинки место княгини, хотела лишь согреть её своим теплом настолько, насколько та сочтёт это приемлемым. Всё лето Калинка провела в садовых заботах. Просили её руки хоть какой-то колдовской работы, и она всю свою нерастраченную силу изливала на сад и огород Косаны с Огнемирой (Косана потом говорила, что в этот год урожаем их просто завалило, девать было некуда). Замкнувшееся в своей скорби сердце не хотело думать о предложении Брячиславы, и Калинке казалось, что она выбросила этот разговор из головы и всё для себя решила, но незаметно для неё самой в душе шла какая-то незримая работа. В каждодневных хлопотах она не замечала, как внутри что-то сдвигалось, менялось местами, переворачивалось, созревало. А осенью, вслушиваясь в прозрачную грусть воздуха и ловя мимолётную ласку падающих листьев, Калинка выпустила из груди тихую песню — просто так, ни для кого. Может, в дальние края вместе с птицами песня просилась, а может, звала с собой. Глядя на седые струи водопада, отчего-то вспоминала Калинка такие же серебристые пряди, и в тот же миг сердца опять коснулось светлое крыло. Может, не выгорело сердце, и шевелилось в груди что-то дышащее и тянущееся к жизни? Вот ведь странность: кругом звенела песнь осеннего увядания, а ей о жизни думалось... А может, рано её душа закуталась в седую дымку жизненного заката, может, ещё не остыла кровь и течёт в жилах весенний свет? Её голос дрогнул и стих: издали ей кто-то отвечал. Гулким, тревожащим звуком боевого рога ответная песня ворвалась в скорбную тишину сердца и пробудила его. Помолчав, Калинка снова запела, и опять кто-то вдалеке вторил ей, подхватывал песню, точно надёжная, сильная рука. Ноги зашуршали по листьям, всё быстрее и чаще становились шаги, взволнованно дышала грудь, а руки скользили по шершавым стволам... Слишком спешила она, и подвернулась нога — Калинка упала на колени. — Кто ты? — позвала она в осеннее пространство леса. — Я, моя горлинка, — ответил мягкий голос. Осеннее солнце серебрилось на седых прядях и мерцало жемчужным узором на плечах Брячиславы. Сильные руки подняли Калинку, а глаза окутали весенним теплом среди осени. И она вдруг поняла, что не бездействовало сердце, а всё это время думало, готовилось, созревало. Её рука в тихом «да» легла в руку женщины-кошки. Осень и зиму она провела в доме своей избранницы, и это было очень плодотворное для души и сердца время. Многое нужно было осознать, принять заново, а кое-что пересмотреть. Заснеженный сад заснул, но не угасало пламя в печи, и в его свете Калинка читала глаза избранницы, как книгу. Много глав в ней шелестело страницами, большая жизнь стояла за плечами, но Брячислава ещё не устала, ещё сияло в сердце тепло, которое хотелось кому-то подарить. Выросли дочери и сами стали родительницами, а старшие даже внучками и правнучками обзавелись, но место лады опустело. В зимний День поминовения пришла Калинка на могилу Гледы в Тихой Роще. Давно она на ней не была, с самых похорон: слишком больно, вот и не могла себя заставить прийти. Теперь холмик сплошь покрывали цветы, которые покачивали ландышево-белыми головками и то ли шептали, то ли звенели... Опустившись на колени, Калинка окунула в прохладное белое облачко окроплённое слезами лицо, и лепестки целовали их щекотной лаской. — Правильно ли я поступаю? А перед глазами вставал тот осенний день и две соединённых руки, и слово «да» щекотало сердце своим эхом. Может, это и был ответ? Поднимаясь, она пошатнулась, и её поддержали, обняли руки Брячиславы. Она прильнула к её груди, и несколько слезинок беззвучно упали на грудь женщины-кошки. Три месяца осени, три месяца зимы — предисловие новой книги было написано. А когда в золотом венце из солнечного света вернулась Лалада, Калинка в жемчужном очелье и покрывале невесты преклонила колени на священном источнике, а её руку сжимали и грели пальцы Брячиславы. Когда они шли по тропинке от источника, ладонь Калинки лежала на животе, в котором уже месяц тому назад зародилась крошечная жизнь. Началась первая глава. А что же наставник Калинки, князь Ворон? Какова дальнейшая судьба его колдовского дара? Если мы заглянем в будущее и вспомним (каков парадокс, а?! — ретроспекция в проспекции, которая возможна только благодаря нелинейному порядку наших повествований), перед нами всплывёт образ бабушки Чернавы, а затем и Берёзки — самой яркой преемницы колдовского наследия князя-затворника. Им ещё только предстояло родиться, но уже сейчас просматривалось трагическое свойство дара, который получали все, кто учился у хозяина лесного чертога. Как и он сам, они проходили через горькие потери. У Чернавы это был возлюбленный, у Берёзки — муж Первуша, исторгнувшееся прежде срока дитя и княжна Светолика. Калинка тоже испытала боль утраты. Может, эта боль была вплетена незримой горькой ниточкой в саму ткань дара? Наверно, даже сам уставший от потерь князь-кудесник не сможет дать точный ответ. Но что-то в этом определённо есть — некая роковая закономерность.*
Может, ещё пошуршать страницами будущего? Кого же мы ещё не смотрели, в чью судьбу нам заглянуть, но так, чтоб не вздыхать печально? Что ж, страницы услужливо переносят нас к зелёному и уединённому, заросшему кувшинками пруду среди большого княжеского сада. Там слышится скрипучая жабья песня и бродит бледный, печальный княжич Джержислав. Почему же Славек печален? Ведь он, кажется, счастливо сочетался браком с преКВАсной княжной КВАсаной, всё должно было сложиться замечательно. Так почему же он вглядывается в болотистую зелень пруда и ревниво хмурится? Дело в том, что двойник княжны, созданный князем Вороном, оказался, мягко говоря, с весьма ограниченным сроком службы. Как только пробила полночь, княжна превратилась в тыкву... Кхм, просим прощения, это из другой сказки. Так вот, спустя некоторое не очень продолжительное время очаровательная княжна превратилась в жабу. Самую обычную, упитанную, пупырчатую и прожорливую. Она не захотела жить во дворце и ушла. Сначала на пруд, а потом и от мужа. Вскоре её можно было наблюдать с ещё более упитанной жабой мужского пола. Славек рвал свои и без того редеющие на макушке волосы и рыдал, жалуясь папочке: — Батюшка, она ушла от меня! Видел бы ты, на кого она меня променяла! У него такая отвратительная, самодовольная рожа! — Кхм, кхм, — откашлялся Стжежимир. — Так ведь, сынок, оно же... естественно. Жабы живут с жабами, а люди с людьми. Так и должно быть. Но если строго разобраться, это, конечно, был непорядок. Получалось, что Орелец надул их, подсунув вместо своей дочери непонятно кого... или непонятно что. Но жалобы на некачественную невесту предъявлять было уже некому, Орелец пал в той роковой битве, которую Стжежимир предпочёл благоразумно и весьма своевременно покинуть. И теперь князь ляшевитов, живёхонький и здоровёхонький, благополучно ел тушёную капусту с мясом и смаковал дорогое привозное вино, а его покойный сват... Стжежимир вспомнил отрубленную голову и передёрнулся. Но сынок был безутешен. Его сбежавшая жена вскоре ещё и жабят вывела со своим новым супругом, и нужно было что-то делать, чтобы княжич совсем не извёлся. Стали искать ему новую невесту, но опять началась старая история с его придирчивостью. Второй такой безупречной во всех отношениях особы, как Косана, не существовало на свете, а другой Славек не желал. И тогда пошли на хитрость: подыскали вполне обычную девушку из побочной княжеской ветви и научили её тем же манерам, что были у Косаны. Она квакала, передвигалась на четвереньках и играла в догонялки, вот только кушать в таких же количествах и не толстеть у неё не получалось. Ну, ничего, в целом вышло неплохо — вполне похоже. Привезли девушку на смотрины. Славеку она как будто понравилась, и вскоре сыграли свадьбу. Но время от времени княжича можно было увидеть прогуливающимся у пруда и высматривающим кого-то на листьях кувшинки. Впрочем, заслышав скрипучий зов новой супруги, он семенил к ней... Но через плечо нет-нет да и оглядывался. Вот и угомонились шелестящие страницы, закончилось повествование, но жизнь, конечно, продолжалась... Так, погодите, а толстый парень с пряниками? Его-то мы и забыли. Так уж и быть, снова ненадолго приоткрываются страницы и показывают нам, что любитель пряников женился на девушке, которая пекла любимые блины князя Орельца. Да, та самая, вместо которой Роинге выбрала Веснянку для принесения в жертву, дабы остановить снежную бурю. После свадьбы парень вместо пряников полюбил блины, хотя иногда ночами всё ещё можно было увидеть под лестницей бесформенное чавкающее существо. Парень изменял блинам с пряниками тайком от супруги, чтоб не обиделась. А то ведь сковородка — страшное оружие в руках рассерженной женщины! Ну что ж, на сей раз уже окончательно закроем страницы. Смолкает их шелест, но Белые горы остаются в сердце навеки. 13 января — 2 апреля 2023 г
