Фотография на память

— Да, видел у таверны пару часов назад. Неужели ты не знал, что он вернулся? Не знал. Аль-Хайтам не знал, что его сосед уже несколько дней как вернулся в город после своей четырёхмесячной командировки в Фонтейн. Да и не это было важно, волновало другое, почему не пришёл домой? Где ночевал и чем занимался всё это время? И, что интересовало больше всего, почему ничего не сказал? Сайно скрестил руки на груди, приподняв бровь. Они с Тигнари уже давно молча наблюдали за цирком, что происходил между этими двумя, и даже ставили ставки насколько быстро те успокоятся и перестанут будто только для вида продолжать своё полное оскорблений и споров общение. К слову, всего немногим было очевидно: это всё для вида. Не только для окружающих это было словно постановкой в театре, для друг друга в том числе. Сайно и Тигнари слишком долго знали их и их историю, чтобы игнорировать то, как, даже находясь в ссоре, один всегда беспокоился за другого. Сохранял место на мероприятиях, забирал остатки с перекусов в кафе домой, постоянно упоминал в разговоре, даже — особенно — когда другого не было рядом. Они знали, что они знают, что это всё напускное, так сказать. Хайтам тратит буквально пару секунд на раздумья и, еле заметно кивнув, отвечает, — Спасибо, — когда уже развернувшись идёт в противоположном от генерала направлении. — Ох, Архонты, — зачем-то вслух проговаривает Сайно, покидая террасу Академии. «Дома, он, должно быть, уже вернулся домой», — думает секретарь, скорее по-глупому полагаясь на надежду, а не на здравый смысл. Они слегка повздорили незадолго до командировки, наверняка поэтому Кавех так ещё и не явился домой. Он ведь не злится на него, Хайтам с трудом может вспомнить, когда они были действительно злы друг на друга последний раз. Но раз не злится, почему ещё не объявился? Неужели его это настолько задело? Кавеху определённо нужно было подумать об их последнем разговоре, это, скажем, была неотъемлемая часть его характера — постоянная рефлексия, но у него было вполне достаточно времени на это, не так ли? Если он и был зол, Хайтам бы, наверное, даже извинился. Просто чего-то не хватало те четыре месяца, каждый раз, случайно замечая календарь, Аль-Хайтам отсчитывал дни с отъезда, даже как-то сам этого не замечая, и старался пересилить желание написать ему письмо просто из-за своей гордости, но те усилия, которые он тратил на это, были неизмеримо огромными. Не разуваясь залетает в дом, обходя каждую комнату, однако не находит следов присутствия своего сожителя. Всё на местах: кружка Кавеха на столе, к ней Хайтам специально даже не прикасался, она стояла там с самого момента отъезда её хозяина. В шкафу по-прежнему лежали нетронутые вещи архитектора, а на его столе так и валялись художественные принадлежности и, если бы Аль-Хайтам хоть на миллиметр отодвинул что-то, — скандала было бы не избежать. Кавех любил порядок, свой порядок и очень возмущался, когда что-то было иначе. Ну он же знает, как красивее и удобнее, нет нужды вклиниваться в эту идиллию. В любом случае, выходит, что его не было дома. Тогда он всё ещё в таверне. Хайтам спешно выходит из дома, но, выйдя на улицу, старается идти чуть медленней. «Нет, меня совсем не беспокоит, где ты пропадаешь, пока ты не просаживаешь мою мору», — что-то вроде этого он планировал сказать уже совершенно точно пьяному соседу. От одной мысли о скорой встрече с архитектором, с которым по чистой случайности ему довелось жить вместе, внизу живота начинало зарождаться волнение, отдаваясь неприятными ощущениями. Аль-Хайтам, скорее всего, прямо сейчас вновь увидит того, от кого мысли путались, а язык, безусловно, только в редких случаях, ведь у секретаря всегда всё под контролем, заплетался при попытке сказать хоть что-то членораздельное. Он держал это под контролем, ведь, хоть и не признавал этого никогда, любил их эту соревновательность и язвительность. Это держало в тонусе, бодрило лучше кофе по утрам. Неясное бормотание под боком, некомфортный холод от его ухода из кровати и звонкое «Хайтам!», когда Кавех споткнётся обо что-нибудь, что секретарь бросил на пол перед сном, не сильно волнуясь о порядке, да, это, в каком-то смысле, придавало сил на день. И, если бы и в таверне соседа не оказалось, Хайтам бы моментально придумал куда бы Кавех ещё мог пойти и непременно побежал бы проверять. На то он и Аль-Хайтам. Думать-думать-думать и вытаскивать своего соседа из ситуаций, в основном, связанных с морой, но и из других — вроде этой — тоже. Не то что бы Кавеху всегда был нужен спаситель, но его соседу иногда так было проще, впутать и себя в его проблемы, ведь Кавех, в скором времени, хотя бы улыбнётся, радуясь тому, что его не оставили одного. Такая приятная компенсация за проблемы, причинённые им. Стиснуть зубы и снова плестись в очередное кафе, в которое теперь Кавеха, наверняка, не пустят. Но ничего, тот не извинится, а лишь, как обычно раздражённо похлопав глазами, объяснит, заплетаясь на каждом слове от не совсем ясного сознания, что они все просто «неотёсанные невежды как и ты, Хайтам» и что «они просто не поняли сути, концепции» его идей, которые, порой, были слегка нереальными. Но восстановление древних руин за городом почти с нуля и без оригинальных чертежей звучит необычно и привлекательно, нужно отдать должное. Выгоняли его не за эти идеи, впрочем. Но секретарь снова молча согласится со своим соседом, шумно выдыхая. А потом ещё, и ещё. Он уже привык, и это, в каком-то роде, доставляло удовольствие. Подходя к таверне, как бы случайно и ненамеренно оглядывается по сторонам. Никого даже отдалённо похожего на Кавеха не находится, поэтому мужчина заходит в здание. Внутри неприлично много людей, по спине проходится рой мурашек, на что Хайтам ведёт плечом. Конечно, вечер пятницы, отчего бы им всем не быть здесь? Не нравится ему такое скопление людей, он больше по одиночному времяпрепровождению. Ну или в очень маленькой компании, естественно. Но, обойдя каждый столик, заглянув почти всем здесь в лицо, он обнаруживает, что и тут искомого нет. И это начинает действовать на нервы. Почему, вот почему нельзя было просто прийти домой? Хайтам прибрался, приволок домой ужин из кафе, как бы невзначай сидел в полной готовности делать вид, что это всё тут неожиданно появилось, по чистой случайности. Но Кавех не явился ни в тот, ни в день после. На третий тревога всё-таки подобралась ближе и пришлось вытаскивать себя из дома. Аль-Хайтам знает всю сложность их отношений, они ссорятся, при этом всегда спят в одной кровати, они мирятся, но никто не извиняется, всё просто встаёт на свои места. Они никогда не бывают порознь, кроме командировок и прочих независящих от них обстоятельств, всегда быстро переходят от громких споров к почти приторному совместному отдыху на диване, один на плече другого. У них обычно не бывает молчанок и, тем более, таких побегов, долгого (почти) беспричинного отсутствия дома. Вдох и, обязательно дольше вдоха, выдох. Он закрывает дверь таверны, вновь ища взглядом архитектора. Сам прекрасно понимает, не было его здесь две минуты назад и не окажется сейчас, но отчего-то попыток отыскать не оставляет. Из, наверное, врождённого чувства гордости хочется бросить это дело. Это Кавех, найдётся. Он взрослый, самостоятельный человек. У него есть образование, работа, он определённо не маленький ребёнок, за которым нужен уход. Так зачем всё это? У них определённо найдётся время на разговор когда Кавех перебесится. Четыре месяца. Именно столько Кавех не появляется дома, командировка, секретарь понимает. Он никогда этого не признает в присутствии соседа, даже если на кону будет стоять его жизнь, но он скучает. Так и не скажешь, что Аль-Хайтам способен на что-то такое человечное и живое, да? Наверняка, именно из-за этого ждать пока сосед успокоится сам было просто невыносимо и так мучительно. Он скучает по шумному и такому хаотичному, который, словно специально, сметает всё на своём пути, скучает по такому вспыльчивому, будто спичка, и, временами, такому спокойному и тихому, такому разному. Не теряющему человечность даже после всего того, что пережил, что ли? Скучает по его постоянной возне под боком перед сном, по бесконечным ссорам, которые, скорее, являются просто профилактическими, нежели настоящими. Просто так надо, так им легче выражать свои эмоции, погавкать друг на друга, а потом снова спокойно есть за одним столом падисаровый пудинг, который кто-то из них специально заказал и принёс домой. Скучает по тому, как он увлечённо рассказывает о чём-то своём, в чём Хайтам сам не смыслит от слова совсем, по тому, как огорчается, когда замечает, что его не слушают, хоть это и не правда. Скучает даже по тому, как забирает его пьяного домой, и как он, удобно устроившись на плече секретаря, что-то еле разборчиво шепчет тому на ухо. — А я тебя люблю, ты знаешь? — буквально на грани сна и бодрствования однажды рассказывает Кавех, уже удобно лёжа на подушке, перед этим заботливо укрытый тёплым одеялом и с уже расплетёнными кое-кем волосами. На утро он определённо не скажет ничего подобного. И Аль-Хайтам знает, что не скажет. И это нормально для них двоих. Это странно, но им не обязательно проговаривать это вслух, они и так в курсе. Слишком привыкли друг к другу, притёрлись. И Хайтам правда скучает по этому. Не может не. Такое близкое сердцу, но такое далёкое от сегодняшнего дня. Он словно уже четыре месяца голодает, ему просто необходимо хотя бы увидеть его, чтобы утолить это чувство. В такие моменты — хотя бы раз каждый день — секретарь жалеет о том, что так и не сфотографировал Кавеха перед его отъездом. Тот постоянно сбегал, ведь был «не одет, не расчёсан и вообще не хотел фотографироваться», постоянно уворачиваясь от камеры, как от огня, заливисто смеясь и кидаясь в соседа подушками. Как же хотелось запечатлеть его таким: в домашних шортах и растянутой футболке, чуть ли не с гнездом на голове, смеющимся и таким живым и спокойным. О, он обязательно сделает это, когда найдёт его. Слишком хочет вновь его увидеть, рассказать столько всего, что произошло в его, Кавеха, отсутствие. Но, как это обычно и бывает, лишь сухо поприветствует и, возможно, даже, театрально закатывая глаза, даст себя обнять, но не дольше пары секунд. Однако в объятьях будет неловко улыбаться (чего архитектор не увидит, но определённо будет знать), слегка краснея, сначала силясь не обнять в ответ, а в итоге сдаваясь. Но, думает он, в Бездну эту наигранную незаинтересованность, сейчас он даже готов наплевать и на свою вечную маску безразличия. Только бы обнял, а не ушёл, всё ещё обижаясь на ту речь Хайтама о глупости некоторых проектов Кавеха, тех, что он иногда по своему желанию или по чистой случайности совершал на безвозмездной основе. Аль-Хайтам говорит прямо, без прикрас, и обычно архитектора всё устраивало. Это всё было как ледяная вода в лицо, заземляло. Видимо, в тот раз он перешёл границу и задел за живое. Стоило остановиться, извиниться и не продолжать тупиковый разговор, ведь проекты-то секретарю нравились, а материальная поддержка в лице самого Хайтама никуда деваться не собиралась, отчего эта глупая беседа, чтобы как-то растолкать Кавеха, была напрасна. Обычно подобное помогало архитектору, напоминало, что его куска в жизни ещё нужно как-то добиться, и что свесить ноги, сидя на чужой шее, — это временная мера, ведь он покажет, что способен подняться сам, но в тот раз… В тот раз нужно было остановиться. Так глупо, учитывая, что Аль-Хайтам лишь пытался просто вогнать соседа в ритм, чтобы оба не сбавляли сил всю следующую неделю, так сказать. Нет, Хайтам точно задолжал Кавеху извинение. И объяснение, если честно, тоже. Засмотревшись на пару на явно влюблённых друг в друга студентов за столом и словив себя на том, что хотел бы сходить так же куда-нибудь с Кавехом, когда это всё кончится, он отводит взгляд чуть выше, на мост Сумеру, и, Архонты, чью же светлую макушку он замечает на нём? А чью ещё, если не его? Тот же пёстрый наряд, те же чуть растрёпанные волосы. Секретарь сначала вглядывается в силуэт вдалеке, будто не решаясь идти проверять, действительно ли это причина его беспокойства, его спутник жизни… ну или что-то вроде того, да, звучит приторно, но скорее приторно-приятно для Хайтама. Вскоре уже почти летит к мосту, само собой сбавляя скорость на подходе. Кавех сидит на корнях, из которых состоит мост, смотрит куда-то вдаль, словно не слышит приближающихся шагов, хотя от чего-то уже знает, кто это. Хайтам тихонько усаживается рядом, старательно всматриваясь туда же, куда и Кавех. Сердце невыносимо громко стучит и, его хозяин надеется, что это не так заметно. — Хочешь домой? — загнанно на грани слышимости говорит Аль-Хайтам, старательно не отводя взгляда от горизонта. — Ещё чуть-чуть, — блондин тоже не поворачивается к нему. Прочищает горло, проговаривая чуть уверенней, — Прости, — и уже тише продолжает, — Ты не сказал, что приехал, — совсем уж спокойно констатирует секретарь, разрываясь на части внутри. — Не сказал, — подтверждает Кавех, непоколебимо разглядывая что-то вдали, старательно игнорируя извинение и начинающиеся слёзы. Слишком уж непривычно слышать такое от Аль-Хайтама, которому легче молча извиняться уборками вместо Кавеха и несвойственной ему услужливостью, чем просто сказать всё словами. А слёзы… а слёзы просто потому что ждал этих слов всё то время, что был в отъезде. Как-то слишком эмоционально получилось, даже стыдно. — Почему? — голос предательски дрогнул. — Так много вопросов, неужто скучал? — он наконец одарил Хайтама взглядом, в котором, несмотря слова, совсем не было ничего неприятного, язвительного. Обычный Кавех с обычным своим выражением лица. Хотя нет, не обычным. Для Аль-Хайтама сейчас любой Каве был необычным, в хорошем смысле этого слова. Четыре месяца без этого лица напротив дают о себе знать. Слезинки в уголках его глаз еле заметно поблескивают, отчего становится не по себе. И, словно в очередной раз переступая через себя, отвечает — Скучал, — кто бы знал, что это так просто признать. Сейчас будто был наилучший момент, чтобы наконец закопать старого себя поглубже и, хотя бы на время, позабыть о том себе, который так груб и скуп на эмоции. Это становится так просто сделать только вот тут, с ним, сидя на мосту и вглядываясь в просторы Сумеру, — Так пойдёшь домой? Каве сжал его руку своей, мягко улыбнувшись и не разрывая зрительного контакта, — Пойдём. Без скандалов, без нотаций, вот так просто: «Пойдём». Да, иногда Хайтаму всё же следовало выключать в себе зануду, ведь Кавех аж просиял. Хайтам, конечно, немного опешил, но старался не отставать за уже вставшим архитектором, — У тебя тут, — показывает на глаза, — помочь? — А, это, — вытирает слёзы тыльной стороной ладони, — это ветер, — тихо посмеивается, а по голосу слышно, как начинает успокаиваться. Аль-Хайтам смотрит на него, неловко старающегося скрыть свои эмоции. Непривычно для себя улыбается, подмечая, что и сам близок к такому состоянию. Обнимает его сам, не дожидаясь, пока Кавех проявит инициативу. Зарывается руками в блондинистые волосы, прижимает к себе словно в страхе потерять. Кавех замирает буквально на миг, а после руками обвивает спину Хайтама, спокойно отдавая ему контроль. Этого ему точно не хватало. — Хочешь фото на память? — лишь спустя некоторое время разрывает тишину блондин, всё ещё находясь в цепких объятиях партнёра, — Я купил новую камеру, ты же хотел фото со мной, не так ли? — он немного отстраняется и роется в сумке в поисках той самой камеры. Хайтам не может сказать и слова. Ему не кажется, его мысли озвучили за него? Кавех не забыл, он всё то время, проведённое в Фонтейне, тоже приближал момент их встречи. Он, даже несмотря на обиду, не отвернулся от него, но, и это Хайтам точно не захочет признавать, извинение и впрямь было необходимо и не было таким и ужасным. Наверное, они останутся в жизнях друг друга на очень долгий период, ведь даже это их не рассорило, а только сблизило. Хайтам будто чувствует, как понемногу смущается всё больше, однако, вовремя опомнившись, уже спокойнее отвечает, вглядываясь в невероятные глаза напротив, уже спустив свои руки на пояс их обладателю: — Если ты не против. Каждое утро, просыпаясь и заходя на кухню, Аль-Хайтам смотрит на их с Кавехом фотографии, что почти неотличимы друг от друга: на обеих лица освещает ослепительная вспышка и Кавех обнимает его за плечи одной рукой, другой держа камеру, а ещё они улыбаются. Фотографии, всё же, различны одной маленькой деталью: на второй Кавех мягко касается губами щеки Хайтама, который, на тот момент, ещё не успевает понять, что происходит. После, он зальётся краской и… а впрочем, это уже произойдёт вне объектива камеры, так что, наверное, это и не так важно.