ЛАБИРИНТ

ХРАМ НЕПОРОЧНОГО ЗАЧАТИЯ ПРЕСВЯТОЙ ДЕВЫ МАРИИ Храм пресвятой Девы Марии – самый крупный храм в Городе, за год погрузился в забвение. Постройки церкви, когда-то приводящие в трепет и отнимавшие дар речи даже у самых искушенных туристов своими необычными архитектурными решениями и искусными рельефами, сейчас были поражены дьявольским дыханием, окутавшим весь Город. Нынешнее правительство было недовольно той властью, которую имела церковь над умами людей. Мэрия хотела быть единственным местом, которое имело влияние над горожанами. Произведение архитектурного и скульптурного искусство начало меняться. Первыми сдались статуи – по закону все глаза и уши в статуях и всех видах рельефов должны быть выкрашены в золотой цвет. Взгляд и ухмылка дьявола вошла в храм, притащив за собой звенящий и грохочущий шлейф, разрубающий острыми лезвиями умиротворение и чувство безопасности. Дьявол просачивался в густые облака и, цепляясь за высокие шпили, растекался по крышам и стенам. Храм чернел и покрывался жирным налетом из-за четырех, открывшихся в этом районе, заводов. Спустя долгое время медленного разрушения, храм начал молить о реставрации. И мэрия услышала эти молитвы. Утраченные детали скульптур были грубо отлиты из металла. Мария – дочь священника. В школе и университете ее называли Марией Магдалиной из-за ее длинных волос. Отравленный адским пламенем воздух Города поразил сначала легкие девушки, а потом и ее душу. Девушка провела все свое детство в храме. Отец знал, что она вырастет и станет служить Богу. Мария росла, незаметно для отца утопая в противоречиях. В первый раз это случилось, когда ей было восемнадцать лет. Художник, обновлявший фрески, стал для девушки первым, в ком она захотела увидеть своего спасителя. Мужчина проводил в церкви по восемнадцать часов в сутки. Он хорошо относился к Марии, отвечал ей на вопросы, которые она задавала о тонкостях монументальной живописи. А ночью она представляла, как он разрывает, оставляющие на теле болезненные следы, цепи и одежду, как она утоляет жажду познания своего и чужого тела. Ее руки неуверенно танцевали по кругу, превращая одиночество в блаженство. От обжигающего тела воспламенялась постель. Так было снова и снова… Она представляла, как своими длинными темными волосами вытирает ноги своего спасителя, благодаря за освобождение из оков неведения и утоления ее жажды познания анатомии своего греха. Мария искренне думала, что, если бы художник оказался с ней в постели один раз, она больше никогда не захотела бы этого снова. Он – ее наставник, позволивший познать себя. Мария не хотела секса рад удовольствия. Она хотела изучить природу своего тела. Однажды девушка предложила художнику написать ее, но тот отказался, сказав, что занимается лишь монументальной живописью. Змей, обращенный в лик художника, посоветовал девушке отправиться в пансионат «Дом кукол», где она сможет найти то, что ищет – живописца, который с удовольствием напишет ее обнаженной. Однажды отец бесшумно вошел в комнату дочери, предававшейся в тот момент богомерзким делам. Ее лицо исказилось в ликующей гримасе, а тело дрожало от режущего мелкими лезвиями огня. Священник до последнего хотел спасти дочь. После долгого разговора ему пришлось отпустить истощенное грехом тело Марии, устами которой говорил Дьявол. Девушке ничего не оставалось, как пойти в «Дом кукол». За времена грехопадения Марии стены храма впитали в себя страх, порок и тревогу. Количество прихожан уменьшалось, а после того вечера пятого ноября на церковь обрушился такой натиск, с которым она уже не смогла справиться. Узнав, что среди тех незнакомцев, облаченных в мраморных богов, была дочь главного священника, мэрия приказала оповестить об этом весь Город. Люди должны знать, чему поклоняются. «Не пускайте своих детей в церковь!», «Церковь – не место для порядочных людей», «Эти стены пропитаны грехом», «Ангелы упали на Главную площадь, сбросив с себя не только крылья!» – пресса трубила о бесконечных сексуальных домогательствах со стороны церковнослужителей, о том, что Мария – проститутка. Так же получилось немалую популярность интервью с одной из прихожанок, утверждавшей, что она была в храме, когда туда пришел наркоман, а святой отец дал тому какой-то пакетик с белым порошком. Люди не просто массово перестали посещать службу. Многие впервые за долгие годы пробудили свою фантазию и попытались унизить церковь, как только могли: испещряли уничижительным граффити стены и все, что попадалось им под руку, справляли нужду в храме и забрасывали мусором и самодельными бомбами территорию церкви. Верных церкви и Богу осталось немного. Священник, монахини и несколько прихожан, все они отныне были изгоями. Они, как могли, поддерживали порядок в испещренном граффити и сколами храме. Крыши самых высоких зданий и статуя Пресвятой Девы Марии, некогда являвшаяся самой высокой точкой Города, затонули в океане адского пламени. Люцифер овладел Городом.        ЛЕОНАРДО       Театр, перекресток, крик водителей, сигнализации, ослепляющий свет фар и страх смерти не давали измученному телу Леонардо упасть на асфальт. Он бежал, врезаясь в прохожих, среди которых надеялся затеряться. Ледяной пот стекал по лицу, по обветренным губам текли слюни. Тело Леонардо, сковывал сильнейший озноб, а мозг будто сжимала обжигающая рука. Он не мог больше бежать и с огромным усилием приволок ноги на неизвестную ему улицу. Высокие черные кубы домов, на которых хаотично появлялись и исчезали желтые квадраты, могли его спрятать. Молодой человек зашел в переулок, обдуваемый со всех сторон подсвеченным оранжевыми фонарями ветром, и упал у обшарпанной бетонной стены. Тяжелое прерывистое дыхание было настолько громким, что не давало парню прислушаться к шагам тех, кто за ним гнался. Скорее всего, он оторвался от них.       «Куда мне… – Леонардо не мог собрать в кучу мысли из-за разрывавшего все внутри адреналина, страха и пропитавших все тело жажды и притупленной режущей боли. – домой нельзя… они найдут… знают. Нужны таблетки… или… да, хоть что-нибудь… Три дня… Или четыре… Два. Два дня… назад я упал… Да, черт с ним, главное у меня была доза, были таблетки, я мог бежать… Может, я могу уйти. Они меня убьют. А я этого не хочу? Боюсь умирать… Вот если бы кто-нибудь убил, но только не вот это все… Хочу, но еще больше хочу принять что-нибудь… А как они смотрели на меня? Я видел их глаза, прогрызавшиеся через лобовые стекла и пожирающие меня, как кусок тухлого мяса… Черт, как холодно. Ничего нет. Холодно… Конченный ублюдок, обещал мне, что поможет. А теперь требует… Урод… Воспользовался и кинул… Куда мне теперь идти?..»       Мозг Леонардо жалили миллионы пчел своими жалами-шприцами, впрыскивая в него покрытые химическими ожогами мысли. Молодой человек лихорадочно дышал, ухватив ослабленными дрожью руками мокрую голову. Длинные светлые волосы за последнее время сильно поредели.       Леонардо посмотрел на синеющее небо. Оно совсем такое же, как тогда, год назад. Ночь с пятого на шестое ноября. Леонардо стянул зеленую ветровку, оставшись в пропотевшей насквозь серой футболке и таких же серых спортивных штанах. Он прижался к колючей стене. Ком безумно кричащих мыслей пронзил звук органа. Мелодия, которую он прежде слышал в церкви. Леонардо не до конца понимал, была ли эта музыка здесь и сейчас, или она всего лишь в его голове. Она обволакивала парня, опускаясь с неба и прижимая его к асфальту. Через изношенную одежду под кожу пробивались воспоминания, которые он хотел забыть: лицо той несчастной девушки, презрительные взгляды посетителей церкви, нож, чуть не пронзивший его шею, шприцы, испуганный взгляд матери…        ДЬЯВОЛЫ СТАРЫХ МАСТЕРОВ       Днем и ночью Город спал под горами оседающего где-то в коре головного мозга пепла, и оживал лишь на несколько часов после наступления темноты. Вечером центральные улицы разгорались ослепляющими цветными огнями. Вдоль дороги полыхали неоновые вывески, рекламные баннеры, витрины магазинов, светофоры, мигающие желтые глаза и уши, и указатели, заманивающие в немногочисленные клубы. Визг автомобильных сирен, неразборчивые крики и доносящаяся из тех же клубов музыка, небольшие группки людей, вливших в себя разное количество алкоголя – все это могло заставить на секунду забыть, что вы находитесь в Городе. В месте, которое через пару часов снова уснет: музыка стихнет, разгорающийся кислотно-яркими огнями порок смешается с алкоголем и дымом и будет съеден черными, не освещенными переулками, расположенными по бокам главных улиц.       Компания из пяти парней: Ганс, Краб, №2, Дикобраз и Леонардо, сбежала с обезумевшей Главной площади и отправилась гулять по центральным улицам.       Девятнадцатилетний Ганс был самым старшим – остальным было по семнадцать-восемнадцать лет. Ганс – высокий, темноволосый молодой человек в черных широких брюках и черной же куртке, отражавшей иллюзию ночной жизни Города. Худощавое лицо, окрашенное городским освещением в оранжевый и фиолетовый цвета, транслировало привычную для него усталость. За округлившимися глазами Ганса, в мозгу взрывались миллионы мыслей об увиденном, своим грохотом заглушавшие запреты и моральные принципы.       «Они… Черт, они были голые! Почти голые… Я хочу их! Всех! Как же мне больно! Тупые ублюдки, закон! Да пошел этот закон!.. Я хочу секса! И никто мне не запретит. Почему я должен страдать от боли, от возбуждения?! Как идиот стоял, дрожал… Только и могу смотреть на картинки, и когда они были совсем близко – я только смотрел… Нельзя ничего больше… Эти… Я не могу им ничего сказать… Нужны колеса, я приму и станет легче…»       Ганс был хорошим другом восемнадцатилетнего Краба – невысокого парня с темными волосами, торчащими в разные стороны. Парень был одет в огромные серые джинсы и синюю ветровку. С годами агрессия внутри Краба росла и походила на черную вязкую жидкость, сочащуюся из всех пор его кожи.       После увиденного на площади Краб был на удивление скован – все свои движения и взгляды он подвергал тщательному анализу и боялся, что кто-то что-то не так о нем подумает. Зеленые глаза прыгали на лица прохожих и бегали по их одежде, пытаясь пробраться под нее. Особенно старались его глаза, когда оказались на стоявшем возле своей машины мужчине с крупной татуировкой на шее. Как только Краб почувствовал его взгляд на себе, к горлу подступила рвота. Он отвернулся, пытаясь расфокусировать свой взгляд, направленный на уходящую вдаль улицу, обрамленную переливами адского пламени.       «Эл, давно ж я тебя не видел, – думал Краб, – видно в удачной семье, не то, что я… И дружок его… этот урод… Черт знает имя его. Интересно, они виделись? Фу… Наверняка, они не только виделись… Мерзость! А какая гадость на площади… Вонючие полуголые идиоты в масках… Сорвать с них все это и поломать бы им руки и ноги! Почему я должен смотреть на голых мужиков, а потом чувствовать неуверенность! Изуродуют меня этим! Ненавижу их. Хотят, чтобы все были как они – геями! Фу, черт!.. Ганс уже два месяца… Я живу, не хочу я жить с ним всю жизнь! Хотя, у меня все есть. Чего не скажешь про больничных крыс! А Эл… Черт, нахрена я к нему вообще подошел… Денег у него нет… Или он просто не хочет делиться? В таком случае нужно выбить у этого придурка все до копейки! Ему по любому дают, этот его дружок из приюта так точно… Фу! Деньги нужны. Ганс сказал, что за колеса нужно платить, как раньше уже не получится…»       Краб шел между Гансом и Леонардо. Семнадцатилетний Леонардо не знал никого, кроме Краба, с которым не особо хотел видеться. Его длинные светлые волосы были зачесаны назад и их кончики падали на черное пальто, из-под которого выглядывали белая рубашка и черные кожаные брюки.       «Как же неловко рядом с ними идти-то, – рассуждал Леонардо, – страшно, я никогда не был в клубах и не гулял по ночному Городу. Но я уже не могу! Я так ее люблю, не могу с собой ничего сделать… Может, мне будет легче, если я просто выпью… Страшно. Я всегда, с детства боюсь курить или пить, потому что страшно. Я ведь не смогу остановится. Сопьюсь. Испорчу себе жизнь. Нет. Я не хочу зависеть от чего-то. Но с ними… Я ж их не знаю… Трое из них явно употребляют и немного пугают меня. Краб… Он совсем не изменился, все такой же агрессивный латентный гей, боящийся себе в этом признаться… По глазам видно, что хочет спросить про Альберта. Интересно, что с ним? Думаю, он счастлив, но странно, что мы не виделись, не пересеклись. Я думал, он попытается со мной увидеться… Да, плевать на него. Странный парень, жаль его. Похоже, он любил меня, потому что я к нему неплохо относился… Надеюсь, все у него нормально. Или он, как и я, страдает? Ведь я же тоже люблю девушку, которая меня игнорирует. Такая милая, добрая. У нее шикарный голос. Я бы все отдал, лишь бы быть рядом с ней… Не представляю, как я смогу жить без нее дальше… Да и мешает она мне жить. Я, может, и хотел бы с кем-нибудь, но всегда будто изменяю ей… А, впрочем, все равно нельзя. Детей я не хочу, а иначе сексом заниматься запрещено… Думаю, в этих клубах они все же занимаются этим…»       Дикобраз и Второй – восемнадцатилетние братья близнецы, дружили с Крабом уже пару лет. Второй был парнем очень крупным, с коротко стриженными черными волосами и голубыми глазами. В жизни он любил только две вещи: алкоголь и еду. Дикобраз же отличался от брата не только полным отсутствием волос, но и был более амбициозен и горд, и поэтому чувствовал к брату искреннее отвращение. Хоть Краб и был ему неприятен, но благодаря ему он чувствовал свое превосходство над окружающими. Братья жили у родителей, не особо интересовавшихся жизнью сыновей. Дикобраз никогда не называл брата по имени. А тот был не против – пусть они издеваются над ним, но зато он в компании с крутыми парнями. Леонардо Дикобразу не очень понравился, так как он сразу увидел его неловкость – было видно, что он не совсем понимает, где он и что его ждет. В какой-то момент Второй хотел даже сказать Леонардо, что бы тот ушел домой, но побоялся гнева Краба и Ганса.

* * *

      Врывающаяся в уши музыка вызывала настолько сильную головную боль, что Леонардо зажмурил глаза, прижав руки к вискам. Через секунду он резко открыл глаза. Легче не стало. Наоборот, режущий мигающий свет, казалось, разъедал ему зрачки. Среди хаотично двигающихся и кажущихся почти неосязаемыми теней Леонардо попытался разглядеть кого-то знакомого. Но не смог. Молодой человек хотел уйти, ему было не особо приятно и хотелось в туалет. Он терпел уже часов семь и живот уже начинал болеть. Леонардо боялся идти куда-то без знакомых, но они куда-то все подевались… Да и неловко все это. Парень собрал волю в кулак и, пройдя пару метров по узкому коридору, дошел до двери мужского туалета. Он осторожно открыл обшарпанную дверь и увидел странную картину, повергшую его в шок:       Ганс грубо целовал какую-то девушку в шею, а та запрокинула голову, закрыв лицо волнистыми темными волосами. Его ладони, царапая кожу, гуляли по ее полуобнаженному телу. Возле раковины сидел Краб и жадно рассматривал каждую деталь происходящего: полуголого приятеля, возвышавшегося над неизвестной, девушкой в его объятиях, их тела. Возле Краба стояла бутылка, а в руке он сжимал пакетик с небольшими белыми камнями, а в другой руке держал пока незнакомый Леонардо продолговатый предмет. Все это сопровождалось омерзительным запахом и нечеловеческим смехом, доносившимся из-за двери одной из двух кабинок. Увидев Леонардо, Краб потянул его за рукав пальто вниз.       – Ты чего здесь? – спросил Краб, проведя рукой по влажным от пота и капающей трубы, находящейся над его головой, волосам.       – В туалет хотел, да и голова… болит, – с округлившимися глазами ответил Леонардо, пытаясь не смотреть в сторону будто озверевшего Ганса.       Краб злобно и загадочно ухмыльнулся, после чего произнес:       – Есть кое-что, что поможет тебе с головной болью.       – Нет, – испуганно произнес Леонардо и попытался встать, но знакомый, не переставая глазеть на Ганса, не дал ему встать.       – Слушай, не строй из себя черт пойти что! Ты же сюда пришел. Значит, может сам и не знаешь этого, но хочешь попробовать. Это ничего серьезного. Один раз ничего не сделает, тебе просто будет весело. Отдохнешь, а завтра все будет, как всегда.       Тело Леонардо окутала настолько сильная дрожь, что он не мог даже сглотнуть накопившуюся во рту слюну.       – Я не буду принимать наркотики. – Сказал Леонардо, но как-то неуверенно.       Раздраженно причмокивая Краб закатил глаза и запрокинул голову назад.       – Ничего не будет! Тебе хреново, а знаешь, почему? Потому что живешь как тухлое гнилое растение. Ты еще раньше говорил, что боишься зависимостей. Ты взрослый человек. Я не предлагаю тебе крэк, но таблетки-то. Всего одна. И тебе станет легче на эту ночь. Завтра тебе будет так хорошо, как еще никогда не было… Ай! – махнул сжимающей пакетик рукой Краб, – че я тебя уговариваю? Ты как будто тупой. Как будто нихрена не понимал, куда идешь. Не думал же ты, что мы здесь в шахматы играем. Все ты прекрасно знал и хочешь сам попробовать.       Леонардо глубоко вздохнул.       «Может, он прав? – думал Леонардо, осторожно смотря на движущееся к кульминации действо с Гансом и неизвестной девушкой в главной роли, – я же знал, чем они занимаются тут… Мне плохо. Страшно, я не хочу зависеть от таблеток… Быть как эти все… Но одна таблетка. Я же не маленький. Это в детстве я ел сладости, пока не подступала рвота, но сейчас… Я взрослый и смогу бороться. Какая зависимость из одной таблетки. Как я буду смотреть в глаза отцу? Маме? Они так меня любят… Но никогда не могли понять моих чувств к Кассандре. Она такая красивая, умная, милая… Ради нее я не буду. Ей плевать, она меня даже не знает. Мне плохо и больно… Всего одна ночь, всего одна таблетка. Нет! Я не могу! Это разрушит мою жизнь. Но, что это такое? Каково это, когда тебе не больно?..»       Леонардо впервые осмелился посмотреть на лица Ганса и незнакомки. И оба эти лица, несмотря на гримасы, демонстрирующие высшую степень животного удовольствия, оказались ему знакомыми. Ганс впивался губами в щеки Кассандры, бросившей мимолетный взгляд на Леонардо…        САРА       Кто-то точно стоял за дверью и ждал, пока Сара выйдет из спальни. Сорокалетняя женщина со светлыми короткими волосами, боясь пошевелиться и издать какой-либо звук, застыла лежа на кровать. Она не переставала смотреть на дверь, на которой повторялся искаженный силуэт окна. На мгновение Сара посмотрела в сторону – там в темноте была тумбочка, а на ней телефон. Но уличный свет не попадал в тот угол комнаты и темнота поглотила и тумбочку, и телефон. В какой-то момент Сара смогла разглядеть в этой темноте очертания чего-то непонятного и враждебного. Чего-то, что ждет, пока она сделает хоть малейшее движение, которое поможет напасть на нее. Двигаться нельзя, дышать тоже. Капли холодного пота текли по спрятанному под теплым одеялом телу и пугали женщину еще больше, заставляя усомниться в том, что это пот, а не какие-нибудь насекомые или чьи-то пальцы. Что если прямо сейчас по ней ползают десятки жуков или пауков? Чем дольше Сара всматривалась в темноту, тем отчетливее она видела сияющие глаза, растянутый химическим дымом оскал, вырастающий из темноты высокий силуэт, совершенно точно видевший женщину и желающий ей зла.       На первом этаже послышался какой-то шорох. Сара резко повернула голову в сторону двери, за которой точно кто-то был. Такой же как тот, что стоял в комнате. А третий на первом этаже… Кто знает, сколько их здесь – дом Сары и ее мужа был очень большим.       «Не существует, – успокаивала себя Сара, борясь с желанием закрыть глаза, – вас нет. Это болезнь. Вас нет. Я… не трогайте меня… Пожалуйста, не трогайте… Когда же ты вернешься домой?! Я не могу так… Хочу есть… Хочу спать. Хочу, чтобы все они ушли отсюда… Закрой глаза. Просто закрой глаза. Моргни, ты не можешь больше, глаза так болят… Чувство, как будто из них течет кровь…»       Сара быстро закрыла глаза и веки стали настолько тяжелыми, что она не смогла их сразу открыть. Женщину тут же окутала паника и она, дернув рукой, напрягла все мышцы лица и разомкнула веки, которые будто кто-то обжигающими пальцами держал закрытыми. Через пару секунд в черной комнате снова стали появляться силуэты стола, стоявшего возле двери, края кровати, за которым кто-то легко мог спрятаться, и тот самый образ из темноты, отпечатавшийся в ее сознании еще в детстве и посещавший ее почти каждую ночь.       – Вон… – прошептала дрожащим голосом Сара, чувствуя, как горячие слезы стекали с подбородка на шею, – хватит… забирайте меня… Я не могу.       Сара запрокинула голову, будто всем своим телом пытаясь показать готовность отдаться темноте, так жадно наблюдавшей за ней с самого детства. Но как и всегда, тени не спешили ей овладевать. Они просто наблюдали, как она страдает. Они каждую ночь и каждый день просто наблюдают, не давая ей забыть о том, что темнота может забрать ее в любой момент.       Истощенная мелькающими перед глазами образами и самыми темными сценариями развития событий, Сара приняла старое положение и еще раз взглянула на дверь. Тяжело выдохнув, она посмотрела в сторону излучавшего оранжево-коричневый свет, пробивавшийся через шторы, окна.       «Душно, – подумала Сара, – надо открыть окно, но… я боюсь. Я не подходила к окнам целый год. Шторы. Я боюсь… Я до сих пор не могу забыть это страшное лицо, появившееся из ночной темноты в окне… Нет. Но, черт, как же душно. Я потеряю сознание. Никого не будет. Это в твоей голове, ни-ко-го. Просто осторожно подойди, шаг за шагом, возьми штору за краюшек, оттяни его и быстро открой окно. И мигом в кровать… Кто-то внизу… Что, если они услышал мои шаги и придут сюда? Никого нет, это все в твоей голове! Окно. Главное открыть окно. В тот раз все так же и было… Мы говорили здесь, в этой самой комнате, я услышала шум внизу и Карл пошел проверить...»

* * *

– Карл, мне так было страшно, – говорила Сара, обнимая своего мужа, гладившего ее по голове, – их так много было на площади. Я ехала совсем одна и… – Альберт так и не появился? – спросил муж заботливо. Сара резко отстранилась от мужа и, глядя испуганными глазами в лицо Карлу, ответила: – Этот кретин? Слышать о нем больше не хочу! Он для меня умер. Совсем с ума сошел. Ничего, поймет, что, как всегда, был не прав и сказал глупость и приползет на коленях просить прощения. Его не было. И в школе он не появлялся... Женщина немного помолчала, после чего выбралась из объятий мужа и, поправляя свою ночную рубашку, продолжила: – Карл, думаю, нам нужно снова пойти к врачу. Как можно раньше. Завтра. Мне так страшно, ты не представляешь. – Понимаю, – кивнул Карл, – я поговорю завтра с твоим доктором и позвоню тебе, когда ты сможешь… – Их было так много. Люди. Обезумевшие люди. Эти голые ублюдки бесновались, светя своими телами… Срам какой! А один сумасшедший… Набросился на одну из проституток и начал ее… А, гадость, – лицо Сары скривилось и она на мгновение напрягла кисти рук, – Когда я начала ехать дальше, они прыгали мне под колеса, точнее, они просто не видели меня. Я была как в аду. Как в кошмарном сне… Это было так ужасно, что мне в какой-то момент показалось, что у меня снова приступ, но это была реальность. – Ты дома, все хорошо, – утешал жену Карл, подойдя к ней и снова крепко обняв. – Я, похоже, сбила кого-то, – говорила Сара с отрешенным видом, – одного или двух. Какую-то старушку и мужика. Они были везде… Площадь была бесконечной… Внизу послышался грохот. – Что это? – дернулась Сара, повернувшись в сторону открытой двери. Карл нахмурился и, отпустив жену, осторожно пошел на проверку. – Оставайся здесь, – тихо произнес он и скрылся в темноте. Сара села на кровать и вцепилась в матрас дрожащими руками. Впервые за долгое время женщина надеялась, что пришел ее сын Альберт. Тишина. Женщина, решив открыть окно, осторожно подобралась к нему и, посмотрев в свое отражение в ночной темноте, потянулась к ручке. Она открыла большое окно, почти впол, настежь и снизу поднялось безумное лицо ее первого и давно забытого сына – Ганса. Сара отскочила назад, непроизвольно вскрикнув и ухватившись за стол, оказавшийся за ней. Громко смеясь, Ганс ловко влез в комнату и, подлетев к матери, схватил ее за шею и прижал к стене. – Привет, мам, – произнес он с издевкой и принялся рассматривать кружево на ее ночной рубашке, – где деньги, мам? Сара безуспешно пыталась вырваться из лап сына, но не могла – в его руках была будто нечеловеческая сила. Он тяжело дышал, упиваясь неистовым страхом матери. – Я не знаю, урод, – рыдала Сара. – А, да? Раз не знаешь, где деньги, значит, думаю, ты можешь дать мне что-то другое! После этих слов Ганс с новой силой одной рукой прижал Сару к стене, а другой начал быстро и неаккуратно расстегивать штаны. В спальню через окно влез другой парень, намного ниже Ганса, с темными волосами и сразу же принялся рыться повсюду. Тот все бросал на пол, будто вкладывая в каждый бросок нескончаемые потоки гнева, водопадом льющегося из него. – Что брать? – спросил он у Ганса, который явно был для него авторитетом. А тот, продолжая терзать Сару, ответил: – Все, что кажется ценным! – Прекрати! – молила Сара, – я не знаю где деньги! У Карла! Все у него! Ты же знаешь, он ничего не… – Заткнись! – рявкнул Ганс и отбросил мать в сторону. Сара упала, возле стола и прижалась и, прижав колени к груди, наблюдала за уходящими из комнаты вглубь дома и слившимися с вязкой темнотой, Гансом и его подельником. Женщина в ужасе не могла избавиться от возникавшими вновь и вновь перед глазами иступленное лицо сына, только что пытавшегося ее изнасиловать, появившийся из ниоткуда этот второй, неизвестный. Она посмотрела на дверь и увидела там нечто высокое, наблюдавшее на нее с самого детства. И увидела этот образ четче и живее, чем когда-либо. Из-под стола будто вырастали жадные руки, безуспешно пытавшиеся дотянуться до нее, в воздухе растворился голос Ганса. – Карл! – закричала Сара, царапая лицо, – Карл! Где ты?! Но мужа не было. Темнота, всегда желавшая ее поглотить впервые за много лет приняла осязаемый облик. В эту ночь женщина почувствовала такой сильный ужас, которого не чувствовала раньше…        ЛЕОНАРДО       Рассвет шестого ноября был не редкость солнечным. Леонардо сидел на ступеньках у двери в Храм. Из стен храма лились крики недовольной и возмущенной толпы под аккомпанемент искусной пронзительной органной мелодии. Молодой человек был обессилен грузом собственных грехов, совершенных всего за одну ночь. Он медленно вскарабкался по лестнице к величественной двери и окинул полуживым взглядом Город.       Впервые за долгое время он увидел неестественно голубое небо и пожелтевшие от солнца здания и улицы. Леонардо любил такую погоду, но именно в это из-за нее ему становилось только хуже.       «Я проиграл, – думал Леонардо, медленно освобождая от ваты свой мозг и вспоминая произошедшее этой ночью, – я не хотел! О. Господи, я не хотел! Ни таблеток, ни курить, ни насиловать… Я боюсь… Так больно мне не было никогда, но сейчас мне еще больнее. Я не могу идти домой, не могу жить ту жизнь, которую жил раньше. Я наркоман теперь? Боже, я верил в тебя, ходил в церковь, молился. Так, помоги мне! Прошу! Пусть этого всего не будет! Я не хотел.»       Со слезами на глазах Леонардо стукнул спиной по двери и та открылась. Парень потерял равновесие и упал на бетонный пол, выпустив на свободу гнев и негодование, набиравшие силу внутри храма. От удара о дверь и пол в спине Леонардо что-то хрустнуло. Сильный ветер подобно дыханию дьявола проник в храм и погасил несколько свечей. Все внимание прихожан было обращено на Леонардо, с трудом встающего на колени. Одна из монахинь подбежала к молодому человеку и помогла ему встать на ноги, придерживая за руку. Она была напугана невиданной агрессией прихожан и, видимо, думала, что помощь нуждающемуся в ней смягчит толпу. Но все оказалось наоборот. Она довела Леонардо до середины зала, как вдруг ее кто-то толкнул, выкрикнув что-то неразборчивое. Женщина пошатнулась, отпустив парня. Тот продолжил идти самостоятельно, прикладывая максимум усилий. Он не отводил взгляд от ошарашенного священника, в лице которого пытался найти спасение. Каждый шаг давался Леонардо все тяжелее, будто ему на плечи водружались камни.       Вскоре Леонардо подошел вплотную к святому отцу, упал на колени, не в силах больше идти, и пробормотал:       – Господи, помогите мне, я…       Послышался звук разбивающегося стекла. Кто-то схватил Леонардо за плечо и повалил на пол. Над ним повисли несколько человек и один из них закричал:       – Да он под кайфом! Он наркоман! Такие тут прихожане! Небось его сынок! Проститутки, насильники, наркоманы! Нормальным людям у их бога делать нечего!       Третий удар по спине оказался болезненнее двух предыдущих и сковал весь позвоночник. Но тем не менее остатки химической мольбы о помощи в крови предали ему сил не только встать, но и отбиться от озверевшей толпы и выбежать из храма…       «Бог проиграл, – пронеслось в голове Леонардо, – а если он… то я уж точно…»

* * *

      «Надеюсь, он меня не узнал, – пронеслось в голове Леонардо, когда тот увидел Альберта, прошедшего рядом с ним, – а… Впрочем… Выглядит он не лучше… Рваная футболка, синяки… Все мы в одном месте оказались».       Медные шпили храма вонзались в фиолетовое рассветное небо. Перед глазами Леонардо предстал дом того самого бога, проигравшего свою битву. Он покинул этот храм. Если бы Леонардо был в состоянии, он бы поразмышлял – а есть ли этот самый бог, который проиграл и сбежал? Если да, то молодой человек его ненавидел за бездействие, а если нет – то просто не верил в него и ненавидел иллюзию его присутствия.       Тело молодого человека было сильно ослаблено, как и разум. Он не понимал, зачем идет в храм. Лишь знал точно, что ему больше некуда идти.       Леонардо почувствовал точно такой же нарастающий груз, как когда он двигался к священнику, подходя к утратившей свое величие запертой двери. Бегло нарисованные на стенах храма мужские полове органы заставили его улыбнуться, за что еще полтора года назад он почувствовал бы сильнейший стыд. Но сейчас… Плевать. Молодой человек перестал бояться смерти или ада. Его жизнь уже превратилась в ад – вечную гонку, поиск дозы, заставляющий все ниже и ниже спускаться по лестнице, ведущей в ту самую преисподнюю. Он уже чувствует пальцами ног обжигающую мглу, из которой снова и снова появляется эта ужасная ночь, после чего он видит ухмылку дилера, обращающуюся в темноту, и так бесконечно…       – Леонардо! – из-за спины послышался пронзительный женский голос, – мне нужно с вами поговорить!       Парень оцепенел. Голос этот ему был не знаком и потому пугал еще больше. А бежать некуда. Он стоял у самой двери храма. Если только….       Леонардо спрыгнул со ступенек и побежал к заднему двору. Забежав за угол, он врезался в высокого крупного мужчину и упал на потрескавшуюся плитку. Неизвестный поднял его и крепко схватил за руку. Леонардо пытался вырваться, но безуспешно – он слишком слаб.       Звон утренней тишины разбавлял неспешный цокот каблуков. Спустя какое-то время к Леонардо подошла высокая коротко стриженная пятидесятилетняя блондинка, на голове которой был водружена кожаная фуражка. На ней была надета белая рубашка, заправленная в черные широкие брюки, к поясу была прикреплена массивная цепь и кожаные подтяжки. Тонкой изящной рукой в черной перчатке она поднесла позолоченный мундштук к губам, оценивающе рассматривая Леонардо.       «Она не из полиции, – сделал вывод Леонардо, глаза которого от испуга потеряли резкость, – она от дилера? Слишком дорого она…»       – Леонардо, – улыбнулась женщина, – не бойся. Я хочу тебе помочь. Дом кукол…       У парня резко закружилась голова. Его тело обмякло, и он потерял сознание. Мгновение, когда он оказался между реальностью и чем-то иным было самым приятным, что он чувствовал за последние пару недель. Свобода. Настоящая свобода – то, что привлекало его в наркотиках, которые он предпочитал называть «химической молитвой». Они давали чувство неподдельной свободы от правил, запретов, морали, пространства и времени.