Дочери Лалады. Дочь Огуни. Дорогой правды

            Гледе пришлось брать не только княжеский дворец, но и сам стольный город. Уходя в поход на Белые горы, совсем беззащитной столицу Орелец не хотел оставлять, и её обороняли два полка — городовой и княжеский, общей численностью около тысячи шестисот воинов. Лишь княжеский полк состоял из служилых людей, дружинников, а городовой был набран из обычных жителей, прошедших краткое обучение воинскому делу.             Драгослава дала Гледе двенадцать сотен кошек-ратниц, возглавляемых двумя Старшими Сёстрами — военачальницами. Они очутились близ города в мгновение ока, переместившись через проходы; ещё не вернулось разбитое войско, не знали в столице о гибели князя. К стреле была привязана грамота, в которой сообщалось о том, что Орелец убит в битве на рубеже Белых гор, что возвращающиеся остатки его воинства везут домой его тело. В этой грамоте княгиня Гледа обращалась к жителям с призывом мирно впустить её в город и позволить стать правительницей при малолетнем сыне, как предписывалось законами. Она подчёркивала, что не хочет кровопролития, но предупреждала, что располагает достаточной военной силой, дабы вторгнуться в город, ежели её не пустят по-хорошему.             Стрела с грамотой пронзительно вылетела из мощного белогорского лука. Послание Гледы приняли и понесли воеводе княжеского полка. Единолично принимать решение он не мог, поэтому вскоре ударил вечевой колокол.             — Совещаться хотят, — сказала Гледа, услышав тревожный, призывный звон. — Это надолго, прикажи шатры ставить, любезная сестрица Брячислава.             Седовласая Старшая Сестра кивнула. Они успели развернуть ставку и пообедать, когда из городских ворот показался конный вооружённый отряд. Видно было, как к стреле привязывают грамоту, как лучник целится; видно, дальнобойности их лукам не хватало, чтобы пустить стрелу, не выезжая из города. Однако приближаться и вступать в устные переговоры отряд не собирался. Боялись?             Стрела впилась в землю. Послание принесли Гледе, она развернула его и прочла. Это было постановление вечевого собрания, в котором говорилось, что княгиню впустят, но только одну и без оружия. Лишь на таких условиях переговоры состоятся.             — Не советую соглашаться, — сказала Брячислава. — Это может быть ловушкой.             — Вот и я так же думаю, — проговорила Гледа.             Она составила новое обращение, в котором требовала впустить её вместе с сопровождающими её белогорскими полками. Она объясняла, что они обеспечивают её безопасность и не причинят горожанам зла, если те сами не станут нападать. Обращение снова вылетело со стрелой.             Её послание приняли и увезли в город. Уже темнело и холодало, кошки-воительницы грелись у костров, потягивая глоточками отвар яснень-травы для защиты от чёрной заразы, а ответ всё не приходил. Видно, совещание шло непростое и напряжённое. В лагере никто не спал, все пребывали в боевой готовности и ждали приказа.             Наконец глубокой ночью из города опять показался отряд: ехали конники, освещая себе дорогу зажжёнными светочами. Вновь пропела стрела, и вскоре Гледа уже читала ответ, составленный без особых любезностей.                          «Ежели и впрямь сама княгиня Гледа под нашими стенами стоит, пусть докажет, что она истинно есть супруга князя Орельца и мать княжича Истислава. Словам верить не можем, пусть или подтвердит истинность свою, или уходит. А на силу, о которой говорит она, у нас тоже сила кое-какая найдётся».                          Гледа отправила ответ:                          «Пусть те, кто знают в лицо княгиню Гледу, одни и без оружия выйдут из города и придут к нам. Пусть без опасения явятся в нашу ставку и опознают княгиню. Невредимыми отпустить обещаем».                          Её послание снова приняли, осталось ждать либо очередного ответа, либо указанных лиц для опознания. Сделав глоток отвара из фляжки и двинув серебристой бровью, Брячислава хмыкнула:             — Как пить дать, не придут, побоятся.             Гледа молча сверлила мерцающими глазами мрак, скрестив руки на груди и расставив ноги. Её поза не предвещала защитникам города ничего хорошего, если они поведут себя упрямо или коварно. На её стороне был закон, по которому ей предписывалось править княжеством до достижения сыном положенного возраста, но иногда на соблюдении законов приходилось настаивать с применением силы. Ежели по-честному, не хотелось ей лить кровь, всё же надеялась она на благоразумие жителей, но морок Роинге, опутавший и пропитавший их умы, мог ещё не совсем рассеяться после гибели чародейки. Ещё действовала часть капищ, делали своё недоброе дело верные Роинге волхвы. В непростых условиях приходилось Гледе добиваться исполнения закона, но особого выбора не было — иного, более удобного времени могло и не представиться. К столице приближалось разбитое войско Орельца, а это пусть и поредевшая, но всё же сила. Следовало до их возвращения закрепиться в городе.             Утро мало чем отличалось от ночи. Мороз ударил такой крепкий, что ресницы седели от инея, покрылась серебристой куржевиной и жухлая осенняя трава. Опять показался из города отряд, снова пустили стрелу, и Гледа прочла жёсткий ответ:                          «Условия той, что называет себя княгиней Гледой, не приемлем, никого из города на встречу с ней не выпустим. Пусть либо сама к нам идёт одна и без оружия, либо уходит восвояси. С самозванками переговоров не ведём».                          — Дымом яснень-травы окурить бы город — может, и прочистились бы их мозги от морока, — проговорила Гледа, сквозь невесёлый задумчивый прищур глядя на крепостные башни.             — Мало травушки осталось, исчерпали мы запасы на битву с Орельцом близ рубежа, — с сожалением качая головой, ответила Брячислава. — Чтоб целый город окурить, уж очень много её надобно. Мы и так из остатков снадобье сварили, чтоб с тобой идти, княгиня. А свежей сейчас не добудешь... Хотя мысль-то сама хорошая: великой силой яснень-трава обладает. Оттого и зовётся так, что мрак прогоняет и ясность возвращает.             — Жаль, — проронила Гледа. — Ну, значит, коли по-хорошему не выйдет, придётся по-плохому. Хоть и не хотелось бы мне этого. Свой народ всё же...             Впрочем, не сокрушалась бы так княгиня о том, что своих бить придётся, если бы узнала, что никаких переговоров по-доброму с ней изначально никто вести и не собирался. На вече волхв Чухома зажёг снадобья, оставшиеся от Роинге, и дымом собрание одурманил, после чего, вскочив на деревянный помост для произнесения речей, громко вопил, что, дескать, не княгиня это, а самозванка-белогорянка, а значит, враг земли Воронецкой, и следует её убить, а не разговоры с нею вести. Орал волхв, бородой тряс и слюной брызгал, а народ от дыма колдовского покашливал да речи его крикливые слушал. Даже воеводы уши развесили, дыма того надышавшись. И согласилось вече на том, чтобы заманить «лже-Гледу» в город и расправиться с ней всей толпой. Ежели строго рассудить, всё это сотворить люди решили под воздействием дурмана, а будучи трезвыми, может, и не стали бы о таком даже думать... И как их винить, как осуждать? Вроде и виноваты, а вроде и нет. Не по своей воле дымом дышали, не им и замысел кровавый принадлежал, они его только подхватили, поддавшись внушению волхва.             А Чухома, почуяв власть свою над народом, вошёл во вкус, понравилось ему, когда даже мужи княжеские да большие начальники его слушают и по его слову поступают. Ах, каким сладким ядом растекалась жажда власти по его жилам! Как ослепляла, одурманивала его самого пуще всяких снадобий! Когда-то потешались люди над ним, с крыши княжеского дворца снимая после приступа вороньего недуга, а сейчас не до смеха им стало, он над ними верховодил и свою волю им в головы вкладывал, а они ему в рот смотрели и за мудреца почитали. Он был над ними безраздельным владыкой, и пьянила его власть, как зелье, на крови замешанное.             — Убить её, убить проклятую! — орал он.             — Убить, убить, убить! — подхватила толпа.             А Брячислава повторила Гледе:             — Не ходи к ним, княгиня. Худое они задумали, погубят тебя!             — Легковерие моё в юных годах осталось, — поморщилась та. — Увы, с теми, кто мороком чародейки Роинге одурманен, бесполезно по-людски разговаривать, не внемлют они ни голосу разума, ни зову сердца, а думают и делают только то, что чёрная зараза в них пробуждает. А пробуждает она всё самое дурное.             На этом обмен посланиями она прекратила, велев готовиться к взятию города. Крепостные стены для кошек-воительниц не представляли большого препятствия, поскольку внутри детинца (укреплённая часть города, цитадель — прим. авт.) они могли очутиться с помощью проходов. Зверств чинить, убивая мирное население, никто не собирался, сражаться предполагалось только с теми, кто с оружием в руках в схватку вступит.             В мгновение ока очутились два белогорских полка внутри городских укреплений. Основной сложностью во взятии крепостей являлось именно преодоление стен, а дочери Лалады их миновали, словно тех и не существовало. Ожесточённая, кровопролитная битва завязалась внутри; отчаянно сражались люди, но совсем скоро боевое превосходство женщин-кошек стало очевидным. Ещё и часа не прошло, а половина княжеского полка уже полегла замертво, вторая половина сдалась, в то время как городской полк был перебит на три четверти. Воевод пленили и посадили под стражу.             Защитники княжеского дворца тоже недолго продержались под натиском белогорских ратниц. Чухома попытался запереться в подвале с оборотнями — воспитанниками Роинге, надеясь на их защиту, но те, чуя скорую погибель, разорвали старца в клочья и вырвались из своего убежища. Первому же из выскочивших псов, Однухе, который когда-то был послан чародейкой для убийства Гледы, снесла голову сама княгиня, остальные напоролись на копья женщин-кошек.             Гледа вошла в покои, когда-то принадлежавшие ей, подобрала валявшуюся на полу рубашку и вытерла ею свой окровавленный меч. Вложив его в ножны, она позвала:             — Эй, девушки! Чего попрятались? Ваша настоящая госпожа вернулась! Чародейку Роинге забудьте, нет её больше. Выходите, не бойтесь! Это я, княгиня Гледа!             Обитательницы покоев осторожно, с опаской начали выбираться из своих укрытий, в которые они забились с началом штурма дворца. Чулан был ими набит, как бочка сельдью, а кому там места не хватило, те попрятались в опочивальне под спальным ложем, также укрылись под столами с длинными скатертями, даже в сундуки забрались. Видя, что на неё посматривают со страхом, Гледа усмехнулась:             — Да я это, я. Коли доспехи сняла бы да платье женское надела — признали бы?             Многих девушек она помнила по именам; подходя к каждой, она называла их. После вселения в покои чародейки немало их разбежалось, пришлось набрать новеньких, но кое-кто из старого состава остался.             — Всё, мои хорошие, бояться уже нечего, — мягко, ласково успокаивала Гледа. — Кончилась власть Роинге, не вернётся она более никогда, нет её в живых! Но и князя тоже нет, сложил он голову в битве на рубеже Белых гор, на свою погибель отправился он в этот поход... Отныне я здесь хозяйка. Я и больше никто! Никто вас не обидит, никто не тронет!             Успокоив девушек, она устремилась на поиски своего сына. Его по распоряжению Роинге отселили подальше, чтоб младенец не беспокоил её своим громким голосом, и Гледа с трудом отыскала детскую. Няньки грудью встали на защиту Истислава, и в княгиню полетели подушки, посуда, прочая утварь...             — Да угомонитесь, бабоньки! — уворачиваясь от летящих в неё предметов, смеялась та. — Не признали свою госпожу? Не враг я, не убийца, я матушка Истислава! Успокойтесь и отдайте мне моё дитя!             Няньки обомлели, а Гледа наконец добралась до мальчика, который неузнаваемо вырос за миновавший год. Конечно, и речи пока не шло о том, чтобы он её узнал — когда она взяла его на руки и прижала к себе, Истислав испугался и заплакал. Не мог он помнить матушку, лишившись её так надолго.             — Ничего, дитятко моё, привыкнешь, признаешь, — ласково приговаривала Гледа, покрывая поцелуями его мокрое от слёз щекастое личико. — Я матушка твоя, Истислав! Прости, что так долго меня с тобой не было... Теперь уж я тебя больше никогда не покину!             Когда в городе был наведён порядок, Гледа велела установить на главной площади несколько огромных котлов и бочек, которые женщины-кошки наполнили водой из Тиши. Снова забил вечевой колокол, и народ начал понемногу подтягиваться — сперва неохотно и далеко не весь, но кошки-ратницы ходили по улицам и объявляли, что законная княгиня Гледа вернулась и просит свой люд ничего не бояться и выйти к ней.             Доспехов Гледа пока не снимала — на всякий случай. Стоя на деревянном помосте с сыном на руках, она воззвала к людям:             — Народ стольного града! Я — княгиня Гледа! Хотела я войти к себе домой миром, но из-за вашего сопротивления пришлось делать это силой. Вашей вины в том нет, вас одурманило колдовское зелье советницы князя Орельца, чародейки Роинге. Это оно посеяло в вас самые дурные и злые семена, но больше сеять их некому — чародейка сражена. Князь Орелец, также одурманенный и подстрекаемый ею, выступил в поход против Белых гор, где и нашёл свою погибель. Белые горы — не враг Воронецкой земли и никогда им не были. Всё зло исходило от внутреннего врага, от проклятой чародейки, которая поселилась на нашей земле и испоганила её так, что чистить теперь долго придётся... В том числе и души ваши, сердца и головы придётся очищать от морока колдовского, от семян недобрых, от заразы чёрной! В этих котлах — вода из Тиши, подземной реки, что течёт в Белых горах и содержит силу Лалады. Она обладает великой и доброй силой! Бояться её не следует, она несёт только благо, исцеление и очищение.             Самым первым действие водицы испытал на себе княжич Истислав, которому Гледа дала несколько глотков. Сперва малыш закашлялся, у него обильно пошла из горла чёрная слизь, но постепенно он успокоился, перестал кашлять и плакать, а под конец даже улыбнулся. Затем водой напоили нескольких девушек из покоев княгини, и с ними произошло то же самое. Все остались живы и здоровы. Потом из толпы вышли несколько добровольцев, согласившихся отведать водицы, а когда и у них прошло очищение, один из них воскликнул:             — Люди добрые! Как на душе-то полегчало! И с глаз будто пелена тёмная упала... правду говорит госпожа: в мороке мы с вами жили, одурманенные, околдованные!             Конечно, далеко не все сразу решились пройти очищение. Кто-то упорствовал, плевался и проклинал «захватчицу», называл её врагом и самозванкой, но таким упрямцам Гледа отвечала спокойно:             — Ничего, скоро и у вас пелена с глаз упадёт. Не сегодня, так завтра.             А один мужичок, явившийся на площадь под хмельком (очевидно, принял для храбрости), бултыхнулся в котёл с очистительной водой и искупался с головы до ног.             — Ох, люди, хорошо-то как! — вскричал он, растирая волосатую грудь ладонями.             А уже совсем скоро его, совершенно трезвого и смущённого, вытащили из котла под руки женщины-кошки. Купание оказало на него удивительное воздействие, в чём он не замедлил во всеуслышание признаться:             — Вот так водичка! Я три кружки пятилетнего мёда в себя всадил, а окунулся — и хмеля ни в одном глазу! Чудеса! — И, поглядев на Гледу укоризненно, покачал головой: — Это получается, госпожа, что я только добро зря переводил. Пил, старался, хмелем наливался, а водичка — щёлк! Хмель-то с меня и стряхнула!             Его слова были встречены всеобщим смехом. А где смех, там сходит на нет напряжение и страх, и люди смелее потянулись за водой. Особенно всех заинтересовало протрезвляющее действие, и многие захотели проверить его на собственной шкуре. Гледа велела выкатить из княжеского погреба бочки с хмельным мёдом десятилетней выдержки и наливать всякому желающему. После того как напиток ударял в голову и ноги, «естествоиспытатель» выпивал небольшую чарку воды... И с ошеломлённым лицом сообщал любопытствующим:             — Трезвёхонек!             За этим развлечением потянулось множество народа. Ведь это же так увлекательно и захватывающе: только что был пьян в стельку, а тут бац — и как огурчик! Изведать на себе удивительные ощущения хотелось снова и снова, ведь с таким проясняющим голову средством можно было «принять на грудь» целый бочонок мёда. А Гледе это было только на руку: из устрашающего испытания очищение водой из Тиши превратилось в веселье. Да ещё и с угощением на дармовщинку. Неудивительно, что люд потянулся к котлам гораздо охотнее, и кошки-воительницы еле успевали наполнять их снова и снова.             А тот мужичок, с которого всё и началось совершенно стихийным образом, приполз на четвереньках и заплетающимся языком потребовал:             — А ну... окунайте меня снова! Я шесть... шесть кружек выпил!             — Как в тебя, мил человек, поместилось-то столько, — посмеивались кошки, под руки поднимая его.             Купать его не стали, дали выпить чарку воды. Через пару мгновений его окосевшая, добрая и довольная хмельная рожа стала серьёзным, хмурым и трезвым лицом. Прислушавшись к своим ощущениям, мужик махнул рукой:             — Да ну! Хренотень какая-то... Считай, вдвое больше добра зря перевёл! Идите вы в пень с вашей водицей...             Его выводы прозвучали под громогласный и местами не совсем трезвый хохот. Брячислава, стоявшая на помосте рядом с Гледой, с усмешкой проговорила:             — Что ж, княгиня, кажется, мы подобрали ключик к замочку...             Уже на следующий день всё население столицы признавало неоспоримое и законное право Гледы на княжение при её малолетнем сыне. Пользуясь проходами, княгиня в течение одного дня побывала у трёх удельных князей, которые яростнее всего восставали против Орельца; с двумя из них ей удалось заключить союз, а третий колебался и пока не мог решить, на чьей стороне выступать. А может, и не выступать вовсе, отсидеться в стороне... Его Гледа про себя сочла ненадёжным и не рассчитывала на него. Прочие же два пообещали помочь княгине войсками — разумеется, взамен на ответные услуги и сотрудничество со стороны Гледы: к примеру, такую же военную помощь и защиту в случае распрей с соседями или нападения иноземного врага. Договоры были составлены в письменном виде.             Необычный внешний вид Гледы князей-союзников не особенно смутил. Точнее, сперва они были озадачены, но в ходе бесед с нею поддались её своеобразному обаянию. От неё исходила незаурядная сила, которая пробирала мурашками по коже, но вместе с тем вызывала и уважение, а то и восхищение. Княгиня производила впечатление энергичной и решительной, а также весьма мудрой государственной деятельницы, вести дела с которой представлялось выгодным и полезным. Она была яркой, притягательной, отважной, несгибаемо-смелой, уверенной, и всё это не могло не увлекать. В откровенном разговоре на тему новой веры, которую силой насаждал Орелец, князья с Гледой также пришли к взаимопониманию. Им не нравилось всё это, а Гледа намеревалась запретить деятельность новых капищ и отправление тёмных колдовских обрядов.             Между тем войска Гледе требовались прямо сейчас, поскольку остатки рати Орельца приближались. Конечно, они прибудут измотанными долгим переходом, да и боевой дух воинов после сокрушительного поражения и гибели князя сильно упал, но, тем не менее, они всё ещё представляли собой довольно значительную силу. После всех потерь и бегства Стжежимира к столице должно было подойти не более тридцати пяти тысяч воинов. Союзники могли предоставить Гледе в совокупности около пяти тысяч; могли бы и больше, но время поджимало, и более крупные силы набрать и подвести к стольному городу за этот срок не удавалось. Среди кошек-воительниц после взятия столицы и княжеского дворца потерь не было, поэтому их осталось по-прежнему тысяча двести, но по своим боевым качествам они стоили двенадцатитысячного войска. Прикинув так и эдак, Гледа с кошками-военачальницами решили, что этого маловато, а потому княгиня снова обратилась к Драгославе за дополнительной помощью. Белогорская правительница не отказала, и к Гледе присоединились ещё два полка общей численностью в пять тысяч кошек-ратниц. В пересчёте на человеческую силу это равнялось пятидесятитысячному войску. Запасы отвара яснень-травы в Белых горах сильно истощились после битвы, и пополнение снабдили им довольно скупо, зато щедро обеспечили водой из Тиши. Она тоже неплохо работала против чёрной заразы, хотя с яснень-травой, конечно, не могло сравниться ничто.             Впрочем, Гледа придумала выход. Как показал опыт, запах колдовских растений, запас семян которых у неё был ещё весьма велик, обладал сходным с яснень-травой действием, хотя и не таким мощным. Но в стеснённых обстоятельствах не стоило пренебрегать никакими полезными средствами, поэтому княгиня намеревалась применить растения и здесь. Семенам не требовалось ни тепло, ни вода, и сеять их можно было в любое время года, хоть в лютый мороз.             Впрочем, оценка численности остатков Орельцовой рати в тридцать пять тысяч воинов оказалась несколько завышенной. Переход от Белых гор домой дался войску тяжело: в дороге среди воинов начался разгул хворей, которым способствовала холодная погода и нелёгкие походные условия. В итоге живыми до столицы добрались только двадцать пять тысяч ратников. Живыми — да, но вот здоровыми ли? И боеспособными ли?             Объединённые силы Гледы и её союзников дали потрёпанному и ослабленному войску Орельца бой в восьми вёрстах от столицы. Можно было, конечно, и раньше на них напасть, но тяготы перехода, холод и болезни в рядах противника играли на руку Гледе, поэтому они и не спешили, чтоб Орельцова рать ещё больше ослабела. Началась битва с внезапного и мощного обстрела из белогорских луков, затем кошки-воительницы ударили с двух сторон, сжимая противника, как в клещах; Гледа с князьями-союзниками вступила в бой с третьей стороны. Попав в готовый вот-вот сомкнуться мешок, войско Орельца попыталось выйти через его узкое горло, но путь им преграждала река. Часть воинов ринулась спасаться через неё, но препятствие оказалось непреодолимым, многие тонули в ледяной воде и гибли под стрелами.             Вымотанные тягостной обратной дорогой воины Орельца уже не могли сражаться в полную силу. Кроме того, многие из них недомогали, охваченные первыми проявлениями хвори, поэтому бой получился не особенно долгим. Пятнадцать тысяч полегло на поле битвы, остальные сдались.             Чтобы не нести заразу домой, больных и раненых лечили на месте, разбив шатровый лагерь. Главными целительными средствами были вода из Тиши и свет Лалады из рук женщин-кошек. Непривычна и непонятна была воинам такая доброта и великодушие.             — Почему вы нас исцеляете? Почему не добиваете? — удивлялись они.             — Потому что мы Лаладу чтим, а не тёмным силам поклоняемся, — отвечали целительницы. — И, в отличие от вас, чёрной заразой не больны.             Из верных сподвижников Орельца, у которых Гледа подозревала заражение мозговым червём, в живых осталось сорок восемь человек. Были среди них и удельные князья, которые отправились вместе с Орельцом в этот поход, и воеводы, и старшие дружинники. Всем им Гледа велела дать по два глотка отвара яснень-травы и обильно напоить водой из Тиши, чтобы посмотреть, что произойдёт. У некоторых из носа вышли такие же мерзкие выползни, как у Орельца, но для них самих это закончилось плачевно: они не могли выжить с теми остатками мозгов, которые сохранились в их черепных коробках, после того как их покинул червь. Эта тварь брала на себя основное управление их телом, да и за разум тоже отвечала, а без неё они оказывались нежизнеспособны. Это подтвердило догадку Гледы о том, что Орелец был, увы, безнадёжен.             Некоторые, впрочем, выживали, но разум частично или полностью утрачивали. Это зависело от того, насколько сильно червь успел повредить их мозг. Видимо, у них заражение произошло позже, чем у Орельца. Пока неясно было, подсаживала ли каждому из них Роинге эту тварь сама, вручную, или черви в заражённом человеке размножались сами, выделяя наружу какие-то яйца или споры, которые могли подцепить окружающие... Второе, конечно, вызывало большие опасения и беспокойство, ведь это означало то, что люди, возможно, будут продолжать заражаться.             И лишь несколько человек из этих сорока восьми прошли очищение без вреда для себя. Судя по всему, червя у них не было, имело место только временное, но весьма сильное помрачение ума, вызванное воздействием какого-то зелья. У них были обнаружены маленькие драгоценные подвески, которые представляли собой ёмкости для хранения небольшого количества неизвестного зеленовато-серого порошка. Гледа лично допросила этих людей, и те признались, что ёмкости с порошком они получили в подарок от Орельца с заверением, что это — снадобье от всех возможных хворей. Примерно раз в семь или десять дней следовало брать несколько крупинок порошка и класть под язык, а как только снадобье закончится — обратиться к Орельцу за новым. Некоторые уже по несколько раз пополняли свой запас. По их словам, зелье вызывало прилив сил и храбрости, а также желание безоговорочно подчиняться приказам Орельца.             Исцелённые и очистившиеся от наваждения воины переходили на службу к Гледе. Их даже долго убеждать не приходилось, у них случился такой же переворот в сознании, что и у раненых в битве у белогорского рубежа. Могли ли их товарищи, те пятнадцать тысяч, которые полегли во втором побоище, повторить их судьбу? Возможно, они и могли бы пополнить ряды верного княгине войска, если бы сдались, но они выбрали сражаться до конца, а потому, увы, сложили свои головы в бою.             Останки Орельца везли в обозе. Повозка с ними въехала в столицу морозной ночью; огромная куча дров для погребального костра была уже сложена на главной площади, но Гледа хотела дать народу возможность проститься с бывшим правителем: худ ли он был, хорош ли — а всё же князь. Да и не мешало людям убедиться в том, что он действительно мёртв, что Гледа не захватила власть незаконно, поэтому его тело было выставлено на всеобщее обозрение ровно на один день — на той же самой площади, близ кучи дров, приготовленной для погребального обряда.             И вот наконец загудело могучее пламя, обращая в пепел то, что осталось от владыки Воронецкого. Сухими оставались глаза Гледы, стоявшей в первом ряду прощающихся, но в её сердце журавлями пролетали мгновения и картинки жизни — прежней, до Роинге. Навеки улетали дни-журавли, и не суждено было им когда-нибудь возвратиться. Хотя в глубине души Гледа уже давно похоронила и оплакала мужа, сейчас она прощалась с ним окончательно. Она прощалась со всем светлым и хорошим, что у них было, и отпускала глухую боль из своей груди в затянутое холодными тучами небо. Она понимала: не сам Орелец стал таким, его погубила чародейка. Когтистой и клыкастой хищницей пришла она, коварной змеёй вползла и натворила бед, с последствиями которых людям придётся иметь дело ещё не один век.             Вернувшись после погребения во дворец, Гледа поняла, что не сможет жить в когда-то принадлежавших ей покоях, после того как их испоганила своим присутствием Роинге. Они буквально пропитались ею, и даже тщательная уборка и проветривание не смогли избавить дворец от этого тягостного духа. Снадобья, оставшиеся после чародейки, сложили в большую бочку, залили доставленной кошками-воительницами водой из Тиши, тщательно законопатили и похоронили в лесу в каменном гробу: сжигание для их уничтожения не годилось, не следовало больше никому дышать этим коварным дымом. Гледа временно выбрала для своего проживания другие покои и отдала приказ построить для неё отдельные хоромы неподалёку от дворца.             Но больше всего беспокоилась она за маленького Истислава. Ещё несколько раз с перерывами в один-два дня давала ему княгиня воду из Тиши, которой её щедро снабдили женщины-кошки, и из малыша выходила эта проклятая чёрная слизь... Больше не выходило ничего. Червя не было...             Не знала Гледа, что на самом деле он был, просто оставался в виде крошечного зародыша в твёрдой, как камень, оболочке. Если бы всё пошло по тому пути развития, который изначально предполагала Роинге, червь вылупился бы годам к трём: раньше, по её мнению, ему начинать свою деятельность не имело смысла. Воздействие воды из Тиши и отвара яснень-травы не убивало и не изгоняло каменное яйцо, оно затаилось.             Чтобы надёжно обезопасить сына, Гледа решила давать ему воду из Тиши и отвар пожизненно: если в нём и притаилась какая-то тварь, то могучие очистительные средства не дадут ей возможности жить и процветать.             А на месте взрыва огромной жабы образовалась каменная глыба чуть меньшего размера. Где-то в её глубине засел Меч Трёх Богинь, который запирал собою вход в Явь для Неназываемого и перекрывал для него возможность воплощаться в этом мире в каком бы то ни было обличье. Удивительный клинок не погиб, он просто отныне стал неусыпным стражем, преграждающим дорогу повелителю лжи и коварства. Прямое вмешательство в дела Яви для него стало теперь невозможным, хотя чёрная зараза засела в Воронецкой земле крепко. Именно её впоследствии часто путали с хмарью — силой богини Маруши. Поскольку имя Неназываемого не следовало называть и даже это иносказательное прозвание лучше было держать подальше от своих уст и мыслей, то его опять похоронили, что частично послужило причиной путаницы. Тёмный владыка всё-таки сделал своё лживое дело — надолго опорочил и исказил образ своей сестры-богини в умах народов Яви.             И чтобы всё встало на свои места, предстояло прогреметь ужасной войне между Навью и Явью. Кашу, заваренную Роинге, придётся расхлёбывать потомкам.

*

            Подошёл к концу весёлый праздник, на котором чествовали Огнемиру. Всё Кузнечное с волнением ждало её возвращения из чрева Огуни, и когда это наконец случилось, гуляли всем селом. Угощение готовили в каждой семье, каждый внёс свой вклад в застолье, но самым щедрым образом в празднике поучаствовала, конечно, белогорская княгиня. От изысканных яств ломились столы, превосходный хмельной мёд лился рекой, а пляски были такие жаркие, что снег под ногами таял.             Драгослава на праздник явилась не одна, а в сопровождении всех Старших Сестёр. Каждая из княжеских сподвижниц поклонилась Огнемире, а белогорская правительница произнесла:             — Сестрица моя названная! Сегодня все кубки поднимаются в твою честь, и есть за что! Есть за что поклониться тебе, за что тебя прославить. Чудесного оружия, выкованного тобою, не только Белые горы до сих пор не видывали, но и весь белый свет! Победа, одержанная тобой — всем победам победа!             — Меня славишь, а себя обошла, государыня, — с улыбкой ответила дочь Огуни, по случаю празднования облачённая в нарядный белогорский кафтан — чёрный с богатой золотой вышивкой. — Победа эта без тебя не состоялась бы. Ежели бы не тот меткий выстрел, может, и не попал бы меч в цель.             — Да как-то неловко себя хвалить, — засмеялась Драгослава. — Кто его, меч этот, знает... Может, он и без выстрела сработал бы, и не так уж на самом деле велика моя заслуга. Кто ж его теперь разберёт! Впрочем, — двинув бровью и весело мерцая глазами, добавила княгиня, — делить с тобой эту победу — великая честь для меня. И честь быть твоей названной сестрой!             Она протянула Огнемире ладонь, на которой едва заметно проступал шрам от обряда смешения крови. Дочь Огуни с сожалением и смущением взглянула на собственную руку: ведь у неё теперь было новенькое тело, а значит, все шрамы стёрты... Ан нет: на ладони неярко светилась золотистая полоска — как раз на том самом месте, где когда-то был надрез.             — Узы родства, сестрёнка, пальцем не раздавишь, — сказала Драгослава, сияя ласковым взглядом.             Они соединили ладони в крепком пожатии, а над сцепленными руками слились и их уста.             Отгремел, отпел, отплясал праздник, весёлые и хмельные гости разошлись, только княгиня задержалась дольше прочих. Косана совсем ненадолго появилась на гулянье и тут же ушла к новорождённой дочке, которая просила кушать шесть раз днём и два раза ночью. Они с Огнемирой кормили по очереди, поскольку и у Косаны было молоко, но сегодня обязательное присутствие супруги требовалось на празднике в её честь, поэтому она покормила дочку только один раз, утром. Остальные сегодняшние кормления взяла на себя княжна. Драгослава, побыв ещё немного с семьёй Стоиславы, перешла вместе с Огнемирой к ней домой. Старших Сестёр и дружинниц она отпустила.             Косана, убаюкав малышку, вышла к ним и подала мёд-вишняк. Слегка хмельная Огнемира обняла жену за всё ещё полную талию.             — Дочура спит? — спросила она. И, получив кивок в ответ, усадила Косану к себе на колени. — Вот и славно, посиди тогда с нами, горлинка. Соскучилась я по тебе...             — Ага, с самого утра не виделись, — засмеялась княжна, одной рукой обнимая её за шею, а пальцем второй обводя золотые завитки узора на её голове.             А Драгослава, любуясь ими обеими с задумчивой улыбкой, проговорила:             — Какое же всё-таки счастье, что вы снова вместе... Что ты с нами, сестрёнка!             Растроганная Огнемира собиралась ответить ей, как вдруг раздался стук в дверь. Косана поднялась с колен супруги, а княгиня встала со своего места. Она даже через дверь чувствовала присутствие волка-оборотня, но это не заставляло её хмуриться или напрягаться. Сюда могла стучаться только одна-единственная обладательница пронзительных глаз-огоньков, твёрдой и решительной руки, а также самого человеческого из всех волчьих сердец.             — Здравствуй, моя венценосная сестрица, — поклонилась Драгослава, собственноручно отворяя дверь.             — Матушка! — воскликнула Косана.             Гледа, облачённая всё в те же доспехи, переступила порог дома, но не одна. Она обернулась и протянула кому-то руку, и следом за ней из вечернего мрака в дом ступила девушка в собольей шубке, крытой красно-золотой узорчатой камкой, меховой шапочке и серьгах-тройчатках с алыми яхонтами. Чистые, ясные и широко распахнутые, прозрачно-голубые топазы её очей смущённо опустились, встретившись с улыбающимся взглядом белогорской княгини.             — Здравия тебе, государыня Драгослава, — поклонилась Гледа. И устремила на Косану с Огнемирой пронизывающе-волчий, пристальный взгляд, сейчас мерцающий лаской и дружелюбием: — Здравствуй, доченька... Рада и тебя наконец видеть целой и невредимой, Огнемира. Мы все ждали твоего возвращения.             Дочь Огуни поднялась и поклонилась.             — Рада приветствовать тебя, государыня Гледа, — сказала она. — Я наслышана о твоих подвигах на ратном поле. Сегодня мы с государыней Драгославой говорили о том, кто какой вклад внёс в победу, и государыня весьма скромничала, норовя возносить хвалы мне, а себя совсем не упоминать... Но было бы несправедливо обойти вниманием и твой вклад.             — Раз уж речь зашла о вкладах, то и владыку Ворона не стоит забывать, — сказала Гледа. — Я стала лишь исполнительницей, в то время как победоносная колдовская сила принадлежит ему.             В этот миг на её плече возник белый ворон. Птица склонила голову на бок, поблёскивая глазами-бусинками, и Гледа улыбнулась, легонько погладив его по необычному белоснежному оперению.             — А вот и его верный друг, его глаза и уши! — воскликнула Драгослава. И обратилась к птице: — Здравия тебе, владыка Ворон! Знаю, что ты нас видишь и слышишь... Позволь выразить тебе от имени Белых гор великую благодарность за твою помощь! И этот кубок... — Белогорская правительница наполнила сосуд мёдом-вишняком, налив напиток черпаком из общей братины. — Этот кубок я поднимаю за тебя! Поклон тебе и почтение, великий хранитель Воронецкой земли.             В одиночку княгине по такому особому и важному поводу пить не годилось, и Косана принесла кубки для всех присутствующих, в том числе и для девушки, которую Гледа привела с собой и пока не успела представить. Все выпили, и Драгослава добавила, с улыбкой поглядывая на очаровательную гостью:             — И в продолжение разговора о вкладах... Я рада приветствовать здесь и прекрасную Калинку, которая трудилась не покладая своих чудотворных рук, исцеляя раненых в полевой лечебнице. Раз уж владыка Ворон нас слышит, считаю нужным заметить: он всё-таки недооценивает способности своей ученицы. Судя по тому, что мне довелось увидеть собственными глазами, это совсем не «средняя» волшба! Через эти целительные руки прошло множество воинов и воительниц, и все они были поставлены на ноги в кратчайшие сроки.             — Тогда и твоим целительницам, государыня, тоже стоит вознести хвалу, — со смущённой улыбкой ответила Калинка. — Они самоотверженно работали.             — Поскольку целительницы здесь отсутствуют и ответить не могут, за них отвечу я, — засмеялась Драгослава. — Исцеления, которые они творили и творят, совершаются светлой и чудотворной силой нашей богини. Хвала Лаладе!             — Хвала Лаладе, — отозвались все.             — Не следует забывать и о простых воительницах, сражавшихся в тяжких условиях морока, — дополнила Гледа. — А также я хочу поблагодарить тебя, государыня Драгослава, за помощь при восстановлении законной власти в Воронецкой земле. Предстоит ещё немало потрудиться, наводя порядок, но самое главное было сделано при твоём участии, моя венценосная сестра.             — Белым горам выгодно, чтобы в землях соседа царил порядок и благополучие, сестрица Гледа, — ответила Драгослава. — Ибо это способствует всеобщему миру и процветанию.             Когда торжественные речи были сказаны, Косана наконец отвела матушку к колыбельке спящей дочки. Отсвет сияющих узоров на её тельце упал на лицо Гледы, когда та склонилась над малышкой с задумчивой улыбкой.             — Её имя — Победа, — с гордостью сказала Косана.             — Лучшего имени и не придумать, — проговорила Гледа. — Победа жизни над смертью, света над мраком... И победа вашей с Огнемирой любви.             — А эта девушка, Калинка... — Косана понизила голос до шёпота, глядя на матушку вопросительно. — Ты ведь не случайно привела её? Кто она?             — Эта девушка очень дорога мне, — ответила Гледа. — Мы с нею встретились при весьма непростых обстоятельствах... Её хотели принести в жертву, чтобы остановить моровой недуг в одном приграничном городке, а я не допустила этого. Недуг потом остановили яснень-травой, а Калинка осталась со мной. Мы с ней полюбили друг друга. Я надеюсь, ты меня понимаешь, дитя моё, потому как и сама в некотором роде...             Гледа замешкалась, подбирая слова, и Косана закончила за неё со смешком:             — Потому что я и сама люблю не сокола ясного, а соколинку... Да, матушка, мне в последнее время открылось о тебе много нового, но я понимаю и принимаю тебя, родная. Я желаю тебе счастья.             Гледа крепко вжалась губами в её висок и закрыла глаза.             — Благодарю тебя, радость моя. Пусть и ваше с Огнемирой счастье только крепнет день ото дня.             Когда они вернулись в общую горницу, там уже находилась ещё одна гостья, а также участница битвы — матушка Благомила, о чьём вкладе в победу не было сказано вслух, но он всегда неизменно и неоспоримо подразумевался. Взор её ласково сияющих тихорощенским светом глаз обратился на Гледу.             — Здравствуй, государыня, — молвила она с поклоном. — Я — Благомила, милостью Лалады Верховная служительница Её Божественного Света. Я здесь по поручению госпожи нашей Лалады. Исполняя её волю, я принесла тебе её благословение, которого она тебя удостоила за твоё верное служение светлому пути. И, хотя твоему внутреннему зверю покровительствует другая богиня, это ничуть не мешает свету Лалады наполнить твоё чистое и верное сердце.             Верховная Дева соединила ладони чашей, и над ними в воздухе засияло серебристо-хрустальное сердечко.             — Прими сей дар от Лалады, государыня Гледа, — торжественно произнесла она.             — Я счастлива его принять, Верховная матушка, — ответила та и опустилась на колени.             Благомила поднесла сердечко к её груди, и оно нырнуло внутрь. Его хрустальный свет отразился вспышкой в глазах княгини-волчицы, и они из желтоватых стали серебристыми. Возложив ладонь на её голову, Верховная Дева проговорила:             — Благословение Лалады с тобой, государыня. Да укрепится твоё сердце в служении силам света и станет их верным проводником!             Гледа запечатлела по поцелую на её сияющих руках и поднялась на ноги. Драгослава тихо, многозначительно произнесла:             — Это самое справедливое, правильное и прекрасное, что только могло случиться! Могу только поздравить тебя, сестрица Гледа.             А Благомила, тронув Гледу за руку, молвила вполголоса:             — Отойдём в сторонку. Мне нужно сказать тебе кое-что с глазу на глаз.             Они вышли во двор, а после непродолжительной беседы вернулись. Косана сразу устремила на матушку вопросительно-встревоженный взор, но та улыбнулась.             — Всё хорошо, дитя моё.             Она не сочла нужным раскрывать содержание своего разговора с Верховной Девой, и никто не решился на этом настаивать. Благомила между тем пожелала взглянуть на малышку, и Косана отвела её к колыбельке. Верховная Дева с улыбкой тронула своими тонкими пальцами головку ребёнка.             — Поистине чудесное дитя, — тихо проронила она. — Для богинь нет ничего невозможного. Но самое главное чудо, главная созидательная сила — это любовь. Благодаря ей и Победа на свет появилась, и твоя супруга домой вернулась. Именно любовь стала той искоркой, которая держала её сердце живым до погружения в озеро.             Миновал праздник, эта встреча тоже подошла к концу, оставив в сердце Косаны тонкое, пронизывающее, как запах морозной свежести, ощущение счастья. Огнемира уже заснула, озаряя спальню тёплым золотым отсветом своих узоров на теле, а княжна, снова покормив дочку, сидела около неё. Мурлыча под нос песенку и покачивая люльку, она в дремотной истоме путешествовала мыслью и над Белыми горами, окутывая их своей любовью, и над Воронецкой землёй летала, о которой думала не без горечи. Удастся ли матушке навести там порядок? Сколько ещё неспокойных лет предстоит пережить краю, в котором Косана родилась? Получится ли очистить его от чёрной заразы, и если да, то к какому сроку?             Она не знала ответов. Точно знала она только одно: пока в сердце сияет живительная и путеводная звёздочка любви, оно всегда сможет нащупать верную тропинку — дорогу правды.