ЛАБИРИНТ

САРА       Сара застыла и смотрела в окно до тех пор, пока скудно освещенная холодным светом фонарей ночь не начала казаться агрессивной. За тремя горящими фонарями черное небо, усыпанное белыми точками звезд, смешивалось с улицей. Вокруг не было ничего, кроме звонкой темноты. Вдалеке, в самой глубине черной пучины ночного города глухо ревел мотоцикл, а еще дальше можно было услышать лай собак. Женщина резко заморгала, стараясь расфокусировать зрение. В окне Сара наблюдала химическую реакцию, в которую ночь вступила с мягко освещенной желтыми лампами комнатой. Очертания стола вырастали из места, где на рассвете показывался дом соседей, а на стенах растекались белыми пятнами уличные фонари. Сара отвернулась от окна, чувствуя исходящую откуда-то изнутри тревогу.       «Так, фото… – сказала себе Сара, прогоняя плохие мысли из головы, – ты перебираешь фото, Сара».       Женщина всматривалась в черно-белую фотографию, на которой пятилетняя Сара сидела на плечах своего отца, и попыталась прислушаться к белому шуму телевизора, вещавшего в гостиной. Голову Сары каждые несколько минут посещала мысль о том, что если кто-то проникнет в дом, то из-за громкого телевизора она ничего не услышит… Но как бы ей не хотелось побежать в гостиную и остановить неконтролируемый поток бессмысленных ночных шоу, Сара изо всех сил пыталась обесценивать и опровергать все свои страхи. Но ни смотря ни на что, каждый угол, каждая пустая комната, каждое зеркало хранили в себе опасность…       Сара отложила фотографию с отцом в сторону и взяла в руки кадр, на котором она в тринадцать лет стояла на фоне уходящего поезда, увозящего ее отца умирать. Ее мать в поношенном пальто, с каменным лицом, прикрытым редкими светлыми кудрями. Холод руки материла Сара запомнила навсегда. Сара с детства была очень впечатлительна. Она легко могла представить, как проходящий мимо мужчина средних лет, окинувший ее ленивым взглядом, может схватить ее, похитить и убить, или изнасиловать, а, может, и то и другое. Однажды, когда девятилетняя Сара возвращалась из школы, пожилой пьяница появился из ниоткуда и схватил ее за руку. Спустя столько лет она не помнила подробности, только грязный промерзший песок, обшарпанный бетонный забор завода, бьющий в нос, уши и горло стук сердца, и тошнотворный запах плохо сохранившейся живой мумии. Она вырвалась и побежала домой. Рывками вдыхаемый воздух тупым лезвием врезался в горло, улица была размыта колючими слезами; а из-за тяжелого рюкзака, массивной обуви и общей усталости бежать было невыносимо тяжело. Квартал за кварталом, перекресток за перекрестком. Она не знала, бежит ли он за ней. Саре казалось, что пропитанная спиртом мумия везде, он выпрыгнет на нее из-за угла, он сзади, прямо за ней, она слышит хрипы его дыхания прямо за спиной. На улице не было ни души. Хотя, кажется, кто-то там все же был. Старик. Он что-то неразборчиво кричал вслед. Подъезд как на зло открылся только с третьего раза. Она бежала по лестнице на десятый этаж, перепрыгивая через ступеньку, больше всего на свете тогда, в темном грязном подъезде она боялась оступиться и упасть. Разъяренный преследователь выпрыгнет из темноты и… Сара оступилась. Она упала с лестницы между четвертым и пятым этажами. Девочку охватила паника, голоса рьяно спорящих в одной из квартир людей и легкий запах застойной воды. Паника разрывала Сару, она хотела вскочить и побежать, но спина болела до потемнения в глазах. Сквозь эту темноту Саре показалось, что она видела на верху, на пятом этаже, своего преследователя. Он выглядел, как иссохший старый труп… Крики Сары услышала соседка и помогла ей добраться до квартиры…       За окном усилился ветер и дом наполнился сырой прохладой. Женщина взяла следующее фото, которое было сделано за пару дней до предыдущего. Она стояла возле старой карусели, взволнованно смотря куда-то в сторону. Уже тогда тревога и паранойя тонкой зеленоватой пленкой обволакивала девочку – она не любила выходить на улицу после захода солнца, чувствовала опасность, исходящую из темноты... Вечер среды, конец апреля, в парке аттракционов было мало людей, и по мере того, как чернело небо, их становилось все меньше. Недалеко от карусели, где было сделано фото, стояла беседка, выкрашенная в давно облупившиеся красно-желтые полосы. Отовсюду доносился скрип истерзанных старых механизмов аттракционов, которые были опаснее ночного променада по окраинам Города в одиночку. Хотя, парк тоже был расположен на окраине, не далеко от детского приюта. Родители Сары остались в беседке, попросив дочку погулять где-то неподалеку. Девочка не знала, чего она боится больше, гнева вспыльчивой благодаря пьяному угару матери или вечно наблюдающей за ней темноты.       – Глаза и уши – единственное, что работает здесь хорошо, – буркнула мама Сары отцу, за спиной медленно отдаляющейся дочери, – вот уроды! Дети, не ровен час, переломают себе все на их аттракционах. А они будут за этим следить...       – Ублюдки… – мужчина поддержал негодование жены, льющееся из нее сильнейшим напором ржавого кипятка, ставшего для их семьи почти членом семьи.       Девочка отходила все дальше, приближаясь к карусели, рассматривая темные силуэты металлических лошадок. Сара подходила все ближе, каждым шагом усиливая прорастающие внутри корни тревожности. До карусели оставалось всего несколько шагов… В темноте, за одной из лошадок что-то зажужжало и засверкало. Девочка застыла, округлившимися глазами всматриваясь в нижнюю часть каруселей…       Сара и не заметила, как черное ночное небо выплеснуло на Город рваную серую стену набирающего силу дождя. Женщина отвлеклась от фото с каруселью, в которой было спрятано одно из золотых ушей, подписавшее ее отцу смертный приговор. Она бросила фото на пол, осторожно встала, почувствовав, как левая нога затекла и провела рукой по холодным и жирным светлым волосам. На Саре был длинный грязно-розовый халат, который она носила, не снимая, около недели. Женщина испуганно посмотрела в сторону распахнутой двери, через которую в комнату вливалось многоголосье очередного классического шедевра кинематографа. Надо сказать, благодаря цензуре, впившейся своими щупальцами во все сферы жизни подобно кракену, современного кинематографа, как и художественной литературы или музыки, в Городе почти не существует. К счастью, Сара любила старое кино и часто представляла, будто ее жизнь – это затянувшееся на долгие десятилетия шоу.       Сара медленно осмотрела фотографии, разбросанные на полу. Она планировала все их пересмотреть, чтобы отвлечься. На одном фото она стояла рядом с матерью в день школьного выпускного. Был жаркий день, а все ученики были в серой шерстяной форме, которую должны были отдать сразу после фотосессии. На другой – двадцатилетняя Сара с еще длинными слегка вьющимися волосами стояла у ворот медицинского центра. В тот день она собрала все документы на разрешение зачать ребенка, а вечером того же дня в специальном помещении гинекологического отделения больницы, под пристальным наблюдением золотых частей лиц, Сара вместе со своим мужем впервые смогли почувствовать друг друга. Но зачать ребенка они смогли лишь с последней третьей попытки. Следующие 10 месяцев Сара провела под присмотром врачей. Женщина чувствовала себя счастливой, так как исполняла свой гражданский долг – вынашивала сына. Она ни на секунду не сомневалась, что это будет мальчик. В конце ноября родился Ганс... На следующем фото Сара стояла рядом с семилетним сыном и держала в руках диплом и разрешение на работу учителем истории. На фото, лежавшем возле окна, тридцатилетняя Сара стояла рядом с толпой детей в поле, где проводились исторические реконструкции. Эта экскурсия изменила жизнь Сары навсегда. Благодаря своему воображению, она смогла полностью погрузиться в роль девушки, оказавшейся в бескрайнем поле, на которую со всех сторон в любой момент могли напасть военные. Она бежала от надвигающейся на нее военной техники, кричала, падала… Спорами плесени, въевшейся навсегда в ткани внутренних органов, разрослась агорафобия. На самом новом кадре из всех она стояла рядом со своим мужем Карлом, скрывавшего своей ладонью, крепко сжавшей плечо Сары, синяк он недавнего «признания в любви».       «Я была талантлива, – думала Сара, обреченно мотая головой в стороны и рассеивая взгляд, – я играла на чертовом фортепиано. С детства верила, мама всегда говорила, Карл, друзья, учителя… Я буду успешной. Я талантлива. Музыка была моим воздухом, пальцы растекались на клавишах придавая хаосу зловонного воздуха вселяющее надежду звучание. Мне есть, что дать миру. Но мечта – это лишь мечта. Я не выдержала пути, я сделала все, что могла. Это невозможно. Они все мне врали, боясь обидеть. А я кусок дерьма, бесталанная, изуродованная своим же созданием дура, запертая в своем же доме, где я вынуждена голодать из-за чертовой медлительности доставки еды. Я так голодна… Здесь никого нет. Кому ты нужна? Ты дура. Сорок лет, а у меня нет ничего… Но, я каждую ночь что-то слышу. Кто-то в доме точно есть. Он прячется, скрывается. Но я слышу. Старость, алкоголь, мужчины, темнота, пустота, толпы людей, одиночество… Я боюсь всего. Страх и бездействие – мои единственные таланты».       Сара запрокинула голову, чувствуя на лбу несколько прядей жирных волос и прислушалась к неравномерному грохоту бьющего в окна дождя. Женщина решила собраться с силами и отправиться в гостиную. Сара только подумала о том, чтобы наклониться и собрать фотографии, как перед ее глазами появилась картина, как разбивается окно и оттуда появляется неизвестный. А, может, этот неизвестный уже в доме?       «Здесь точно кто-то есть. Я знаю, он или они здесь. Прячется. Прислушивается к моим шагам, чтобы успеть скрыться. В шкафах, в темных углах, под лестницей, в комнатах, где меня нет. Скорее всего, он прячется в бассейне, я туда не заходила уже… Зачем? Одного не понимаю, зачем ждать? А что, если Карл это все подстроил? Глумится надо мной. Я надоела ему, понятно… Если никого здесь нет, почему еда кончилась так быстро? У нас всегда была куча всего… Нет, кто-то здесь есть. Шум, шорохи, попытки меня напугать, морально истощить, слишком сильный расход продуктов… Мне нужна помощь. Друзья не хотят приехать, они заняты своей нормальной жизнью. Полиция… Они ничем не помогут, так еще и меня посадят. Карл пропал… Где ты? Вернись. Снова ударь меня, но вернись».       Сара осторожно вышла из комнаты и направилась по небольшому коридору к лестнице. Напротив комнаты Сары была всегда запертая оранжево-коричневая дверь в комнату Карла, а по обеим сторонам от двери видели небольшие макеты золотого глаза и уха в золотых же рамках. В конце коридора была приоткрытая дверь в ванную, из которой выглядывало бледное отражение Сары в зеркале, висевшем на белой стене.       «Завтра приедет доставка еды, надо бы хотя бы голову… – подумала Сара, но не смогла закончить мысль из-за резкого стука, доносящегося из комнаты Карла. Что-то ударилось о какой-то метал. Будто нечто упало или ударилось о часть подоконника, которая была со стороны улицы. Сара замерла, всматриваясь во фрагмент своего отражения и боясь увидеть там кого-то еще – того, кто мог быть в этой самой ванной. – один в комнате Карла, другой в ванной. Я ненавижу незапертые двери, я всегда закрываю их. Я закрывала эту дверь, а она приоткрыта. Кто-то там есть, прячется за дверью».       Женщина резко посмотрела назад, будто пытаясь застать незнакомца врасплох. Сердце пульсировало в горле, все вокруг, будто погружаясь под воду, исказилось и потемнело, с каждым шумным выдохом все больше и больше теряя очертания знакомого Саре интерьера. Хозяйка дома прижалась к стене, не отводя мутного взгляда от ванной. Она лишь слегка опустила глаза на ванну, чтобы не увидеть в зеркале случайно появившееся там отражение кого-то еще.       «...воображения съемочной группы. Ничего общего с реальным историческими данными, полученными Главным Городским архивом в результате изучения различных документов эпохи, нет. Фильм представляет собой художественный вымысел… – послышался шуршащий мужской голос, доносившийся из гостиной, – фильм был снять и не противоречил цензуре образца №205, фильм проверен и не нарушает цензуру образца №476...»       «Хреновый ты учитель истории, – в голове Сары вдруг заскрипел голос ее коллеги, – в этом-то и сложность, что учебник меняется, идет в ногу со временем. Ты же тоже должна не закостеневать. А то выучила один раз и все? Не, не тут-то было. Это в этом году еще легко, а вот в прошлом каждые пару неделю учебники новые давала, с обновленной информацией. А ты изучай, чтобы потом детям смочь этот материал преподнести. Архив, правительство, историческая наука не стоит на месте. Вот и ты соответствуй!..»       Соответствовать было сложно, но Сара почти не жаловалась. Она прекрасно понимала, что каждый день находятся и расшифровываются новые детали разных исторических событий. И архив делает все возможное, чтобы правильно преподнести информацию. Фильм, который показывали сегодня по телевизору был снят лет двадцать назад и, само собой, отражал устаревший взгляд на историю…       Снова раздался тот стук по металлу из комнаты мужа. Сара медленно повернула голову, приложив ухо к стене. Ничего не слышно. Через несколько секунду стук повторился. Сара вновь неуверенно посмотрела на зеркало, попытавшись убедить себя в том, что это лишь крупные капли дождя бьют по окну. Женщина выдохнула, и решила все же войти в ванную и принять хотя бы душ. Она, отключив мозг, сделала несколько шагов вперед и, переступив порог ванной комнаты увидела в зеркале отражение себя и того, что было за полуоткрытой дверью – на крючке висело большое черное полотенце. Сара резко посмотрела назад, почувствовав за собой чье-то дыхание. Ничего. Только отбрасывающий вниз тень, золотой глаз, расположенный на стене напротив.       Сара смочила губы, закрыла дверь и медленно стянула с себя халат, бросив его на пол…

* * *

      Первые раскаты грома и сверкающие в желтых комнатах дома Сары, сине-фиолетовые молнии не произвели на них никакого впечатления. Один стоял прямо возле ванной комнаты, где шумела вода. Он поднес свое лицо к небольшой щелочке закрытой двери и его глаза скользили по мокрому телу обнаженной женщины. Он осуждал ее. Он хотел ее. Он ненавидел ее. Другой же был в комнате Карла, хозяина дома. Третий, самый высокий из них, похожий на отца Сары, во всем черном и широкой несуразной шляпе как всегда гулял по коридорам, осуждающе смотря на место, где живет его дочь. А четвертый, самый старый и враждебный, затаился прямо под ванной, где стояла Сара, растирая по волосам шампунь.       Один из них хотел лишь наблюдать, другой – ненавидел ее и хотел искалечить, третий – наслаждался страхом женщины, четвертый – мечтал о том, как набросится на нее, как покажется из-за спины, когда Сара будет смотреть в зеркало… Но все они ждали подходящего времени… ГЕНРИХ В погасшем несколько секунд назад экране телевизора будто бы отпечатались их лица. Загадочная улыбка высокого кудрявого блондина, и пытающееся скрыть страх под наигранной сексуальностью, лицо брюнетки со старомодной прической. На секунду Генриху показалось, что он резко ослеп и оглох, но нет. Час ночи – время отключения электричества. Зернистость мгновенно наступившей тишины сменил шум, набирающего силу, дождя. Маленькая гостиная, начинающая появляться из темноты, еще пару минут назад освещалась мигающим экраном громоздкого телевизора, стоявшего на небольшом столике возле темно-синего дивана. Сейчас квартира освещалась только засланным угольными облаками небом.       Генрих слегка расстроенно закатил глаза и почесал покрытую короткой щетиной щеку. Он начал прислушиваться к своему дыханию, медленно проводя пальцами по шее, после чего все менее и менее уверенно стал пробираться по выстиранной серой футболке. Когда рука, кончиками пальцев задевая через одежду соски, добралась до края футболки, прерывистое шуршание кожи пальцев о ткань перекрыло шум неутихающего дождя. Мягкие толчки пульсирующей крови слегка размывали очертания света и тени в комнате. Тыльной стороной ладони Генрих коснулся твердеющего под черными штанами, пениса. Офицер Кляйн запустил ледяную руку под футболку. Минуя горящие холмы и впадины своего тела и слегка выгибая влажную спину, рука медленно приближалась к соскам. Ненадолго отказавшись верить полузакрытым глазам, Генрих чувствовал, как вокруг его сосков описывала круги рука той самой женщины, несколько минут назад исчезнувшей с экрана телевизора.       «Что, если узнают… – не выходило из обжигаемой фантазиями головы, – может, и пусть. Каждый день, каждый раз в душе… Вот сейчас…»       На пол упал кожаный полицейский плащ… С лица и светлых кудрявых волос актера падают переливающиеся в темноте капли дождя. Белое пятно промокшей насквозь рубашки разрубалось черными портупеями... Грудь мужчины была на уровне глаз появившейся из ниоткуда брюнетки со старомодным каре. По ее телу стекала сливающаяся с гостиной черная материя платья. Ее обнаженная фигура стояла со стороны окна, позволяя тени поглотить мужчину. Блондин стянул с себя портупею, а женщина одну за другой расстегивала пуговицы на его рубашке. Лишняя белая ткань падала на пол, а за ней из темноты появлялась и нижняя часть его тела. Изгибы холодного и мокрого мужского тела изучали пальцы и губы женщины, а его руки прижимали ее ближе, пытаясь обратиться в одно целое. Взгляд мужчины был явно устремлен на Генриха, ощущающего солоноватый запах их тел.       Генрих запустил вторую холодную руку в штаны – к эпицентру воспламеняющего все вокруг огня, обращающего мучительное ожидание в лаву. Трение костяшек пальцев о влажное нижнее белье становилось все увереннее, не давая стонущему от возбуждения пламени потухнуть. Похоть испепеляла одежду и кожу, заставляя парня непроизвольно извиваться. Терзающее полицейского возбуждение обрело форму наготы актеров из оборвавшегося недавно фильма. Их тела, запах, прикосновения, овладели разумом и телом Генриха. Темнота подчеркивала изгибы переплетающихся между собой фигур. Их желание становилось все агрессивнее, движения резкими и животными. Их глаза, смотрящие на Генриха из непроглядной мглы его мозгла, показывали то, чего так боялся и хотел полицейский. Руки, грудь, ступни, возбужденная плоть погружали все в хаос…       Головокружение сопровождалось звоном в ушах. Тишина. Генрих с некоторым усилием открыл глаза и медленно расслабил руку.       «Черт, если кто узнает, что я тут… – восстанавливая дыхание, подумал Генрих, – хотя, много кто это делает… Как же тихо. – Генрих повернулся в сторону окна, за которым стеной лил дождь, – Ничего себе. Похоже это на всю ночь. Как заснуть? Еще эта женщина в больнице. Что с ее дочкой случилось?.. Втягиваешь себя в неприятности… Хотя, я же хочу помогать… Кто виноват, что полиция, ровно, как и врачи, работают не для тех, кому нужна помощь, а для тех, у кого есть деньги на то, чтобы диктовать правду…»       Молодой человек посмотрел на себя и решил принять перед сном душ. Он медленно встал и пошел в ванную, по дороге сбрасывая с себя, подобно старой змеиной коже, одежду. Генрих вошел в черное пространство, которой было ванной, потрогал трубу, чтобы убедиться, что горячая вода есть, и затем стянул с себя трусы.       Окно было приоткрыто, и после душа влага поблескивающей в свете луны сеткой покрывала все тело полицейского. Копаясь в шкафу, он нащупал трусы и футболку, надел их и, вернувшись в гостиную, замер в центре комнаты…       – Да, пошел ты! …достали! Это я! …мои убеждения!.. Пошел отсюда, мразь! –послышался глухой неразборчивый крик соседа, после чего раздался сильный удар в стену. «Говорил же… – Генрих с досадой сжал губы, – еще вчера вечером предупреждал. Тупые пьяницы, совсем себе мозги пропили… Столько лет, а все не угомоняться…» За стеной ливня и тяжелыми черными облаками загрохотал гром. От неожиданности Генрих дернулся, не спуская взгляда со стены, за которой была квартира соседей, где, вероятно, происходил арест. – Вот же мразь! – снова закричал сосед, – пошли вы все! Я вас всех сейчас… Не трогай дочку, урод! «Вот же, черт, – рассуждал Генрих, – предупреждал же, что придут. Думать надо головой, что, когда и где говорить… А сейчас орет, мало того, что арестуют, так еще и изобьют… И на дочь им наплевать. Хотя, насколько известно, там только по старику дело хотят возбудить… Он не инвалид, так что его отправят на границы… А мать с дочкой останутся жить… Хотя… с работы ее выгонят, да и дочку из школы…» В гостиную из окна резкими вспышками выстреливали молнии, освещая белые стены гостиной и растерявшегося полицейского, замершего подобно тем самым мраморным богам. «Какого черта гроза в ноябре?» – пронеслось в голове Генриха, на мгновение усомнившегося в том, что сейчас ноябрь. – Пожалуйста, не трогайте ее, ей всего шесть лет – послышался всхлипывающий голос соседки. Затем грохот, стук, что-то стеклянное упало на застеленный ковром пол и разбилось. Все затихло. Из-за окна вдалеке раздался лай нескольких собак. Казалось, гром и молнии пытались разорвать тяжелые облака и, минуя сквозь стену дождя, обрушиться на улицы Города. «Ночь сегодня будет долгой, – пришел к выводу Генрих, медленно подходя к окну и разглядывая унылый пейзаж жилых улиц. Снова показались молнии, чем-то походившие на рваные царапины на отмирающей плоти. – что же случилось с ее дочкой, и чем я могу ей помочь? Что-то незаконное. Но… я не смогу… Хотя… я ведь ненавижу это все. Пошел этот Город со всеми его ушами, продажностью и бумажками… Лицемеры. Лжецы и коррупционеры. Боже, как же я хочу сбежать…»       Снова шорох за стеной, после которого – выстрел, сопровожденный коротким взвизгом. На сей раз на пол рухнуло что-то крупное, вероятно, потащив за собой какой-то стул, заваленный одеждой. Все снова затихло…       «Боже, я не хочу! – Генрих агрессивно почесал глаз, после чего ногтями впился в лоб, будто бы пытаясь добраться до черепа, за которым скрывался улей с роящимися мыслями, обращающими всю жизнь Генриха в ненависть, страх, бессилие и тревогу. – Не хочу жить так! Как это, когда ты свободен? Когда полиция должна защищать людей, а не вселять страх? Когда хоть один день не мечтаешь о другой жизни? Когда нет казней. Человек – это главное… не мэрия, не верхушка. Человек. Не запуганный скот. Не загнанные в клетку дикие животные, пытающиеся выжить… Как это, когда не выживаешь, а живешь, не боясь строить планы на недели вперед? Как это, когда есть надежда хоть на что-то?.. Как же я хочу сбежать… – По щекам полицейского медленно потекли слезы, будто прожигающие под собой слизистую глаза и кожу, – Я слабак. Ты мог. Раньше же мог ведь! Он побоялся. Не было денег, не было возможности. Не готов был все бросить, повзрослеть и остаться один… В итоге что? Поздравляю, придурок! Ты один! Твои родители мертвы, их могилы где-то в сельскохозяйственных областях Страны. Ты в Городе – в самом центре. Ты ебаный полицейский! Сквозь твои руки фильтруется кровь горожан. Ты мог бежать. Но побоялся. Ты можешь уйти… Что страшнее, боль или смерть?..»       Перед глазами Генриха замелькали давно отпечатавшиеся в мозге предположительные последствия его бунта – пытки в психбольнице, окровавленное лицо, будто перемешанное в блендере, сломанные кости, руки его коллег, вонзающих раскаленные иглы под ногти и в вены. А, может, тюрьма, насилие и смерть. Самоубийство. В итоге всегда смерть. Генрих не понимал, что мешает ему пожертвовать всем ради последнего догорающего уголька надежды на побег из Города и Страны: страх пыток и боли или неминуемой смерти… Досадно было и то, что винить ему было некого. Страх и жалость к себе с годами обратились в разъяренных голодных диких животных, пожирающих парня изнутри.       Интервалы между громом и молниями становились все короче, а между ними где-то вдалеке ели слышно в воздухе растворялся чей-то крик и лай собак… КРАБ Покрытые хаотично разбросанными жужжащими окнами, черные дома подпирали воспаленное и пропитанное ядовитыми парами, небо. Капли дождя надоедливо стучали по длинному кожаному плащу, плечи которого были усыпали мелкими шипами, бликующими в кромешной темноте узких переулков одного из самых опасных районов Города. Краб неспешно шел, минуя дом за домом к своей цели. Презрение, вросшее в его лицо, рука, обмотанная тяжелыми цепями, на которых он держал четырех озлобленных псов в железных намордниках, а в другой руке он держал черное гладкоствольное заряженное ружье – все это позволяло ему совершенно спокойно передвигаться по этим улицам, не боясь смерти. Псы непрерывно рычали, дрожали, агрессия и безумие, переполнявшие их, вытекали из их пастей белой пеной. К ночи серый и бесцветный Город будто бы заливался черно-синими чернилами. Оранжевым пятном на сине-фиолетовом темном небе обозначались центральные улицы, где было больше всего фонарей. Окраины же, особенно вот такие узкие улочки, походили на что-то, что за гранью человеческих представлений о пространстве. Темнота в наслоившихся друг на друга шрамах от выстрелов часто извергала режущие горло, как битое стекло, крики. Этой ночью было тихо… Пока тихо. В одно мгновение окна погасли – отключили электричество. На какое-то время в глазах Краба все окончательно провалилось в темноту, из которой слегка просматривалась металлическая дверь. «Вот и нашел тебя, ублюдок, – хмыкнул Краб, руками ища что-нибудь, к чему можно привязать собак, – Черт! Дерьмо! – ничего не нашел, – придется идти с вами…» Краб постучал в дверь, звеня цепями. От грохота извивающейся под ударами хлипкой металлической двери, псы отпрыгнули, снова предприняв попытку бежать, но ничего не вышло. Они начали рычать еще громче, и этим злили Краба. Дождь усилился. Крупные капли походили на прозрачные иглы, летящие в асфальтированную плоть Города. Дверь никто не открыл, но Краб, несмотря на шум дождя, слышал за дверью какие-то шорохи. Он присмотрелся к двери и увидел висящий на ней железный замок. «Боится, ублюдок, – решил Краб, – правильно делает. Ничего, так веселее. На это я надеялся. Закрыл он снаружи, но сам… там сидит. Значит, есть другой вход. Насрать!» Он отошел на несколько шагов назад, обвил цепью предплечье, смяв широкий рукав плаща; и в полной темноте начал целиться ружьем в поблескивающий замок. Дождь, влажность, тянущие в разные стороны и гремящие цепями трясущиеся псы, предвкушение изощренной мести – все это подкрепляло в Крабе удушающую и тлеющую ярость. Выстрел. Пуля попала в дверь. Второй выстрел – псы дернули руку и патрон улетел в стену. Собаки еще сильнее начали вырываться и тянуть Краба, мешая ему. Третий выстрел пришелся точно в цель и рикошетом отлетел стену соседнего дома. Краб рассмеялся и с трудом снова полностью зарядил ружье. Он открыл дверь, спустился по лестнице в подвал и в тесном помещении увидел мужской силуэт, стоящий возле кушетки. – Вы кто?! – слегка дрожащим голосом рявкнул хозяин помещения. Краб, не снимая с лица оскал, понемногу ослаблял хват цепей, медленно и неуверенно сползающих по мокрому рукаву плаща. Псы, рычали и бросались на высокую тень, одетую во что-то белое. – Мастер, – произнес Краб, осматривая подпольный тату-салон, – Краб…. Мразь… Мужчина, постояв пару секунд, бросился в темноту, к другому выходу. Краб в одно мгновение сбросил с руки цепи и псы побежали за своей жертвой, волоча за собой грохочущие о покрытую плесенью и трещинами, цепи.

* * *

      Мастерская отражалась в стеклянном стакане, стоявшем на алюминиевом столе. Помещение походило на заброшенную палату больницы, освещаемую дрожащим холодным светом двух продолговатых ламп. Краб снял с ошейников псов цепи и привязал ими потерявшего сознание от укола успокоительного, тату-мастера к кушетке. Собакам он так же ввел иньекцию успокоительного и, пользуясь случаем, снял с них намордники и закрыл в крошечной комнатке, заваленной какими-то коробками.       Брюнет лет девятнадцати лежал без сознания на кушетке в белом худи и черных широких спортивных штанах. Краб подошел к столу возле кушетки, взял ножницы, лежавшие возле покрытого отпечатками стакана с водой и повернулся к своей жертве.       «Ну, что, поиграем? – с небольшим трепетом подумал Краб, предвкушая то, что будет происходить. – Может, не надо… Хотя, он же без сознания. Да и сдохнет… Надо ему рот чем-нибудь закрыть, – рассуждал Краб, одной рукой ухватившись за худи, а другой приготовившись ее резать ножницами, после чего отпрыгнул к покрытому сетями царапин стеклянному шкафчику. Он смог найти только прозрачный скотч. Парень вернулся к жертве и небрежно заклеил им рот, обмотав его вокруг его головы, – Делай, че хочешь! Все равно он не растреплет! Он твой!.. Ты мой! Ты ответишь за этот партак! Ублюдок…»       Затем Краб снова схватил ножницы и начал резать. Плотная ткань резалась тяжело. Как оказалось, ножницы были не очень острыми и больше жевали одежду. Краб окончательно терял терпение и спокойствие, будучи готовым бросить ножницы и просто разорвать все руками. Так он и сделал. Он швырнул ножницы на плитку и рывками разорвал белую ткань.       Парень начал шевелиться. Краб непроизвольно дернулся.       «Бля, странная, наверное, ситуация, я связал мужика и разрываю на нем одежду, – подумал Краб, отбрасывая разорванное пополам худи в стороны, – теперь штаны… и все равно ножницы нужны. Вот же… Ну и дыра! Что за спидозный притон? И мастер ты такой же, как и твоя мастерская». Краб снова подошел к шкафу в надежде найти там острые ножницы, но там не было ничего, что могло пригодиться. Он поднял с полна ножницы, вернулся к кушетке и, стараясь не смотреть на обнаженные части тела жертвы, принялся разрезать пояс брюк. В этот раз ткань была тоньше и поддевалась ножницам чуть охотнее. Вскоре ноги были освобождены от одежды. Все еще стараясь избегать взгляда на наготу мастера, Краб принялся слегка дрожащими от волнения руками резать и рвать белые рукава. Спустя пару минут перед Крабом предстало покрытое темными волосками тело парня, манящее своим теплом. За окном дождь усиливался и превращался в ливень, сопровождаемый порывистым ветром. Краб посмотрел на дверной проем, за которым полуразрушенная лестница вела к выходу чтобы убедиться, что его точно никто не видит, после чего бегло осмотрел и стены с потолками. «Никого нет, и он без сознания, голый, – подумал Краб, с опаской разрешив себе смотреть на жертву, – может… я же могу потрогать… ну, чтобы убедиться, что… чтобы он проснулся и возмутился… да, он будет в ярости от того, что его трогает мужик… Я был бы в ярости! Ф… мерзость! Но надо, чтобы отомстить ему. Я же не пидор!» Краб коснулся кончиками дрожащих пальцев плеча мастера, после чего прерывисто и медленно стал вести ими все ниже. Он аккуратно, миллиметр за миллиметром положил свою ладонь на грудь парня, перепрыгивая взглядом от тела к лицу, убеждаясь, что жертва еще не проснулась, а затем обратно… Теплое и мягкое тело парня покрыло тело Краба мурашками, сердце, увеличивая громкость, отстукивало ритм. Он провел ладонь чуть вниз. «А если кто увидит… подумает, что я… – рассуждал Краб, боясь даже признаваться себе в том, что он это подумал, – фу, как же мерзко! Это Эл мог бы! Этим бы точно понравилось! А я… Ааа. Гадость!» Краб резко убрал руку с парня, когда тот вновь пошевелился и начал тихо мычать. Мастер приходил в себя, а Краб, до безумия напуганный тем, что о нем могут подумать, отскочил к столу чтобы убедиться, что все готово для мести. Лицо парня, раскрывшего глаза и окинувшего взглядом происходящее, будто было готово разорваться от вспыхнувшего и подавляемого скотчем и цепями крика и гнева. Он округлившимися глазами смотрел на Краба, чувствующего исчезающую легкую тесноту в черных джинсах. – Знаешь, – начал Краб, усевшись на старый стул возле кушетки, – тебе не выбраться. Я сделаю то, что запланировал. Отомщу тебе. Сделаю тебе татуировку, как ты мне когда-то сделал в приюте. Хм, краб. Я и сам не помню имя. Краб. Дам ли я тебе уйти? Не знаю. Если будешь хорошим мальчиком, то может быть… Он взял тату-машинку, приготовленную заранее, включил ее, и начал медленно водить по не оставившему попытки выбраться, телу, загоняя иглу глубоко под кожу. – Черт, прости, – издевался над привязанным к кушетке парнем Краб, – ну, у меня есть целых четыре хороших мальчика. Там, в подсобке. Они скоро проснутся. Ты будешь пятым? Будешь вести себя хорошо? Краб, не переставая загонять черную краску под кожу парня, подергал его за нос и ущипнул за щеку. Тот с испуганным взглядом лихорадочно и неуверенно кивал. Краб рассмеялся, специально дернув рукой. Мастер громко промычал. Спустя несколько часов послышались первые раскаты грома и вспышки молний. По изгибам уставшего от боли тела стекал пот. Краб положил тату-машинку на стол и встал со стула, возвышаясь над почти отчаявшейся жертвой, покрытой неаккуратными и воспалившимися татуировками. – Ну, как тебе? – растекся в улыбке Краб, смотря на измученное лицо парня, – я старался. Но, знаешь, ты это… я же учусь только, – повторил он слова, сказанные парнем, лежащим на кушетке и сделавшим Крабу ту самую татуировку «краба». Краб подошел к двери, за которой слышался ленивый шорох еще не проснувшихся до конца псов, и несколько раз постучал по ней. Собаки начали лаять и царапать облезлую светло-серую дверь. – Мои мальчики проснулись, – произнес Краб, возвращаясь к мастеру, не спускавшему к парня глаз, – чего ты на меня так смотришь? Злишься? «Он такой беспомощный и жалкий, – подумал Краб, уже без всякого стеснения разглядывая его тело от стоп до длинных вьющихся русых волос. – Я могу сделать с ним все, что захочу. Я могу дразнить его, издеваться. Он в моих руках… Успокойся. Никто и ничего не узнает. Делай. Я же не как они! Я нормальный. Но это же чтобы унизить этого придурка…» Краб на мгновение отключил мозг и резко уткнувшись носом во внутреннюю сторону бедра, вдохнул запах своей жертвы, после чего прерывисто провел языком через косую мышцу живота к ребрам. Жертва еще усерднее и громче стала рычать, а Краб вновь почувствовал возбуждение. – Как думаешь, псы так же будут делать? – издевался Краб над парнем, медленно обходя его по кругу, – если ты пообещаешь, что будешь хорошим мальчиком, то я дам тебе уйти. Но ты должен знать, что им сложновато управлять собой. Все же тут такой мясистый кусок, – Краб небрежно схватил мастера за грудь, – но я, так уж и быть, оставлю их голодными и без игрушки. Согласен? Дрожащий от холода и боли во всем теле парень неуверенно кивнул. – Так не пойдет. Я снимаю скотч, а ты говоришь: «Я буду хорошим мальчиком». Понял? Молодой человек кивнул. Краб подбежал к столику, стоявшему возле выхода и взял оттуда ружье. – Дернешься, пристрелю. А потом спущу собак. Понял? После очередного молчаливого согласия Краб одной рукой схватил скотч и стянул его с губ. Парень начал громко и хрипло дышать ртом. – Говори! – Я… – Стоп, стоп, стоп! – перебил его Краб, – давай-ка тебя развяжем. Он опустился на корточки и, положив ружье на пол, распутал цепи, с грохотом упавшие на плитку. Жертва лежала практически не шевелясь. – Вставай. Вставай, давай! Парень, охваченный паникой, встал на простреленные приступом дрожи ноги. – На колени. – Что?.. – На колени! Краб направил на парня ружье, и тот, погружаясь в растерянность и пугающие мысли о том, что может быть дальше, опустился, прислоняясь коленями к ледяному полу. – Теперь говори. Парень от стыда опустил голову. Краб раздраженно замотал головой. – Не, на меня смотри! Прямо мне в глаза! Смотри и говори. У тебя одна попытка! Он медленно поднял голову и посмотрел испуганными голубыми глазами на бледное худое лицо Краба. Его безумные глаза, которые казалось, могли выпасть наружу в любой момент, были обрамлены черно-фиолетовыми кругами. – Я б-буду хорошим… мальчиком… Краб омерзительно громко рассмеялся, будто пытаясь разбить смехом все стекло. – Беги! Хороший… Фу, какой же ты жалкий! Вали отсюда! – Я могу одеться?.. – Конечно, – кивнул Краб, указав ружьем на пол возле выхода, где лежала черная стопка одежды. Молодой человек, не ожидавший такого ответа, подбежал туда и изо всех сил постарался одеться как можно быстрее. Он надел светло-серую рубашку, измазанную в запекшуюся кровь, темно-серые брюки и темно-серый же пиджак. На ноги он надел потрепанные черные ботинки. – А теперь вали! И он побежал по лестнице вверх. «Вот же придурок,» – пронеслось в голове Краба, когда он подбежал к двери в подсобку и открыл ее. Псы, яростно лая, побежали в направлении скрывшегося только что тату-мастера… На улице от грохота грома закладывало уши, дождь белой непроходимой стеной стоял перед глазами, ветер сбивал с ног. Пни догнали жертву быстро, он не успел пробежать и десяти метров, и набросились на него, пытаясь откусить больший кусок. Краб вышел на улицу с ружьем, тихо подошел на безопасное расстояние к трапезе бешенных псов и начал целиться в них. После одного выстрела одни отвлеклись, один из них упал, а двое других побежали к источнику выстрела, задыхаясь пеной и собственным ревом. Краб не промахнулся и на этот раз. Одного из них он убил, когда тот был уже в одном метре и готовился наброситься. Не теряя ни секунды убийца прицелился и выстрелив в четвертый, последний раз. От стен вместе с рикошетившими пулями отлетали и еще секунды назад безумный лай собак, выстрелы и предсмертные крики тату-мастера. «Хм, вот и проблема с одеждой Карла решена, – холоднокровно подумал Краб, повернувшись и собираясь уходить, – я ж говорил, Дикобраз, что нечего волноваться. Я все решил. С Гансом же решил. И с этим старым ублюдком решил...» МАРИЯ Ветер гнал будто замерзшие капли дождя одновременно во всех направлениях, сбивая с ног беременную Марию. Мокрые длинные рыжие волосы девушки грузом свисали с головы, приклеиваясь к лицу и плечам. Ребенок вот-вот родится. Мария чувствовала его движение внутри нее, не в силах выбросить из головы картину того, что происходит сейчас внутри нее. Гром и молнии разрывали черно-серый шорох ливня. Мария, ухватившись за живот, подходила к ступенькам, ведущим к входу в Храм непорочного зачатия Девы Марии, где когда-то жила. Несмотря на то, что час назад она курила марихуану, расслабившую мышцы в ее теле, она чувствовала, как нечто разрывало ее изнутри, пытаясь выбрать наружу. Она прошла еще несколько шагов по затопленному ливнем тротуару и мельком окинула взглядом величие Храма. Снизу Храм подсвечивался ели-светящими желтыми фонарями, рисующими на обшарпанном желтовато-сером фундаменте геометричные тени. Силуэт верхней части с его шпилями и полуразбитой статуей в центре, погруженный в ночную черноту, немного растворялся за серой стеной неутихающей грозы. Мария, скрючившись, поднималась по сколотым ступенькам. Светлая ночная рубашка и длинное пальто промокли насквозь. Дойдя до дверей, Мария спряталась под аркой от набивающих синяки капель. Она повернулась и стекла по двери вниз. – Отец! – крик Марии сплетался с рвущим голосовые связки рыком, который выдавливал из нее сидевший внутри нее плод, – Прошу, впусти!.. Меня! Я беременна!.. Я не смогу здесь… Он должен родиться! В ответ лишь шум дождя и неугасающее желание плода покинуть тело матери. – Умоляю, отец! Я не могу!.. Он нас спасет!.. Прошу… Мария расставила ноги, бросив себя на промерзшее мокрое бетонное крыльцо. На ноги ледяной стеной обрушивалась стена дождя. Мария чувствовала, как ребенок стремительно начинал выбираться из нее. Она пыталась тужиться, не оставляя надежду на то, что двери в храм откроются и отец ей поможет. «Боже, прошу… – не покидало ее голову, – папа! Это же ребенок!.. Я хочу умереть, но пусть он будет жив! Выйди!» – Я искала спасителя в других… муж… мужчинах! Но спас… он во мне! Я новая Дева… Мария!.. Нужен новый Иисус… – девушка кричала, прерываясь на попытки помочь ему выйти из нее. Дверь не открывалась. Каждый миллиметр его головы причинял Марии адскую боль, острые капли дождя обжигали ее ноги. В какой-то момент все вокруг начало расплываться. Девушка чувствовала, как бетон становился мягче, а дождь окутывал ее ледяным одеялом… …Дом кукол стал для Марии домом. Она познавала свое тело, боль, свои желания и училась не бояться этого. В каждом клиенте она искала того, кто мог бы спасти ее от этой жизни, от дьявола, таящегося за каждым углом, от зла, поселившегося в ее душе. Она не чувствовала себя шлюхой, когда позволяла одному за другим мужчинам овладеть ею. Ей нравилось видеть их обнаженные тела, ноги, нуждающиеся в любви. Мария омывала их своими волосами, водила по своему тело… Когда их было двое, четверо, семеро… Всего она искала лишь одного… …После произошедшего на площади Мария, не помня, как, выжила и нашла тату-мастера Рика. Это был тот, в ком она смогла найти спасение, нечто большее, чем вожделение или желание использовать ради своих целей. Он был ее Иисусом Христом, сумевшим простить ей все ее грехи. Беременность стала для нее величайшим счастьем. Но девушка всегда знала, что носит в себе не просто ребенка, а единственную надежду Города и всей Страны на перемены и светлое будущее. Она родит мессию, который сможет растворить в солнечном свете смог и отравленные облака. И поэтому Мария хотела родить его в храме… …Стук в дверь напугал Рика настолько, что он приказал Марии бежать. Он что-то знал, понимал, кто пришел к нему… Дверь так и не открылась. Храм, не желая впустить в себя изменения, возвышался над обмякшим на крыльце телом девушки, из которого вышел окровавленный мертвый плод. Гроза утихла перед рассветом. Из-за черных облаков показалось голубое небо. Храм и затопленная улица наполнились желтым светом солнца. Серые голые деревья обрели коричнево-охровый окрас. Начался новый день, но надежда на спасение мертва. Церковь, не желающая учиться на ошибках и впускать в себя глотки свежего воздуха – это дьявол, позволивший Марии умереть в мучениях.