И в морозном лесу я навеки останусь

В эту весну они вздохнули, наконец, спокойно. Мягкое пробуждение леса умиротворением проникало в легкие. И раны, вскрытые суровой зимой, покрывались тонкой пленкой утешения. На них оседало время, закапывало горе поглубже в душу. Время никого и никогда не лечило, оно лишь помогало забыть.  Даже счастье не способно залечить горе. Счастье помогает горю выглядеть незначительным. Но даже незначительное и почти забытое, оно все равно иногда будет всплывать и ныть, как криво сросшаяся в свое время нога. А что же волки? Они искали в наступивших теплых временах утешение. В морозные ночи, что еще кусали голые ветки, они прятались в протопленных домах вместе с тоской и воспоминаниями, напоминающими об одиночестве. По ночам они скучали. А днем, стоило выглянуть солнцу и мягко намекнуть, что весна в разгаре, становилось легче.  Работы было много. Планов еще больше. И с приближающимся теплом уверенность в светлых днях и целях становилась все крепче. Волки оживали, как оживает природа после затяжной зимы. Пока на еще серых деревьях только набухали почки, на лицах оборотней все чаще пестрела улыбка.  На самом деле, все были погружены в заботы. Чонгу, вот, за зиму вырос из всей своей летней одежды и теперь продолжал расти и дальше, заставляя Чимина нервничать и все ткани спускать на новые штаны да рубахи. У маленького альфы, судя по всему, близился переходный возраст. А у Чимина — неспокойные деньки.  Намджун погряз по уши в делах. Вожака внезапно разросшейся стаи было невозможно словить хотя бы на минутку! С раннего утра и до самой ночи он помогал альфам строить новые дома для членов стаи Дана. Не дело было спать им на лавках у приютивших семей. Построить новые дома необходимо было до следующих холодов — волки должны были заселиться уже к октябрю. С Намджуна каждый день сходило семь потов, но улыбка оставалась на лице. Похоже, в тяжелом труде он находил успокоение и прогонял навязчивые мысли. Хосока тоже редко кто видел. Тот пропадал в кузнице со своим дядей и делал это против воли. Бывшего следопыта, судя по всему, посадили под домашний арест и заставили заниматься делом — дядя пытался передавать ему свое мастерство. Хосок этому противился, все время пытался выбраться на охоту, но усатый кузнец был непреклонен. Кажется, он слишком боялся потерять Хосока во второй раз.  Сокджин так вообще пропал. Изредка кто-то мог его увидеть на прогулке с младенцем — омега предпочитал выбирать места нелюдимые, тихие да тропинки узкие, по которым никто давно не ходит. У него было свое счастье, семейное и скрытное. Он не хотел его ни с кем разделять.  А что же Тэхен с Чонгуком? Наверное, для других они были такими же незаметными и скрытными со своей любовью. Целовались в тени деревьев, прятались днем среди лесных троп, а шумными были только по ночам — благо, их дом стоял чуть поодаль и не смущал других волков вполне очевидными нежными всхлипами.  Чонгук показывал Тэхену оживающий лес, знакомил человечка с потайными местами и доказывал, что лес может быть не враждебным. Он помогал Тэхену тренировать мастерство стрельбы и даже смог выпросить у кузнеца целый колчан новых стрел с острыми наконечниками. Они были слегка кривоватыми — кажется, их делал Хосок. Летом Тэхен собирался научиться готовить яды. Для этого нужно было уговорить Чимина показать ему ядовитые растения и научить с ними обращаться. Время шло, а отказываться от своей идеи быть наравне со своим альфой Тэхен не собирался. Как бы Чонгук ни старался его залюбить да занежить, Тэхен не мог свыкнуться с положением самки, вокруг которой неустанно крутится мужчина со своим вниманием. Чимин вот своим статусом пользовался на полную, особенно во время беременности. Ни дня не проходило без его истерик и криков, мириться с которыми приходилось Юнги. Чимин много злился, много требовал и много ругался, словно Юнги был не его супругом, а незавидным ухажером, которого хотелось опустить носом в грязь да выгнать за порог. Тэхен, изредка наблюдая за их с альфой отношениями, все глаза расширял, удивленный новым причудам Чимина, а затем жмурился, думая, что для Юнги это станет последней каплей, и пара, стоящая на слуху у всей стаи, разойдется.  Но Чимин с Юнги не расходились. Юнги вился вокруг строптивого беременного омеги круглыми сутками и, кажется, был счастлив. Он не печалился, не злился и никогда не перечил Чимину. Юнги сиял. И своим видом он напоминал волчонка-подростка, загоревшегося желанием добиться омегу. Чимин с Юнги словно вернулись во времена первых, пылких юношеских чувств, и купались они в этих эмоциях с искренним наслаждением. Ни годы брака, ни наличие взрослого ребенка и четвертой беременности не мешали их влюбленности вспыхивать новыми искрами.  Вероятно, такие самки, как Чимин, ценились волками больше всех. Будучи охотниками от природы и по призванию, оборотни не могли сидеть на месте и всегда искали для себя новые испытания. А неподатливая, требовательная самка, не дающая и дня спокойствия, была испытанием бесконечным и непредсказуемым. Чимин прекрасно подавал пример молодым омегам, как правильно держать их мужчин в тонусе. И тем не менее, Тэхен с него пример не брал, наоборот, часто ужасался, в глубине души считая, что строить отношения с альфами Чимин не умеет. В каком-то смысле Чимину повезло: в него влюбились безвозвратно и преданно. Не у всех так бывает.  И хотя Тэхен искренне верил, что и у него «так бывает», иные обстоятельства были налицо: отношения Кима со своей парой заметно портились. Они не ругались, не спорили, и у них даже не было повода, чтобы обидеться и разойтись по углам. Но они разошлись. Вернее, это Чонгук неожиданно спрятался от него в самый темный угол, не желая лишний раз пересекаться. А Тэхен лишь смотрел на это дело с растерянностью и непониманием.  Сначала они перестали заниматься сексом. Это произошло примерно за две недели до того, как Тэхен заподозрил неладное. В одну прекрасную ночь после долгих и влажных поцелуев не последовало привычной Тэхену нежности: руки Чонгука, вместо прикосновений в сокровенных местах, мягко отодвинули его омегу на вторую сторону постели и укрыли одеялом, напоследок подарив целомудренный поцелуй в лоб. Тогда Тэхен подумал, что Чонгук просто устал.  Но он не мог уставать каждый следующий день. Важно упомянуть, что Тэхен никогда не считал себя зависимым от похоти и не требовал от Чонгука ежедневных занятий любовью. Поэтому в тот раз и все последующие он промолчал. И обязательно нужно сказать, что Тэхен при этом не лез на стену от возбуждения и не страдал от недостатка контакта с телом альфы. Но отсутствие интима он, естественно, заметил. И, наверное, если бы это было единственным признаком их «разлада», Тэхен бы и слова не сказал против и не подумал, что с их отношениями что-то не так. Но затем произошла самая настоящая катастрофа. Близился День Откупа — очередной праздник из цикла ухаживаний волков. В этот день самки имели возможность признаться в любви занявшему сердце альфе или дать намек, что старания ухажера не напрасны. Помимо возможности признаться в чувствах, которую давал этот праздник, все оборотни поселения ждали этот день из-за его игривого настроя. На любовной охоте альфы были напряжены и переполнены сосредоточенностью из-за впечатления, которое они должны были произвести на омег. Самки во время охоты обычно были сдержанными, внимательными и молчаливыми. Их будущий партнер мог получить от силы ровный взгляд и кивок, выражающий благодарность и признание альфы как достойного мужчины.    Во время Испытания Права оба влюбленных были напряжены до предела, и нежностям с играми снова не оставалось места. Потому оборотни и давали себе волю именно весной, когда скромность после первых ухаживаний можно было отбросить, а о волнительном испытании и венчании задумываться было слишком рано. А вот в этот раз внимание проявляли самки. Именно они делали первый шаг к своему ухажеру, прося альф быть рядом в этот день. День Откупа получил свое название из-за довольно необычной традиции — похищения омег. Вероятно, так проявлялась вторая сторона волчьей сущности — оборотни хотели быть не только защитниками, но и охотниками. В их наполовину диких душах всегда сидела звериная страсть к погоне, поимке и преследованию добычи. И в этот день добычей были самки. Те, кого альфы желали заполучить физически и духовно уже долгое-долгое время. И на сей раз это было дозволено.  Одни омеги искали себе защитников и не боялись проявлять свою уязвимость перед своими возлюбленными. Другие же, наверняка такие, как Чимин, наоборот пытались вывести партнеров из себя и пробудить в них настоящих зверей. А третьи ластились к одним, показывая свою слабость, и показательно игнорировали других, стравливая тем самым ревнующих волков между собой. Так День Откупа становился еще и праздником, когда волкам позволялось мериться силой и буквально вырывать любимых самок из лап друг друга.  Предполагая всеобщую суматоху в стае, Тэхен ожидал, что они с Чонгуком проведут этот день вдали от шума поселения, в глубинах леса. Но, несмотря на это, человеку все равно хотелось хоть немного ощутить атмосферу празднества и предстоящих заигрываний с альфами, о которых самки щебетали целыми днями. И пусть в их давно устоявшейся паре это было бы лишь формальностью, Тэхен все равно пришел к Чонгуку с неловкой просьбой охранять его в День Откупа. Ким знал, что никто из волков не станет на него «охотиться» и вряд ли обратит внимание, даже если Тэхен встанет посреди поселения и будет так весь день стоять. Но почувствовать «охрану» за спиной, осознать собственную неприкосновенность и значимость очень хотелось. Чимина, например, никто и не задумается похищать, но Юнги от него в День Откупа все равно ни на шаг не отступится и еще скалиться будет на тех, кто ненароком взглянуть вздумает.  Но Чонгук отказывается.  — Человечек, ты же знаешь, что я всегда тебя оберегаю, ведь я твой партнер, — мягко отвечает Чонгук с улыбкой. — Для этого не нужен особенный день.  — Тогда… мы просто побудем дома? — спрашивает Тэхен, тут же поумерив свой пыл. — Или пойдем прогуляемся? — Давай лучше ты останешься дома. Не хочу отпускать тебя в лес одного. Сугробы уже сходят, но тропинки еще все в грязи. Вдруг ты подвернешь ногу или упадешь. — Хорошо, — кивает Тэхен, даже не осознав, что ему сказали. — Подожди. Почему один? А ты где будешь? — А у меня есть пару дел. Намджун сказал, нужно проверить поселение Дана. Туда могли забрести одиночки или бывшие члены его стаи, которые могли сбежать зимой.  — И это нужно именно завтра? — с тоской удивляется Ким. — Не сегодня и не послезавтра? — Сегодня уже поздно, если столкнемся с охотниками-одиночками, то драться придется в темноте. Человечек, — Чонгук наклоняется к омеге, — я ведь ухожу ради твоей безопасности в первую очередь. Хочу, чтобы весь лес был чист, неопасен для тебя. Я хочу, чтобы ты чувствовал, что лес — твой огромный дом. Я приучаю его любить и принимать тебя как своего нового жителя. Лес говорит на языке силы, поэтому мне приходится проявлять ее, чтобы он признал мою самку.  Чонгук слабо улыбается и, приобняв Тэхена за плечи, заглядывает ему в глаза, дожидаясь ответной улыбки. А затем мужчина воздушно касается омежьих губ.  И тут же резко отстраняется, стоит Тэхену попытаться углубить поцелуй. Теперь Чонгук даже целует его нехотя.  А когда Тэхен остается проводить вечер в одиночестве, среди незажженных свечей и отдаленного гула деревни, доносящегося из набежавших сумерек, он осознает — их отношения медленно, но верно идут к краху. Их любовь тоже сейчас переживает сумерки, за которыми последует только беспросветная темнота ночи и, видимо, одиночества для Тэхена. И чем дольше Тэхен сидел в темном тихом доме, чем усиленнее прогонял он в голове события последних дней, тем больнее кололо сердце от впервые познанной горечи. Что это за горечь? Это кислый привкус собственной наивности и глупости? Или это тошнотворное чувство предательства и вранья? Тэхен, может, и был чересчур доверчивым, но дураком он себя не считал. О появлении чужаков, будь они действительно на бывшей территории Дана, говорила бы вся стая. И искать их отправили бы не одного Чонгука, а как минимум отряд из охотников. Однако Хосок, Юнги, даже сам Намджун — все они были дома. А Чонгук пропал. Неизвестно куда.  Все же это горечь предательства. И глупости, пожалуй, тоже, ведь Чонгук, судя по всему, считает Тэхена до невозможности глупым, раз врет ему в лицо так смело, бездарно. А подумать уже о причинах вранья Тэхену не хватило сил. С неутихающей головной болью он ложится спать, так и не сумев признаться вслух, что Чонгук, кажется, влюбился в другого.  Но эта мысль продолжается у него во снах. Сердце ведь давно все поняло, только разум не решался принимать колючую, кажется, смертельную для него истину.  Так наступает День Откупа. День, когда самки показывают осторожную взаимность альфам, а те взамен доказывают поступками, что их пугливый выбор был сделан не зря. Но Тэхену сегодня признаваться в любви, кажется, некому. Наступившему празднику радуется даже лес: сегодня он с раннего утра распускает прочь тучи, приглашая пока холодное солнце наблюдать за радостями молодых волков. И волки по-настоящему искрятся восторгом: кричат, визжат, смеются, убегая от альф, или наоборот, прижимаясь к торсам своих защитников. Пробужденный писком самок, все еще заспанный и совершенно не отдохнувший, Тэхен сразу же подлетает к окну, даже глаза протереть не успевает. Он с неподдельным интересом и восхищением наблюдает, как молодые омеги носятся по всей деревне и разбегаются по лесу, пытаясь убежать от мужчин, что были едва ли не вдвое больше их. В их глазах пляшут игривые искры задора — они на самом деле не боятся, а только дразнят ухажеров, желая увидеть их настоящую силу, как физическую, так и подавляющую эмоциональную. Многие из омег, кто посмелее, даже оголяются — сбрасывают шубки да приспускают с плеч рубахи, обнажая всем вокруг розоватую кожу и ключицы. Они играют с запретным, но таким желанным возбуждением волков. И знают, что потом будут расплачиваться за свои игры не просто поцелуями в щеку, а страстными объятьями и, вполне вероятно, даже прикосновениями в местах относительно запретных. В конце концов, эта «охота» подразумевает, что самкам нужно заплатить за себя выкуп — чтобы изголодавшиеся за зиму охотники пожелали их отпустить.  Более скромные или уже нашедшие себе постоянную пару жмутся к своим защитникам, совершенно не скромно гуляя руками по их крепким фигурам. Так один омега буквально висит на руках окаменевшего альфы, который внезапно бледнеет до оттенка первого октябрьского снега. Он не говорит ни слова, только все крепче стискивает талию своей самки. А его оторопелая фигура хоть и выглядит глупо, на самом деле готова за трясущегося омегу разорвать любого на куски.  За всем этим беспорядком издалека наблюдает Чонгу. Скрестив руки на груди, маленький волчонок неодобрительно качает головой, скучающим взглядом изучая поведение своих собратьев постарше. В конце концов, вздохнув с явным укором в голосе, который Тэхен уловил даже через толщу мутноватого стекла, Чонгу уходит в дом. Сегодняшний праздник не подходит ему в силу возраста.  Постепенно деревня волков затихает, а редкие, но пронзительные вскрики теперь доносятся с ее окраин. Вместе с исчезновением оборотней с лица Тэхена сходит улыбка. Первый восторг сходит на нет, когда Тэхен вспоминает, что провести этот волнительный праздник ему не с кем.  Скудный завтрак проходит с тоской — впервые Тэхен ест мало не из-за недостатка припасов, а из-за того, что кусок в горло не лезет. Слишком привык, что рядом на стуле всегда сидит улыбчивый, счастливый Чонгук. Теперь же холодный неудобный стул пустовал, своим некрасивым видом выбиваясь из общего вида кухни. На улице все еще слышны были короткие смешки и разговоры волков. Кто-то, погонявшись и насмеявшись, уже возвращался домой. Остальные, кому было мало, собирались на второй круг игрищ. Стыдно признаться, но слыша хоть мимолетный голос за дверью, Тэхен каждый раз подскакивал и снова прилипал к окну — наверное, надеялся, что это Чонгук все же решил вернуться домой.  Пожалуй, в своих надеждах и глупых, нуждающихся мыслях, Тэхен выглядит жалко. Вместо злости и криков, которыми он должен был окатить Чонгука еще вчера, он сидит здесь, в одиночестве, и, не справляясь с тоской, почти плачет, из последних сил жмуря глаза, чтобы слезы ненароком не вылились. Потому что если выльются, он разрыдается в голос, противно, громко и безудержно. Будет плакать не из-за того, что Чонгук его бросил и, кажется, заприметил себе другую самку, раз так позорно сбежал в День Откупа к ней. Будет плакать по временам, в которых он был так сильно счастлив с другим человеком. Будет плакать, что это прекрасное время оказалось таким скоротечным.  Чимин бы на него накричал, обругал бы с ног до головы за эти слабые слезы. Он бы наверняка придумал, что делать, нашел бы, как Тэхену успокоиться, а потом еще большую злость вылил бы на Чонгука, чтобы не просто отчитать, но и наверняка обидеть. Конечно, Тэхену не хотелось ранить Чонгука. Он ведь на него даже почему-то не злится, только тоскует и ноет на пару с сердцем, слишком сильно нуждаясь в альфе, что успел стать для него целым миром. И за это Чимин бы его тоже осудил. Возможно, громкие и неприятные слова прямо в лицо сейчас необходимы Тэхену больше, чем утешение.  Время неумолимо идет уже к полудню, когда Тэхен наконец намеревается выйти из дома и пойти рассказать о своей беде Чимину. На плечи Тэхен все еще набрасывает шубу, не такую толстую и длинную, как та, что он носил в зиму, но тоже с пушистым, теплым мехом. Палку с собой не берет — деревня давно очищена от снега, в основном благодаря Чонгуку, который переживал, что Тэхен может поскользнуться или подвернуть ногу.  Солнце печет обманчиво: щеки-то нагревает, а тем временем ветер продувает спину, без шубы Тэхен не прошел бы и пары шагов, как подхватил простуду с противным насморком. Человек, в отличие от волков, слишком сильно любит тепло.  В деревне становится непривычно тихо, словно она разом обезлюдела. Обычно так было в старой деревне Тэхена, где старики не выбирались из домов месяцами, а на заросших тропинках, что когда-то были продавлены старыми скрипучими колесами телег, ходили только неуклюжие ноги Тэхена. Но здесь, посреди поселения дружных волков, которые, бывало, не умолкали даже по ночам… Тэхен с непривычки оглядывается по сторонам. Может, так тихо, потому что празднуют все где-то в лесу? Оборотни от старых до малых уже просто ушли, а Тэхена никто не предупредил? Или это в нем паникует его внутренняя сущность, отвыкшая от необходимости выживать в одиночестве? Вспомнила те жуткие времена, когда Тэхен чуть с ума не сходил в компании одного дедушки, и теперь боится, что без Чонгука все вернется на круги своя? Как бы то ни было, беспокойство прочно засело в его душе. Оно напоминало предчувствие, тихо шепчущее о чем-то недобром, готовом произойти вот-вот. Плотнее кутаясь в шубу и вжимая шею в плечи, будто это делает его менее заметным, Тэхен ускоряет шаг, насколько может. До дома Чимина остается совсем недалеко.  Но он не доходит, не успевает пройти и половину пути, как некто бесшумно подлетает к нему сзади, прижимает к себе, тут же затыкая пискнувший рот ладонью в перчатке. Незнакомая фигура, обернутая во все темное, стискивает омегу, не давая возможности не то что пошевелиться, даже голову повернуть. Дыхание «похитителя», раздающееся над ухом, хриплое, тяжелое, словно его обладатель задыхался и страдал от нехватки воздуха. Звуки, выходящие из его глотки, напоминали звериные хрипы — шумные, бесконтрольные, дикие. Так дышали изголодавшиеся звери, столкнувшиеся с дичью после долгой беспощадной зимы. Так дышали те, кто оказался на границе между жизнью и смертью, попав в лапы болезни. Так дышали те, кто окончательно потерял контроль и рассудок.  Тэхен вздрагивает в ужасе, бьется в суровых объятьях незнакомца, но этим совсем не ослабляет их — омегу наоборот сжимают крепче, даже от земли отрывают. Ладонь на лице плотнее стискивает губы, не давая даже вздоху вырваться наружу. Но она, на удивление, не лишает Тэхена кислорода, не душит и не дает задохнуться самому.  А в следующее мгновение тельце человека переворачивают и забрасывают грудью на широкое плечо. Тэхен даже лица похитителя рассмотреть не успевает — повергнутый в ужас, он не видит и не слышит ничего, а все силы его тела теперь уходят на сердце, не дают ему, стучащему от испуга быстро-быстро, остановиться.  Так похититель в черном и покидает деревню — легко запрыгивает на ближайшее дерево в один прыжок, словно он и не человек вовсе. А поселение волков остается позади, такое же пустое и безразличное. Тэхен только и глядит на удаляющиеся пустые тропинки помокревшими глазами. И на тропинках этих так и не появляется ни одна душа. Ни старик, ни ребенок, ни знакомое лицо, которому Тэхен мог бы послать знак отчаянной мольбы. И даже Чонгука, поклявшегося его защищать в любой день и всегда, тоже нет. Деревня не замечает, как Тэхена в день игрищ молодняка похищают по-настоящему. В молчании, изредка прерываемом глубокими хрипами, его уносят все дальше от деревни. Тэхен безвольно качается на чужом плече, совсем не сопротивляется, потому что боится, что неповиновение будет моментально пресечено грубым и болезненным методом — до земли расстояние больше десятка метров, и падение с такой высоты будет смертельно не только для больной ноги, а для всего Тэхена. В голове тем временем пусто, только одна мысль звенит набатом: Чонгук, кажется, не врал о поселившихся неподалеку одиночках. Что, если похитивший Тэхена окажется одним из этих дикарей?  Его тащат вглубь леса прыжками, больше напоминающими рывки. Мужчина в черном все еще хрипит, цепкими пальцами сжимает талию Тэхена, то ли… лапая его фигуру, то ли хватая крепче, чтобы затихший омега ненароком не свалился с плеча. Тэхен весь сжимается, когда широкая горячая ладонь прикасается к пояснице, но до ягодиц не доходит, стискивая на полпути воздух.  Страх, сковавший тело Тэхена, совершенно не помогает. Вместо того, чтобы кричать, биться и кусаться, страх заставляет человека не двигаться и лишний раз не дышать. Инстинкты в нем не призывают бороться, а будто смиряются с участью. Сама природа не позволяет ему идти против зверя.  И лес вокруг уже кажется враждебным, а сосны незнакомыми. И с высоты верхушек сосен совсем не видно тропинок, по которым Тэхен смог бы понять, куда его несут. А желудок тем временем сжимается, стоит когтям похитителя резануть по коре дерева жестче. Вдруг они все-таки оба упадут и убьются?! Стараясь не привлекать внимание незнакомца, Тэхен отчаянно мотает головой по сторонам, ищет хотя бы одного знакомого оборотня рядом. Того, кто понял бы, что Тэхена украли по-настоящему, совсем не в шутку. Того, кто сумел бы вернуться в деревню и передать Чонгуку. А Чонгук бы обязательно бросился в погоню и точно-точно спас. Даже если будет злой на него, даже если Тэхена уже не любит, все равно спасет. Тэхен почему-то в этом уверен.  Но ни одного волка в зверином обличьи, ни зажимающейся в кустах парочки — вокруг никого, кроме напуганных птиц, слетевших со своих гнезд. Тэхен даже не знает, стоит ли ему кричать — вдруг в окрестностях нет ни души, и похититель прибьет его скорее, чем кто-то откликнется на зов.  А незнакомец тем временем замедляется, прыгает на толстую ветку высокой сосны всем весом, отчего она натужно скрипит и качается. Хотя, возможно, дерево не скрипело — это Тэхен визжал от страха. Крепкие руки, сжимающие его талию и спину до неприятной, но терпимой боли, перекидывают человека вперед, и глазами Тэхен сталкивается со взглядом похитителя.  — Ну, чего сердечко так бьется? — хриплый, глухой голос из-под натянутой до переносицы ткани все равно узнается за одну секунду. — Трепещет так сильно, что я сам пугаюсь. Не могу тебя похищать, когда ты так боишься.  — Чонгук?! — все еще не веря вопрошает омега и тянется к воротнику плаща, чтобы открыть лицо альфы. — Твой Чонгук, человечек, — кивает Чон, отчего-то поморщившись. — Так ты думал, что это не я? И все равно не пытался вырваться? Затих так смиренно на плече, только дышал перепуганно и дрожал.  — Я думал, что это чужак! Я… Я… Я вообще думал, что меня собираются съесть! — на глаза Тэхена тут же наворачиваются слезы от нахлынувших эмоций. — Спусти меня на землю! Я, оказывается, боюсь высоты… — Прости, человечек, прости своего дурного альфу.  Чонгук одной рукой обнимает Тэхена за талию и прыгает вниз, на ходу впиваясь когтями в сухую кору сосны. Под испуганный крик Тэхена и хруст коры они резко спускаются вниз. На сосне остаются глубокие борозды, а огромные глаза омеги цепляются за острые, звериные когти оборотня. Чонгук, заметив взгляд человечка, сразу отводит руку за спину.  — Я думал, ты меня оставил. Думал, что разлюбил и хочешь уйти к другому омеге, — жалуется Тэхен, сжимая губы. — Я сразу понял, что ты врешь, потому что Намджун не отправил бы тебя к чужакам одного. — Я совсем не умею лгать, — усмехается Чонгук, прикрывая глаза. — Прости меня, человечек. Я должен был поступить иначе. Но если бы признался сразу, это уже не было бы похищением.  — Ты хотел меня украсть с самого начала? — недоверчиво уточняет Ким. — Конечно, хотел. Я ведь так и сказал: я защищаю тебя каждый день. Для этого не нужен повод. Но я ведь мужчина. Я ведь охотник. И свою самку я тоже хочу добывать и добиваться. Поэтому мне нужно было украсть ее хотя бы в День Откупа.  Чонгук со слабой улыбкой откидывает голову к стволу поцарапанного дерева, вздыхает, снова закрывая глаза. Его лицо имеет странный бледный оттенок, а дыхание все еще тяжелое, но без хрипов. Со стороны кажется, что Чонгук дышит вполсилы и через рот. — А почему ты избегал меня до этого? И сейчас… зачем оделся так странно? — Тэхен растерянно оглядывает фигуру мужчины, а тот снова натягивает воротник темного плаща на нос и рот. — Я не избегал тебя, человечек… — Ты даже сексом со мной не занимался! — не выдерживает омега. — Мы всегда с тобой занимались им по ночам. А ты вдруг перестал… — Тэхен внезапно сжимается и притихает, осознав всю резкость выпущенных слов, — даже целовать меня перестал. Не только там, а везде, — уточняет он на всякий случай. — Я правда не хотел от тебя отдаляться, человечек. Но мне нужно было как-то уберечь тебя от себя. — Что это значит?  — Это значит, что именно сейчас я для тебя опаснее любого чужака и зверя. И я действительно могу тебя сожрать. Не в прямом смысле. Или… — Чонгук болезненно жмурится, сводя брови к переносице. — Я не хочу, чтобы ты меня боялся, Тэхен. Я не прощу себе этого.  — Я тебя не боюсь! — смело отвечает Тэхен. — Если ты думаешь, что я сейчас испугался, то это только от неожиданности. И только из-за высоты, ведь я никогда не лазил по деревьям… — Нет, человечек, я не об этом, — прерывает его Чонгук. — Я совсем не об этом. Чонгуку требуется некоторое количество сил, чтобы вдохнуть новую порцию воздуха. Он с силой стискивает кусок ткани и прижимает его прямо к носу, словно… Словно он не хочет чувствовать запах Тэхена. Неужели от него чем-то пахнет? — Я знал, что это плохая идея. Мне нельзя было видеться с тобой сегодня. Но я видел, как ты переживаешь об этом дне. Знал, что нельзя оставлять тебя одного в День Откупа. Как в воду глядел, — вымучено улыбается альфа, — ты уже сразу столько всего себе надумал… — Почему тебе нельзя со мной видеться? Почему ты дышишь через раз? И почему совсем не смотришь на меня?! Я не понимаю, Чонгук! Со мной что-то не так?  — Нет, человечек. Ты прекрасен, как и всегда. А вот у меня… У меня проблемы. Ты только не пугайся, прошу. Я… — его голос сбивается, — я не наврежу тебе. Я держу себя в руках.  — Ты что, заболел? Волки ведь не болеют. Только волчата… — В каком-то смысле действительно заболел, — фыркает Чонгук от смешка. — Но эта болезнь особенная, взрослая. Единственная, которую волчата не могут подхватить. Она проявляется у альф, когда они становятся мужчинами в первый раз. Тогда они сходят с ума вблизи самок и жаждут соития с той, которая волнует их сильнее всего. — У тебя гон? — осознание совсем не пугает Тэхена, а словно наоборот вызывает любопытство. — Это ведь то же самое, что и течка у омег?  — Почти, — кривится Чонгук. — Только омеги во время течки нежные и уязвимые, а альфы в гоне агрессивные и безмозглые. Это мерзко, — помедлив, продолжает Чон. — Мы теряем контроль и начинаем вести себя, как животные. Я не могу думать ни о чем другом, кроме как о тебе и твоем теле. Даже сейчас. Прости. Вся кровь из головы перешла в.. кхм… Вся кровь из головы утекла.  — И ты… ты сейчас с трудом сдерживаешься, чтобы не взять меня прямо здесь и сейчас? Тебе… нужно совокупиться с самкой? — осторожно уточняет Тэхен, невольно закусывая губу. Жар, исходящий от тела альфы, внезапно начинает привлекать. Его плотно сжатые губы, тяжелые, редкие вдохи и вымученная испарина на лбу пробуждают в животе Тэхена необъяснимо приятное, тянущее чувство. А мысль о том, что его альфа вот-вот сорвется и возьмет его без промедлений, не пугает и не отталкивает. Она вызывает зудящий прилив возбуждения. — Н-е-е-е-т, человечек, — протяжно стонет Чонгук. — Ты должен реагировать не так. — Ч-что?! — вспыхивает Тэхен. — К-как ты понял, что я… — Ты пахнешь. Ты начал еще сильнее пахнуть.  — Ты же говорил, у людей нет феромонов. И что я никак не пахну поэтому. — В гон ты пахнешь. Очень сильно пахнешь. Так сильно, что у меня челюсти сводит, так хочу тебя вылизать. А ты, вместо того, чтобы убегать и прятаться, наоборот возбуждаешься. Твоя смазка… Она пахнет слаще обычного.  — Тогда, может мы… — Нет! — перебивает Чонгук в ту же секунду и даже в дерево вжимается всем телом. — Точно нет. Я никогда не проводил гон с самкой, которую люблю.  — Я тоже не проводил гон с альфой. — Знаешь, человечек, это совсем не успокаивает.  Тэхен, однако, не отступается. Все его тело уже предвкушает объятья разгоряченного альфы, и потому он смело делает шаг вперед, прижимаясь к груди Чонгука. Тот отводит голову в сторону, рвано вздыхает, кусая губы. Словно его пытают, а не соблазняют. — Но я хочу узнать, что такое гон. А ты хочешь… — Тэхен немного рдеет от собственной наглости, — меня. Потому что я твоя самка.  — Тэхен, тебе только кажется, что ты хочешь. Это все действие моего гона. Во мне слишком много феромона, и он уже на тебя действует. Природа альф так устроена: у нас есть множество способов подавить самку, чтобы склонить ее к близости.  — Ну и пусть! Мне все равно, почему я хочу. Я просто хочу. И только с тобой. А ты хочешь со мной. Сексом ведь для этого и занимаются, потому что хочется! — Сексом занимаются, потому что любят! — отчаянно стонет Чонгук. — Но ведь это и есть проявление любви! — не унимается Тэхен.  Суровый лес наблюдает такое впервые. Омега уговаривает своего мужчину заняться любовью. А тот, находясь на грани между здравым разумом и необузданной похотью, страдает от дикой, давно переросшей в боль жажды. Страдает и продолжает упорно сдерживаться, пока тело, требуя сцепки с доверчивой самкой, изо всех сил его мучает и пытается взять над головой верх.  Лес не раз наблюдал Дни Откупа. Он видел омег и альф, что ругались, а затем страстно мирились, видел тех, что, вопреки родительским наказам, впервые набрасывались друг на друга, и наблюдал даже за теми, кто, преодолевая страх, учился касаться друг друга. Но ни разу за последние десятки лет, что способна была бы вместить в себя человеческая память, лес не видел альфу, что так отчаянно сопротивлялся близости. Будь молчаливый лес более внимателен к своим детям, он бы, пожалуй, даже похвалил Чонгука за железную выдержку. В конце концов, тот смог взять верх над своей природой. И, возможно, лес бы даже сумел проявить каплю сочувствия: борьба с инстинктами давалась оборотню неимоверно тяжело. Особенно когда любимая и ласковая самка так отчаянно к нему прижималась и едва ли не умоляла ее взять.  — Человечек, что, если я скажу, что боюсь? — осторожно спрашивает Чонгук, пока Тэхен все еще лезет к нему в объятья, не отступаясь.  — Я в первый раз тоже боялся. Мне было страшно заниматься сексом, но ты прогнал страх, — Тэхен звучит слишком уверенно для омеги, живущей половой жизнью от силы пару месяцев. — А если сейчас не прогоню? Разве ты не видишь, что происходит со мной? Более не скрываясь, Чонгук вытягивает вторую руку с острыми темными когтями вместо ногтей.  — Я не могу это контролировать. Я не могу контролировать свой феромон, Тэхен. Из-за этого я не могу убрать клыки. Волк в гоне требует пометить тебя. — Пометь, — кивает омега. — Я не против. — Я хочу укусить тебя, Тэхен, — выражается яснее Чонгук. — Мне… Мне нужно напитать тело своей самки феромоном. На сей раз Тэхен отвечает не сразу. Как нельзя кстати Чонгук ненароком приоткрывает рот, давая возможность разглядеть острые, вытянувшиеся клыки. От вида зубов, в каналах которых течет резкий феромон, у Тэхена непроизвольно сводит шею, а запаховая железа, ранее опухавшая только при возбуждении, начинает зудеть. Перспектива быть укушенным альфой совершенно не пугает. Неужели у Тэхена действительно разом затихли все инстинкты, подавленные гоном партнера?  — Я потерплю. Думаю, — облизывает он губы, — это не очень больно, — и непроизвольно сжимает колени, потому что пульсация в промежности усиливается. — Я животное. Отвратительное животное, — удрученно вздыхает Чонгук, наблюдая за состоянием Тэхена. — Я подавляю свою самку и даже не могу это контролировать. Из-за этого ты меня не боишься. И не убегаешь. Когда самку пытается подчинить нелюбимый альфа, она всегда борется и убегает. Мы подавляем, чтобы спариться, а самки сопротивляются, чтобы себя защитить.  — Мне не нужно защищаться от тебя. Мне нужно быть рядом с тобой. Мы же пара. Это нормально, спариваться омеге со своим партнером. — Нет, человечек, прошу, не произноси таких слов хотя бы сейчас. Ты делаешь только хуже, а я… Тэхен внезапно льнет к Чонгуку ближе, первым целует его, выбивая из горла мужчины хриплый, надрывный стон. И Чонгук не отворачивается, наоборот, хватает омегу, чтобы стиснуть да прижать поближе, углубить поцелуй и сделать его жарче. Пока язык мужчины лижет и гладит тэхенов рот изнутри, свободная рука требовательно спускается на ягодицы человека, сжимает их по-собственнически, лапает вовсю, ничуть не стесняясь. Вытянувшиеся когти на пальцах не мешают, осторожничают, пока мягкими подушечками Чонгук касается промежности Тэхена сквозь плотную ткань штанов. И, судя по уязвимому стону омеги, добирается до жара и влаги, вызванных возбуждением.  — А я совсем не контролирую себя, — наконец произносит Чонгук, разорвав поцелуй. — Я могу сорваться, человечек. Я уже срываюсь. Чонгук говорит, Чонгук отговаривает, а его рука продолжает жить своей жизнью и сжимать мягкие места Тэхена. Разум сопротивляется, но тело не может отказаться от самки, что добровольно ластится к его рукам. — Может, я этого и добиваюсь? — улыбается Тэхен и гладит Чонгука по спине, провоцируя сильнее. — Добиваешься того, чтобы твой альфа взял тебя, как животное? Мне нужно не просто спариться с тобой, как ты говоришь. Мне нужно тебя повязать. Чем дальше Чонгук отговаривает Тэхена, тем хуже выглядит он сам. Чонгук силится контролировать свой голос и взгляд, но то, как ему становится все дурнее с каждым мгновением, заметно с первого взгляда. Теперь у него трясутся не только руки и губы, но и все тело. Волосы на голове мужчины распались на влажные пряди и сбились, взгляд потускнел, а губы побледнели. Все его тело держалось нестойко, словно из последних сил, а ноги будто подкашивались от мучительной боли. Наблюдая за состоянием Чонгука, Тэхен невольно стыдится своего поведения. А после мешкает и путается даже в мыслях. Чонгуку плохо из-за присутствия Тэхена? Или же его телу плохо из-за отсутствия омеги? Тэхен не отстанет от Чонгука, пока не выяснит правду. Даже если диалог будет причинять ему новую боль.   — Чонгук, скажи мне, — начинает Тэхен осторожно, кусая губы от вида измученного альфы, — тебе ведь сейчас больно? Ты… мучаешься прямо сейчас? — Не думай об этом, человечек. А если переживаешь, то лучше уйди от меня как можно дальше, — грубовато отвечает Чон, теряя силы уговаривать. — И тогда ты будешь мучаться и дальше? Твое тело страдает, потому что тебе нужно завязать узел?  — Гон пройдет и без узла. Со временем. Такое не в первый раз, — Чонгук откидывается спиной к стволу, чуть оседая от измотанности. — Человечек, я же не глупый. Я понимаю, к чему ты клонишь. Просишь повязать тебя, чтобы мне стало легче. Но ты… Неужели ты не понимаешь, какой это риск? Мы сперва даже не знали, сможем ли сексом заниматься, а ты говоришь про узел.  — Мы ведь даже не пробовали ни разу.  — Черт, человечек, ты вообще знаешь, как происходит вязка у волков? — Чонгук обреченно вздыхает и тянется рукой к голове. — Нет, я не хочу тебе рассказывать. Не хочу пугать. — Не рассказывай. Лучше сделай это сразу, чтобы я не боялся. Все равно рано или поздно нам придется сделать это, чтобы завести волчат. — И лучше сделать это в твою течку, когда ты будешь расслаблен, а я смогу себя контролировать. — Я не прощу тебя, если ты сейчас уйдешь! — пробует последнее Тэхен. — А я не прощу себя, если причиню тебе боль, пока буду в отключке. Как ты можешь быть таким смелым, человечек, если даже не знаешь, что предстоит пережить? Вдруг я превращусь в настоящего зверя? Вдруг я даже на имя свое отзываться не буду? Что, если я буду трахать тебя под твои крики и мольбы остановиться?! Боже, даже я сам не знаю, как веду себя в гоне!  Чонгук замолкает, пытается отдышаться, разглядывая затихшего человечка исподлобья. Это не злость, точно не она. И Чонгук наверняка после, когда придет в себя и «поправится», будет вымаливать прощения у своей самки, утапливая ее в нежности и ласке.  — Это не смелость, Чонгук. Это называется доверие, — вздыхает Тэхен. — Я не верю в эти ужасы, которыми ты пытаешься меня запугать. Ты же сам не веришь. Ты ради меня даже родного человека убил, чтобы защитить. Ты умереть ради меня собирался. И после всего этого ты хочешь сказать, что причинишь мне боль под действием инстинктов? Разве инстинкты волков требуют мучать ваших самок? Ты и все остальные, в вас же все требует любить и заботиться, а не брать силой. — То, что для волков удовольствие и норма, для тебя может оказаться пыткой и травмой, человечек. Я в этот раз не могу обещать, что буду контролировать процесс. Я в этот раз вообще ничего не могу обещать.  — Я и не требую. В этот раз я уже не невинный. Я многое пробовал. С тобой, — сразу уточняет Тэхен. — И мы уже выяснили, что человек и оборотень могут заниматься сексом. Природа позаботилась, чтобы наши размеры подходили друг другу, — улыбается Тэхен.  Обнимая Чонгука ладонями, Тэхен вместе с альфой плавно спускаются к земле и садятся на колени. Чон невольно виснет головой на плече Тэхена и сипло выдыхает, стонет тихо, оказавшись слишком близко к запаховой железе омеги. Впервые Чонгук выглядит таким слабым. Кажется, что волк слабее, чем в тот роковой зимний день.  А Тэхен и не требует от него стойкости. Не в этот раз. 

***

Они так и не добираются до кровати. Оказавшись в сенях родного дома, Чонгук словно сходит с ума и, вероятно, теряет те остатки разума, что удерживал в голове силой.  По дороге домой Чонгук уже успел слегка озвереть. Он больше не говорил, только хрипел и, кажется, нечленораздельно рычал совсем не по-человечески. Тем не менее, свое тело и конечности Чонгук вполне себе контролировал — неся Тэхена домой, оборотень держал его за талию вполне крепко, не причиняя при этом боли. А стоило им попасть в родные чертоги, нетерпение альфы высвободилось окончательно: уже в следующее мгновение Тэхен обнаружил себя на узкой деревянной лавке, прижатым спиной к стене. А Чонгука увидел между своих ног. Тот торопливо, почти что агрессивно стягивал с человека штаны. Вероятно, штаны тот день пережить не сумели. Как и вся одежда Чонгука и Тэхена. А когда обезумевший волк наконец добрался до обнаженных ног Тэхена и небрежно закинул их на плечи, Тэхен ожидал почувствовать грубость и, возможно, даже боль. Но вместо этого, удивленно раскрыв глаза, он чувствует нежность. Губы Чонгука, пылающие жаром от гона, целуют его между ног, аккуратно прижимаясь. Увлажненные, они с лаской чмокают самые нежные, уже возбужденные омежьи места, словно смакуют их вкус. И эта нежность, эти поцелуи смущают сильнее самого яркого секса и самых грязных слов. Прикосновение губ есть акт самой чистой, интимной связи.  Чонгук целует его промежность, глядя безумными янтарными глазами в зардевшееся лицо Тэхена. Пристально вглядываясь в глаза омеги, Чонгук разводит ноги Тэхена в стороны, кладет лодыжки себе на спину, чтобы глубже зарыться в худые бедра, и носом вжимается в узкое пространство между яичками и вмиг намокнувшим отверстием. Следующий поцелуй еще глубже, еще деликатнее, касается краев напрягшейся дырочки. Нечто еще более дикое вспыхивает в и так горящих глазах Чонгука, когда края его языка касаются натянутых мышц и давят, принудительно раздвигают и расслабляют отверстие омеги. Лицо альфы смягчается, становится удовлетворенным, стоит блестящим волчьим глазам уловить смущение и первый стон Тэхена.  — Чонгук… — Тэхен сипло вздыхает, весь пылая от звонких поцелуев между ног, — почему ты именно целуешь? Это… Это… — Тэхен невольно сводит ноги, зажимая лицо Чона между бедер, — ах, это еще развязнее, чем прикосновения языка! — вскрикивает, когда его конечности с легкостью разводят в стороны, чтобы продолжить мучить поцелуями.  Чонгук хмурится, урчит неразборчиво ему в пах, и снова чмокает, присасываясь губами к краям отверстия. А у Тэхена от таких откровенных и прямолинейных ласк аж ноги вздрагивают. Оба не замечают, как омега, теряя силы от интенсивных ласк, сползает вниз по лавке, прямо в руки Чонгука.   В конце концов, удовлетворившись количеством поцелуев и разнеженным выражением лица Тэхена, Чонгук с остервенением переходит к вылизыванию. В этот момент Тэхен осознает, насколько был не прав в своих высказываниях о развязности. Сперва он тянет податливое омежье тело на себя, спускает его на пол и одним махом переворачивает на колени. Ладонью Чонгук требовательно давит на поясницу Кима, заставляя того согнуться, а ягодицы разводит в стороны, безмолвно приказывая расставить ноги шире. И Тэхен без всяких слов подчиняется: прогибается ниже, раздвигает бедра, а руками опирается о стену, чуть выпячивая зад назад, ближе к Чонгуку, что уже собственнически ухватился за худоватые ягодицы. Между хриплыми вздохами оборотня не раздается ни слова, ни намека на приказ, но в голове Тэхена все равно набатом звучат указания, не выполнить которые он попросту не может. Некая аура давит на его тело, заставляет спину прогибаться, а колени разъезжаться в стороны. Аура эта не старается причинить ему боль, но и от своего не отступается. И когда Тэхен, неловко ерзая перед лицом Чонгука, хочет чуть отстраниться, невидимая сила давит ему на спину, прогибая обратно и не позволяя отпрянуть от лица альфы.  Это нечто, неосязаемое и едва ли ощутимое, подавляет Тэхена. Витая вокруг человека, проникая в его тело с каждым вдохом, оно отдавало немые приказы, четко звучащие в голове омеги. Тэхен знает, что должен прогнуться, должен подставиться альфе и… должен наслаждаться? Неужели эта необъяснимая аура есть феромон Чонгука, вырвавшийся наружу? Неужели Чонгук действительно подавляет волю Тэхена, чтобы взять? Жмурясь, Тэхен поворачивает голову на мужчину, пытаясь поймать его взгляд. А когда сталкивается с пылающим янтарем глаз, тут же смущается, не в силах вытерпеть такого пристального внимания, и отворачивается. — Не ерзай… — растянуто медленно, словно каждый человеческий звук дается ему тяжело, проговаривает Чонгук. У Тэхена по телу бегут мурашки от изменившегося голоса оборотня. Глубокий, доносящийся из чертогов груди, он оседает на коже наказом и заставляет невольно поджать бедра. А вместе с ними стиснуть и пульсирующее отверстие. — И не сжимайся, — требует Чонгук, кончиком пальца касаясь кольца мышц. — Я не смогу тебя растянуть. Когти… Не могу их контролировать. Поэтому надо вылизать. Чтобы ты принял меня. Не сжимайся, а лучше раскройся сам. Тэхен утвердительно кивает, сипло вздыхает, опять невольно напрягая мышцы прохода. Он старается выполнить просьбу Чонгука как можно лучше, а потому, преодолевая стыд, грудью укладывается на лавку, приподнимая поясницу кверху. Подставляется альфе в гоне, внутренне сгорая от стыда.  — Ум-м-м-ница, — рокочет Чонгук. — Хороший человечек.  Тэхен раскрывает рот, чтобы ответить, но вместо этого лишь рвано вскрикивает, когда язык Чонгука размашисто прижимается к отверстию. Носом мужчина зарывается между ягодиц, языком и губами добирается до отверстия, тут же раскрывая и растягивая его упругим мокрым языком. Впервые Чонгук вылизывает его так агрессивно и рьяно. Впервые альфа лижет промежность Тэхена настолько по-звериному. А Тэхену, удерживаемому крепкими ладонями Чонгука, остается только тихо скулить от удовольствия и подставляться, а в моменты острых приятных вспышек, от которых дрожат бедра, пытаться слезть с языка. Чонгук действительно не просто его вылизывает. Он подготавливает его к близости языком. Чонгук, возможно, прямо сейчас готовит его к узлу, который Тэхен еще никогда не принимал. Краями пальцев, аккуратно, чтобы не задеть когтями и не поранить нежную кожу, Чонгук оттягивает края дырочки в стороны, а в смущенно раскрытую розоватую сердцевину проникает языком, лаская трепещущие, пульсирующие стенки. В такт старательно скрываемому омегой хныканью дрожат и края отверстия под пальцами мужчины. Чонгук тянет их в стороны сильнее, зализывает языком, увлажняя, а Тэхен сквозь зубы мычит, ощущая, как его буквально растягивают под толщину члена. Это совершенно не больно, уже почти привычно, а вкупе с заботливыми поцелуями Чонгука и приятно: частые близости подготовили тело Тэхена и сделали привычным для него принимать объемный член альфы. Но Чонгуку сегодня этого недостаточно. — Ну же, человечек… Раскройся. Хватит смущаться. Опустись. Ближе, человечек. Ближе ко мне.  Тэхен протестующе пищит, когда его зад пытаются стянуть с лавки и усадить на нечто мягкое и теплое. — Нет! Только не на лицо! — осознает он, кожей причинного места касаясь чонгуковых щек. — Я не могу… попой тебе на лицо, — краснея ярче перезревшего перца, едва выговаривает вслух Тэхен. — Я тяжелый.  — Ты очень худенький. А я… В этот раз буду толще обычного… — Я уже растянут, я смогу и так принять, — мотает головой Тэхен. — Давай сделаем что угодно, но только не на лицо. Тебе будет нечем дышать… — смущенно пищит омега. Чонгук замолкает, думает какое-то время, а Тэхен своим голым задом отчетливо ощущает чужое недовольство.  — Какая стеснительная у меня самка, — в конце концов, раздраженно рыкает Чонгук и поднимается на ноги, — надо было не спрашивать, а сразу усадить себе на лицо.  Отчего-то Тэхен ожидает, что Чонгук исполнит свою угрозу с помощью грубости и превосходства силы. Однако вместо этого альфа лишь подхватывает несопротивляющегося Тэхена на руки и легко закидывает себе на плечо, унося вглубь их дома. У кровати оборотень останавливается и бережно опускает Тэхена на одеяло. — Здесь будет гнездо, — выносит вердикт Чонгук. — Гнездо? Что это такое? — Это место, где спит самка. И место, где альфа берет и вяжет ее, пока не спадет гон. Это место человечка. Ты голоден? Хочешь пить? Потом, боюсь, я не смогу остановиться и позаботиться о тебе.  Не задумываясь над вопросом мужчины, Тэхен оборачивается на Чонгука, наконец оказываясь к нему лицом. Перебираясь через постель к краю, у которого остановился Чон, словно ожидая дозволения, Тэхен усаживается на бедра, чуть сжимая их, чтобы не чувствовать чрезмерной влаги между ног. Там все чересчур мокрое от слюны Чонгука и активных вылизываний.  Тэхен не мигая глядит на Чонгука, оценивает его состояние. У мужчины подрагивают когтистые пальцы, а янтарная радужка глаз покрыта мутноватой пеленой. Брови его, тем не менее, нахмурены, а глаза сужены. Чонгук почти не моргает и дышит очень-очень редко, отрывисто, явно задыхаясь и душа самого себя. А его губы, хоть и обильно смоченные смазкой Тэхена и собственной слюной, все равно выглядят очевидно пересохшими и бледноватыми. Чонгуку плохо и, вероятно, мучительно больно. Он стоит еще тяжелее, чуть сутулясь без опоры, потому что едва способен стоять в принципе. Он говорит отрывисто и коротко, только на выдохе, лишь бы не вдыхать лишний раз дурманящий аромат любимой неповязанной самки.  И вместе с этими мучениями и требованием одичавшего организма наброситься и взять свою самку, Чонгук остается терпеливым. Он все еще помнит, что перед ним не просто самка, а его человечек, родной и любимый. Удерживать в голове эту мысль, скорее всего, безмерно тяжело и мучительно, но Чонгук продолжает делать это, продолжает думать о комфорте человечка сквозь собственную физическую боль.  Тэхену кажется, что Чонгук скорее потеряет сознание от этой пытки, чем пойдет против воли омеги и тем самым ненароком напугает его.  — Тебе ведь сейчас очень больно? — повторяет Тэхен вопрос, что уже задавал в лесу. — Я контролирую себя, человечек, — морщится Чонгук. — Пока что контролирую, так что можешь не бояться. — Разве я спросил об этом? Чонгук, прошу тебя, расскажи, как это проходит у тебя, — Тэхен двумя руками берет ладонь мужчины, ласково поглаживая. Сжимая зубы, Чон хмурится и жмурится, будто сдерживает отчаянный порыв слабости. А затем в конце концов сдается, потому что больше не может сопротивляться. — Да. Это больно. Это нормальное состояние для гона. Боль — это привычно. Я знал, что так будет. — И где… где именно тебе больно? — спрашивает Тэхен, ненароком опуская взгляд на внушительно оттопырившиеся штаны в области паха. — Гон у волков начинается, когда тело переполняется феромоном, — выдыхает Чонгук. — Он накапливается в нашем теле непрерывно, течет в каналах клыков, в запаховых железах и… еще кое-где, — сбивается Чонгук, а на его щеках проступает румянец. — Ты уже знаешь, зачем нужен феромон. Он наша природная сила. Но ему нужно выходить наружу.  — Значит, тебе сложно говорить из-за того, что болят клыки… — Протоки феромонов есть по всему телу. Поэтому болит везде, — признается Чонгук. — Когда феромон застаивается в теле, он начинает его отравлять. Поэтому ломит кости и связки.   — А здесь, — внезапно смелеет Тэхен, осторожно накрывая пах мужчины рукой, — здесь тебе тоже больно? Чонгук, не ожидавший прикосновения, разрушенно шипит и едва удерживается на ногах, стоит узкой ладони несмело коснуться его члена сквозь слой ткани.  — Здесь… тебе лучше не трогать. Сейчас не трогать, — выдавливает он, с трудом выдыхая. — Я не хочу выглядеть перед тобой животным. Хочу остаться в твоих глазах мужчиной. Позволь, я сделаю все сам. — Ты и есть мужчина. Не только для меня, Чонгук, — успокаивающе говорит Тэхен, продолжая невесомо гладить очертания возбужденного органа. — Ты не становишься слабым оттого, что нуждаешься в ласке. А я могу тебе дать ее. Я ведь тоже, — тушуется Тэхен, — хочу попробовать ублажить своего мужчину. Не только своим видом или покладистостью. Я хочу сделать тебе приятно действиями. Я знаю, что самки часто так делают. Даже чаще, чем сами получают поцелуи между ног.  — Мы можем попробовать сделать это в следующий раз, когда я буду… Че-е-е-рт, человечек, — стонет Чонгук и, подчиняясь легкой стимуляции омежьих пальцев, падает на постель рядом.  Тэхен победно улыбается, в то время как в глубине его души тут же нарастает трепет ответственности. Он еще никогда не делал минет Чонгуку.  Тэхен чуть подталкивает альфу глубже на кровать, прося его лечь спиной на матрас, а сам не спеша опускается на колени перед его бедрами. Устраивается так, что лицо, в частности губы, оказываются непозволительно близко к напряженному паху. Чонгук закрывает лицо руками и глухо стонет.  Альфа бурно и громко реагирует на каждое прикосновение: вздрагивает, стоит Тэхену дотянуться до пуговицы на штанах, напрягает бедра, когда омега стаскивает штаны до колен, и натурально воет, когда Тэхен окончательно высвобождает член из-под слоев ткани. А Тэхен, завидев колом стоящий член альфы, рефлекторно вздрагивает, без слов поражаясь виду органа. Толще, на порядок темнее и, определенно, тверже — Тэхену не нужно даже прикасаться к члену, чтобы ощутить его болезненную тяжесть и напряженность. Вены на длинном толстом стволе взбухли, упругая головка стала багровой и мокрой, а яйца альфы, переполненные семенем, тяжело свисали под собственным весом. Изредка член Чонгука рвано дергался, а сам мужчина при этом морщился и сводил брови к переносице. Если присмотреться, орган альфы даже пульсировал в такт неровному дыханию Чонгука. Рассматривая член Чонгука слишком долго, Тэхен останавливается именно на головке. Она кажется наиболее взбухшей, а кожа на ней натянутой. Под ней уже сейчас очерчивается ранее незаметная выпуклость — будущий узел.  Находясь непозволительно близко к возбужденному органу, Тэхен даже не замечает, как сам напрягается в предвкушении и неком волнении. Познав однажды прелести интимной жизни, омега больше не страшится вида чужой жажды. Как раз наоборот, нужда Чонгука к вязке, сопровождающаяся физическими изменениями, вызывает в паху Тэхена необъяснимую дрожь. А колом стоящий каменный член, что настолько тяжел, что даже кренится под своим весом и длиной, ощущался совершенным для его тела. В отличие от Чонгука, Тэхен даже не допускает, что опухший и очевидно увеличившийся орган причинит ему боль.  Вместо этого Тэхен хочет на него сесть.  — Человечек… — утробно тянет Чонгук, заставляя Тэхена поднять огромные глаза на альфу. — Не смотри на мой член так. — Как? — не понимает Тэхен. — Так, словно ты нуждаешься в вязке. Твои невинные глазки пробуждают во мне что-то дикое. Я не уверен, что это человеческое чувство.  Тогда Тэхен на секунду чувствует легкий страх. Это сжимается его внутренняя сущность, почувствовавшая исходящую от альфы первобытную опасность. Вероятно, инстинкты человека приходят в ужас от перспективы оказаться под озверевшим из-за гона оборотнем. Беспомощность и неотвратимость приближающейся вязки, необходимость подчиниться более сильному и явно безумному созданию заставляют сердце колотиться быстрее обычного. Но вместе с этим в теле с каждым мгновением нарастает и вожделение. Тэхен не знает, вызвано оно влиянием феромонов Чонгука или искренней любовью к альфе. Тэхен только понимает, что разумом не боится близости со своим партнером. Перед Чонгуком не страшно быть уязвимым. Перед ним не страшно выглядеть и быть беспомощным.  Поэтому Чонгуку, мучающемуся от гона, хочется подставиться.  Оправившись от развязных воображений, Тэхен возвращает внимание к члену альфы. Сначала, наблюдая за реакцией, он прикасается только кончиками пальцев к основанию ствола. Затем, убедившись, что прикосновение к стволу не приносит боли, берет длину естества в кулак и мягко проводит по всей длине, чуть сжимая пальцы. Внутренняя поверхность ладони тотчас становится влажной, а член мужчины начинает истекать смазкой еще обильнее. Продолжая неторопливые движения вверх-вниз по стволу, Тэхен снова пристально смотрит на Чонгука, следит за каждым его вздохом и движением глаз, боясь увидеть на его лице неприязнь или боль. — М-мне нормально, — предугадывает вопрос Чонгук. — У тебя ручки нежные и мягкие, ты не можешь сделать мне больно.  И, превозмогая возбуждение и тремор в теле, Чонгук ласково улыбается Тэхену, прогоняя его неуверенность. В то время как руки его отчаянно стискивают простыню, едва не разрывая тонкую ткань. Слова Чонгука прибавляют Тэхену смелости. Возвращая взгляд к члену, он стискивает его рукой, пальцами накрывая головку под рваный, глухой стон альфы. Перспектива доставить удовольствие своему мужчине вовсе не стыдит, но отчасти пугает. Тэхен слишком ясно осознает свою неопытность, чтобы оставаться спокойным. Но болезненные стоны и хриплое дыхание Чонгука заставляют принимать решение быстрее — пока Тэхен колеблется, разглядывая и гладя опухший член, Чонгуку приходится сдерживаться и продолжать терпеть. — Я совсем не умею это делать, — зачем-то предупреждает Тэхен, безысходно заглядывая в глаза Чонгуку, — но я буду стараться. Скажи, если тебе совсем не понравится.  И, более не медля, Тэхен на пробу прикасается к покрасневшей крупной головке губами. Целует пока совсем невесомо и проводит кончиком языка по солоноватой, безумно горячей коже. Вместо слов Чонгук реагирует воем. Выцеловывая головку резко запульсировавшего члена, Тэхен наблюдает, как Чонгук мечется головой и руками по постели, хватается снова за простыни и до жути напрягает бедра.  Звуки, издаваемые Чонгуком, Тэхен слышит впервые. Они вырываются из его рта явно против воли — Чонгук жмурится, сжимает зубы, выдыхает через рот и почти что рычит, не желая показываться уязвимым. Во время секса он тоже никогда не стонал, обычно под ним рыдал и визжал только Тэхен. Но сегодня, в этот единственный раз, когда Чонгук теряет контроль и становится в какой-то мере беззащитным, все меняется. А Тэхен наблюдает новую, искреннюю сторону своего альфы.  И он хочет увидеть больше. Окончательно осмелев, Тэхен раскрывает губы, плавно погружая во влагу рта только головку. Обильно увлажняя ее языком, Тэхен пытается взять член глубже, но доходит едва ли до трети длины. Член Чонгука, взбухший от гона, оказывается чересчур крупным для его рта. Головка и часть длины заполняют собой все пространство, а челюсть почти сразу начинает ныть — ствол органа чересчур толстый, чтобы его можно было спокойно принять.  Тэхен сосет неумело, наверняка совсем бездарно. Он лишь водит губами вверх-вниз по длине и пытается ласкать член языком. Его движения неуклюжие и неловкие, а звуки, возникающие из-за обилия влаги внутри и члена, занимающего весь рот, смущают и вынуждают зажиматься. Иногда, стоит широкой головке проникнуть чуть внутрь и коснуться неба, Тэхен жмурится и давится, выпуская часть члена наружу. Руками Тэхен опирается о голые бедра Чонгука и чувствует, как они чуть вздрагивают каждый раз, когда омега заглатывает член глубже.  Ему хочется принять его полностью, вобрать всю длину, пускай она, вероятно, проникнет глубоко вплоть до горла. Но, в попытке взять хотя бы половину ствола, у Тэхена ожидаемо напрягается глотка, не пропуская глубже ни сантиметра длины. Собственная неопытность вызывает злость и обиду. Даже слезы почти выступают, но Тэхен из последних сил сдерживается, чтобы не разрыдаться от стыда с членом Чонгука во рту.  И хотя Тэхен и правда сосет откровенно плохо, стимулирует не ритмично и лижет член невпопад, Чонгук под ним сходит с ума. Тэхен заглатывает член совсем неглубоко, а Чонгук все равно напрягается, голову запрокидывает, утробно мыча. Тэхен стискивает припухшие губы на стволе, а Чонгук жмурится, до крови прокусывая клыками губы. Тэхен лижет языком место будущего узла, и Чонгук стонет от удовольствия и дергает рукой вперед.  Да, Тэхен делает это неуклюже, медленно и едва ли способен довести альфу до оргазма своими движениями. Но Чонгук все равно звеерет и едва справляется со стимуляцией. Тэхен издает нелепые звуки, которых стыдится, а у Чонгука член на каждый этот звук реагирует очередным толчком и пульсацией. Тэхен глаза на мужчину поднимает, ища хоть каплю одобрения, а у Чонгука от этого невинного и нежного взгляда по телу судорога идет, почти доводя альфу до обильного оргазма.  Тэхен ублажает своего партнера в первый раз, а у Чонгука искры в глазах пляшут, и голос сам собой срывается на уязвимые стоны, которых он раньше никогда не позволял. Минет от Тэхена, каким бы неуклюжим ни был, сводит Чонгука с ума. Сквозь пелену гона на глазах Чонгук снова смотрит на Тэхена, что все еще доверительно и терпеливо держит глаза поднятыми на мужчину, и снова кусает губы. Дрожащей рукой, задыхаясь, жмурясь и закатывая глаза, Чонгук тянется к лицу Тэхена и осторожно, чтобы не поцарапать острыми когтями, зачесывает прядку волос за ухо.   Рука оборотня рефлекторно укладывается Тэхену на затылок, а тот даже не пугается и не пытается отпрянуть. Вместо этого Тэхен замирает с членом во рту, ожидая, что его принудительно насадят глубже. А Чонгук, борясь с желанием погрузиться во влажный рот доверчивой самки глубже, сжимает и разжимает ладонь за головой Тэхена. Пока Тэхен старается доставить ему удовольствие, ласкает, как только может со своим опытом, у Чонгука член пуще прежнего взбухает, готовый вот-вот излиться. Основание узла начинает слабо и отдаленно пульсировать — совсем скоро Чонгук достигнет такого состояния, когда узел набухнет сам по себе вне матки омеги.  А Тэхен своим видом совсем не помогает. Пока человек думает, что справляется плохо и совсем не облегчает состояние Чонгука, тот теряет последнюю связь с человеческим началом. Прикосновения Тэхена, поцелуи Тэхена, неловкие и несмелые движения — у Чонгука огонь не только в груди и глазах все воспаляет от всех этих очаровательных составляющих его человечка. Ласки от него, какими бы незатейливыми они ни были, возносят Чонгука до небес. Альфе вот-вот придется пережать ствол у основания, чтобы не излиться в самый неподходящий момент на лицо человечку.  Когда Тэхен замедляется и просто оставляет мокрый от слюны член во рту, Чонгуку удается восстановить контроль над телом. Горячая ладонь альфы укладывается на затылок омеги, гладит его, чуть растрепывая волосы. И как бы ни хотелось насадить доверчивую самку глоткой на ствол, Чонгук этого не делает. Он, все еще трясясь и пульсируя на грани оргазма, не позволяет даже укорениться шальной похотливой мысли в голове. Даже изнывая от смертельной боли, Чонгук не позволит себе причинить вред любимому человечку. Поэтому трясущаяся рука совсем не давит, наоборот поглаживает с опаской, боясь прикоснуться чуть сильнее нужного. — Ты восхитительно делаешь это, человечек, — говорит Чонгук, желая запечатлеть лицо любимой самки со своим членом во рту. — Поверь, мне никогда так хорошо не было, как сейчас. Ты прекрасно ублажаешь своего альфу. Чонгук не врет. Возможно, немного утаивает и привирает. Но Тэхену совершенно не нужно знать правду о своей неопытности. Ему не придется показывать свои умения чужим альфам. А Чонгук… Чонгук от своей огромной любви к самке, вероятно, способен возбудиться и излиться даже от одного лишь взгляда человечка на его член. Продолжая нежно поглаживать голову Тэхена, Чонгук второй рукой мягко тянет член наружу, намекая, что ласк достаточно. Толстый ствол, обильно смоченный слюной, легко пружинит и ненароком шлепает по лицу омеги, устраиваясь прямо посередине. Ни Чонгук, ни Тэхен не успевают среагировать, как орган альфы удобно устраивается на лице Тэхена, головкой касаясь лба. Чонгук застывает, потому что от открывшегося вида на его возбуждение снова накатывает волна оргазма, и ее снова приходится сдерживать, сжимая зубы едва ли не до треска. А Тэхен не двигается, судя по всему, просто в силу удивления. Омега не пытается отстраниться и ничуть не брезгует прикосновения мокрого члена.  А потом, когда Чонгук стискивает зубы с тяжелым мычанием, Тэхен зарывается в пах альфы, чтобы дотянуться до опухших яиц и также поцеловать их, неловко проведя по темной коже языком. — Человечек, — вздыхает Чонгук и несильно тянет Тэхена за волосы, прося тем самым отодвинуться, — я сейчас правда слишком сильно слаб. Я же не переживу такого, сорвусь и затрахаю тебя.  — Я хочу, — в тысячный раз повторяет Тэхен, видимо, окончательно растеряв весь инстинкт самосохранения. — Затрахай.  — Человечек, знаешь, почему в постели именно альфы ласкают омег? Знаешь, почему мы очень редко отдаем контроль самкам, предпочитая доставлять им удовольствие, а не наоборот?  — Потому что волки очень любят своих партнеров?  — Не только, — кривится Чонгук. — Мы любим. И из-за этой любви мы можем… сорваться с цепи и показать нашу жадность. Мы не просто любим своих самок. Мы одержимы ими. Волки выбирают себе пару не из-за внешности, не из-за дружбы, а только по зову сердца и своей сущности. Наш партнер подходит нам не только духовно, но и физически. С ними нам хорошо и в счастье, и в скуке. С таким партнером самая лучшая любовь, потому что ваши тела идеально подходят друг другу. Наши сущности не ошибаются, когда выбирают друг друга. Так на свет появляются самые здоровые и крепкие волчата. — Разве я подхожу под это описание? — сомневается Тэхен.  — Еще как подходишь. Мой волк от тебя отлипать не хочет. А более человечная часть меня чувствует себя счастливой как никогда рядом с тобой. Но сейчас не о ней, человечек. Сейчас о том, как я сильно хочу тебя взять. Я… Черт, если бы ты знал, какие ужасно грязные мысли меня преследуют. Человек так рассуждать не может. Так думает животное, которому необходимо спариться и завести щенков. — Ты хочешь щенков?! — восклицает Тэхен пораженно. — От меня? — все еще не верит. — Только если от тебя. Не пугайся, пожалуйста. Сейчас этого точно не произойдет. Мы заведем щенков тогда, когда ты будешь к этому готов. Но я сейчас не об этом! — вспоминает Чонгук, встряхнув головой. — Я о том, что я в своей жажде отлюбить и отодрать тебя опасен! Тэхен, я сдерживаюсь, как могу, чтобы голова оставалась при мне. Я… Я был в сознании далеко не каждый свой гон. Знаю, знаю, — останавливает он открывшего рот Тэхена, — что ты не уйдешь, и мы займемся сексом при любом раскладе. Я понял. Но и у меня тогда будет правило. Не смей соблазнять меня, человечек. Будет лучше, если мы будем делать это сзади. А я вообще… завяжу себе глаза. И буду думать о чем-то противном, чтобы меньше возбуждаться. Ты же снова будешь плакать и стонать подо мной.  — Я не пытался соблазнять тебя, — отвечает Тэхен. — Я просто хотел позаботиться о тебе. Ты целуешь и лижешь мне там всегда. А я… — краснеет он, — я никогда такого не делал. Мне стыдно, что я не думал о тебе. И сейчас самое время поменяться местами, раз тебе тяжело. Я что… совсем плохо… делал это? Чонгук выглядит лучше, чем прежде. Судя по всему, он сумел на короткое время прийти в себя — в том числе, благодаря стимуляции Тэхена. Омега довольно ловко заползает к нему на колени и упирается ладонями в плечи. Требует ответа, даже не замечая, как сильно видно его переживание со стороны.  — Человечек… — тянет Чонгук с хрипотцой, придерживая Кима за поясницу. — Будь это плохо, мой член бы не выглядел так, — Чонгук с отвращением смотрит на колом стоящий член. — А моя голова не была бы забита теми развратными воспоминаниями о тебе с моим членом во рту, — хмыкает Чонгук, наблюдая, как стремительно краснеет Тэхен. — И даже сейчас твое смущение заставляет мой член стать только крепче. Ты сам по себе выглядишь слишком соблазнительным для меня, человечек. Сейчас смотрю на тебя и не понимаю, почему любил так мало и редко. — Разве каждую ночь это редко? — Надо было и днем, и ночью.  Облизав пересушенные губы, Чонгук наклоняется, чтобы осторожно поцеловать Тэхена. Сначала Ким застывает в сомнениях и пытается прикрыть губы руками, не дать Чонгуку их коснуться после «грязной ласки», но Чонгук все же оставляет пусть и всего один влажный чмок. Он не проникает в рот омеги языком и не углубляет поцелуй, явно стараясь не поранить острыми клыками губы человечка. Поцелуй выходит не такой жаркий, как обычно, а у обоих на губах остается привкус железа. Тэхен с волнением зачесывает челку Чонгука назад, собирая новые капельки испарины. Кажется, его вот-вот накроет новый приступ.  — Человечек, — зовет его Чон и дожидается, пока огромные темные глаза посмотрят на него, — я очень сильно тебя люблю, — сжимает худенькую талию, не касаясь ладонями, — так сильно люблю, что передать не могу. И поэтому я очень боюсь. За тебя боюсь. Мне отвратительно мое состояние и то, что ты видишь меня таким никчемным. Я не могу в этот раз позаботиться о тебе должным образом. — Чонгук, все хорошо. Мне не страшно, и я ничего от тебя не требую. Я больше не тот неопытный человечек, — Тэхен звучит ласково, продолжая поглаживать лицо альфы пальцами.  — Все еще тот. Я просто… Черт, просто знай, что я все еще считаю это плохой идеей. Я не прощу себя, если стану причиной твоих слез. Но я буду стараться и держать себя в руках как только могу. Себя, — грузно вздыхает Чонгук, — и свой член. Ляг на живот, пожалуйста.  Тэхен кивает, и Чонгук помогает омеге перебраться на постель. Укладываясь подбородком на подушки, Тэхен волей-неволей ощущает внутреннее напряжение и затихает, стоит Чонгуку нависнуть над его спиной. В ягодицы упирается горячая головка члена, трется между ними и пробует толкнуться, пружинисто шлепая о копчик. — Я все еще не могу использовать пальцы, иначе поцарапаю твою нежную кожу, — тихо говорит Чонгук над его головой. — И я не могу касаться тебя. Вообще. Иначе не сдержусь, точно сожму, и когти снова причинят боль.  — Все хорошо, — кивает Тэхен. — Я понимаю. Давай… Давай, знаешь, как сделаем… Тэхен сгибает колени, подтаскивая свои бедра ближе к телу и выпячивая зад кверху.  — Пожалуйста, не вспоминай больше об этом никогда, — скулит сконфуженно омега, пряча лицо в подушку.  Руками Тэхен ухватывается за ягодицы, разводит их в стороны, раскрываясь перед Чонгуком шире. Жмурясь и едва не проваливаясь сквозь землю от стыда, Тэхен замирает в этой развратной позе, оттягивая пальцы все шире. Он чувствует, как узкое влажное отверстие раскрывается и растягивается, а Чонгук глядит на него немигающим, застывшим взглядом. — Быстрее, — умоляет Тэхен, — я знаю, что ты сейчас пялишься! Не надо! Просто вставь уже.  Чонгук отмирает не сразу. Наверняка он все равно успевает вдоволь наглядеться на столь необычный вид. И когда он запоминает вид подставляющейся самки наизусть, тогда наконец начинает двигаться, подставляя член к раскрытому розоватому проходу.  Чонгук проникает в нутро омеги одним толчком. Всего одним слитным движением он с хлопком загоняет длинный член внутрь, а пахом прижимается к ягодицам, отчего Тэхен рефлекторно вскрикивает и падает чуть вперед от силы толчка.  — Ляг, человечек, — сипит Чонгук, давя на зад Тэхена все сильнее, — ляг, прошу тебя. Я не могу положить тебя. Постарайся сделать это сам, человечек, — голос альфы становится грубее и неразборчивее с каждым словом. Тихо поскуливая, Тэхен нерасторопно выпрямляет ноги, прижимается животом к постели, тяжело выдыхая. Он сжимает края подушки пальцами, хочет сконцентрироваться на ней или на бортике кровати, за который думает ухватиться, но пульсация сзади и глубоко в животе ощущается чересчур разрушительно. Так ярко пульсирует член Чонгука, обжигая узкое отверстие глубоко внутри.  — Ухватись, человечек, — не просит, даже требует Чонгук, чуть доставая член из омеги. — Тебе нужно за что-то держаться, — предупреждает он. С первым толчком, прибивающим его таз к постели, Тэхен еле успевает схватиться за бортик кровати. Чонгук проталкивает член внутрь рьяно, агрессивно, так что бедра звонко бьют ягодицы, а кровать натужно скрипит, прогибаясь под их вожделением.  Чонгук действительно не касается Тэхена. Он лишь сильно двигает бедрами, толкаясь членом в узкое отверстие. Его руки располагаются по две стороны от головы Тэхена, цепляются когтями за матрас и на глазах у омеги вспарывают его, стоит Чонгуку толкнуться особенно глубоко и вбить Тэхена своим пахом в постель.  Толчки настолько интенсивные, настолько глубокие, что трясущиеся пальцы Тэхена постоянно соскальзывают с деревянного бортика, а самого его тащит по постели туда-сюда. Чонгук берет его настолько сильно и агрессивно, что у Тэхена не находится ни сил, ни воздуха между толчками, чтобы протянуть хотя бы одно слово. Вдавливаемый в постель, покрываемый альфой в гоне, Тэхен может только скулить в подушку и сходить с ума от чувства всепоглощающей наполненности, справляться с которой безумно тяжело. Член Чонгука в гоне оказывается чересчур крупным и длинным из-за перевозбуждения и избытка феромонов. Тэхен чувствует, как его натягивают на чрезмерно длинный ствол, раскрывая глубоко внутри, там, куда Чонгук никогда до этого не проникал. Скуля и воя от наполненности, Тэхен, едва справляясь с этим тяжелым чувством, признаться, боится слезать с члена и тем самым гневать оборотня. Чонгук над ним дышит и хрипит громко, почти задыхается то ли от скорости толчков, то ли от нового приступа гона. Он вгоняет каменный член с мокрым хлюпом, а затем выходит из распухшего отверстия почти полностью, чтобы снова резко толкнуться, заставить Тэхена вскрикнуть, а его тело подскочить на кровати.  — Я сейчас… сейчас… уже сейчас… — скулит Тэхен, сжимаясь на члене от стимуляции, справиться с которой он не может, — больше не могу, мне так хорошо!  И затем он визжит протестующе, ведь его, почти достигшего оргазма, Чонгук внезапно начинает брать еще быстрее, трахать еще интенсивнее, наваливаясь бедрами на хрупкое тело омеги. Он толкается не только тазом, но и всеми ногами, почти не выходя и буквально выбивая из скулящего, уже начавшего плакать от удовольствия омеги, оргазм. А когда Тэхен изливается, так же неожиданно, но коротко, Чонгук совершенно не дает ему передышки.  — Перевернись, человечек.  Руки и ноги не слушаются человека, а все, что ниже поясницы, даже не чувствуется из-за сильного оргазма. Тэхен разбито слезает с толстого, смазанного его влагой, члена и опадает на кровать. — Я сейчас… сейчас перевернусь, — слабо тянет он. — Дай мне только подышать… немного. Признаться, сейчас ему хочется объятий. Хочется ласки, поцелуев и заботливых поглаживаний, которыми всегда оканчивалась их близость. Но Чонгук не может к нему прикоснуться. Он может только молча ждать, пока омега снова подставится ему, и, вероятно, сие терпение уже является пределом его возможностей, который он преодолевает ради Тэхена.  В конце концов, Тэхен, опираясь на локти, грузно переворачивается на спину и тратит еще много времени на то, чтобы отдышаться. Он с трудом приходит в себя после оргазма и возвращает контроль над конечностями. У них с Чонгуком никогда не было такого энергичного, можно сказать, животного секса. Чонгук никогда не был таким нетерпеливым в моменты их близости. Обычно они любили друг друга нежно, довольно медленно, смакуя тела друг друга. Чонгук всегда брал его с лаской, растягивал каждое проникновение донельзя долго, а толчки совершал плавные и неглубокие, всегда придерживая низ живота омеги ладонью.  Теперешний Чонгук шокирует контрастом. Тэхен глядит в его лицо и мутный взгляд, словно загнанная лань, и впервые по-настоящему ощущает, что значит быть добычей альфы. Что ж, теперь он понимает, о чем его предупреждал Чонгук. Возможно, это вызывает легкую нервозность, но не потому, что Тэхен боится своего мужчину или боли, которую он, гипотетически, может причинить своей грубостью и неаккуратностью. Дело совсем не в ней, ведь Чонгук своим яростным напором не сделал ему больно ни при одном толчке. Он словно чувствовал грань между насилием и удовольствием, которое тяжело принимать в полном объеме.  Тем не менее, легкий страх присутствовал чисто из-за осознания, что Тэхен, скорее всего, попросту не сумеет справиться с чонгуковой жаждой. У его хрупкого тела не хватит сил заниматься сексом столько раз и без передышек.  — Как… человечек? — спрашивает Чонгук, а его речь звучит не совсем по-человечески. — Я делаю ему больно и плохо? Альфа, все еще помня о том, что его руки не могут касаться Тэхена, наклоняется, чтобы слизать проступившие капли слезок языком. Тэхен даже не заметил, как снова начал плакать во время секса. — Нет. Мне нормально. Мне хорошо, — успокаивает Тэхен мужчину, размеренно поглаживая кожу на его дрожащих руках. — Мне не было больно, Чонгук. Ты заботишься обо мне и остаешься моим любимым мужчиной. У тебя прекрасно получается.  — Прости меня… — воет Чонгук, губами прижимаясь к лицу Тэхена, — прости меня, человечек. Я… я настоящее животное! Чонгук издает нечто схожее с всхлипом, и с этим звуком, переполненным печалью и болью, его твердый член снова проникает в Тэхена, вздрогнувшего и потерявшего дар речи. Омежьи ноги успевают неловко зацепиться за поясницу Чонгука, прежде чем тот снова начнет толкаться внутрь с остервенением.  — П-прости, — Чонгук теперь плачет по-настоящему, впервые при Тэхене, — прости меня, ч-человечек, — с рыданием загоняет член до мокрых хлюпов и темноты в глазах у Тэхена, — я н-не хочу… не хочу тебя м-у-у-чать, — за каждое свое движение проливает слезы и извиняется, наваливаясь телом все ближе к вжатому в простыни Тэхену. Пока его берут стремительно, пока выбивают воздух из груди глубокими толчками каменного ствола с выступающими венами, Тэхен теряется в ворохе простыни, толчков и горячей кожи Чонгука. Он лишь коротко хнычет, когда Чонгук давит на него особенно сильно, входя до основания и вынуждая раскрыться шире, впустить глубже. Ноги Тэхена, ослабевшие, трясущиеся и из последних сил цепляющиеся за альфу, раздвигаются на каждом таком толчке, подчиняясь удушающей похоти альфы.  Чонгук снова всхлипывает и воет, глядит на омегу абсолютно пустыми глазами — в них нет ни капли разумности, только сожаление и стыд. Он уже не в силах остановиться, понимает Тэхен.  — Ты… умничка, — с трудом ворочает языком Тэхен, — я люблю тебя, Чонгук. Я позабочусь… — он жмурится и замолкает, когда альфа реагирует на голос омеги новыми, короткими и сбивчивыми, толчками члена, — о тебе… — Я тоже, — плачет Чонгук, а его слезы градом льются на лицо Тэхену, — тоже очень люблю. Очень… — он стонет от болезненного удовольствия и начинает трястись всем телом, — очень люблю тебя! Низ живота Тэхена отдает странным теплом, он пульсирует вместе с членом глубоко внутри. А затем, с рыком Чонгука и скрежетом когтей по дереву, в Тэхене разливается обжигающая горечь. Застывшее лицо Чонгука медленно расслабляется, а его когти, впившиеся в стену, рвано выдергиваются из дерева, оставляя на нем зазубрины. Над головой Тэхена рассыпаются перья — второй рукой Чонгук разорвал подушку. Его оргазм был настолько мощным и тяжелым, что тот не смог контролировать тело. И все равно Чонгук сумел уберечь Тэхена и не коснуться его ни пальцем.  Альфа тяжело дышит, выходит из Тэхена, потерянным взглядом рассматривая собственную руку с кусками дерева в когтях. Его член, покинув теплое узкое нутро Тэхена, пружинит кверху, оставаясь все таким же болезненно твердым и мокрым. Кажется, оргазм почти не принес ему облегчения.  Тэхен кое-как поднимается на кровати. Весь перемазанный в поте, смазке и остатках прошлой эякуляции, он тянется к Чонгуку с острым желанием приласкать и успокоить. Собственное возбуждение ничуть не беспокоит, а маленький орган напряжен вполсилы — его тело подобралось к пределу уже после одного яркого оргазма.  — Как ты? — не желая показывать слабость, Тэхен звучит нежно и протягивает к своему нуждающемуся мужчине ладонь. — Тебе все еще больно? — Не хочу, чтобы тебе было… больно, — Чонгук зарывается в маленькую ладошку щекой. — А я делаю.  — У тебя не завязался узел? — с волнением спрашивает Тэхен. — Почему? Он оборачивает вокруг упругого, мокрого от своей смазки члена ладонь и проводит по твердому стволу вверх-вниз несколько раз, выжимая из головки остатки семени, а из Чонгука мучительный стон. Основание узла под головкой так и не набухает, остается таким же неприметным, разве что особо горячим и чувствительным — когда Тэхен его сжимает, Чонгук шипит и кусает губы.  — Н-не знаю. Видимо, этого мало. Или феромона оказалось слишком много. Нужно, чтобы он сперва весь вышел, чтобы узел завязался и гон спал.  — Он выходит только с оргазмами? Сколько раз нам еще нужно сделать это? Чонгук подозрительно молчит. Мужчина выглядит словно нашкодивший щенок, а когда Тэхен заглядывает ему в глаза, и вовсе отворачивается. Тогда к Тэхену приходит осознание вместе с воспоминаниями. — Чонгук! Укуси меня!  А Чонгук от пугающего слова «укуси» аж вздрагивает и назад отползает, мотая головой.  — Чонгук, укуси меня, ну же! Феромон выйдет и через клыки тоже. Я совсем не боюсь! — Н-нет! Нет! — снова качает головой Чон и ползет дальше от Тэхена. — Я не стану! Мне нельзя! Мне нельзя калечить и мучать человечка! Я не хочу быть чудовищем.  — Ты не чудовище, Чонгук. Это твоя природа… — Значит, я не хочу быть животным! Чонгук глядит на него с ужасом. Его сердце наверняка стучит быстро-быстро, а тело лихорадит под действием гона. Его орган все еще возбужден, натянут до предела, покраснел и налился кровью как будто еще сильнее. Он крепко стоит, и не обращать внимание на напряжение между ног невозможно. Но Чонгук не обращает. Чонгук лицо когтистыми руками закрывает, пряча слезы истерики. А у Тэхена от такого вида своего альфы, уязвимого, обессилевшего, несчастного в своих страданиях, сердце сжимается да кровью обливается. Даже в груди покалывает.  — Любимый, — зовет Тэхен и, вопреки протестам Чона, все же подползает ближе. — Ты не чудовище и не животное, слышишь меня? Ты моя пара. Тебе просто тяжело. Этого не исправить. Нужно перетерпеть, — вытирает слезы, одаривая Чонгука лаской. — И я буду терпеть вместе с тобой. Я же не только человечек, я твоя самка, ты что, забыл? Сам же говорил, оборотни выбирают не по внешности, а по душевному зову. Твой волк выбрал меня. И сейчас только я могу ему помочь. Твой гон требует меня. Это не делает тебя чудовищем или животным, — напоминает Тэхен. Ладони Тэхена уже мокрые от слез Чонгука. Омега убеждается, что в глазах Чонгука проявляется капля ясности, а истерика постепенно отступает.  Уязвимость Чонгука и его отчаяние, приведшее к слезам, не отторгают Тэхена и не вызывают отвращения. От переломного момента и чрезмерного давления он не стал в глазах омеги слабым. Сейчас он был лишь тем, кто нуждается в большей заботе и поддержке. — Я буду оставаться рядом, Чонгук. Сейчас не нужно заботиться обо мне, — говорит это смело, прекрасно понимая, что Чонгук не послушается, — сейчас нужно, чтобы тебе стало лучше. Тэхен обнимает Чонгука за шею, поражается про себя температуре его тела и целует его опухшие, пересохшие губы. У Чонгука не только лихорадка, но и жажда — Тэхен понимает это по сухости поцелуя. Омега углубляет его, приоткрывает уста и нежно целует глубже, проводит языком по кромке острых клыков, берет руки Чонгука и направляет их себе за спину — приобнять. Чонгук, прижимая к себе Тэхена, впервые не ведет в поцелуе. Соединение уст от этого выходит долгим, почти что ленивым и невесомым — альфа все еще боится прокусить губки Тэхена клыками. Уже в конце поцелуя Тэхен ощущает горечь на языке. А у Чонгука по губам стекают мутноватые, полупрозрачные капли. Альфа на мгновение приоткрывает рот, чтобы вдохнуть, и Тэхен успевает заметить, как капли стекают с кончиков клыков. Феромона настолько много, что он выходит из Чонгука сам.  — Чонгук, — тихо зовет Тэхен мужчину, думая перед этим всего пару секунд. — Ты ведь контролируешь себя? Уверен, что никогда не навредишь мне, да? Он спрашивает это, отчасти провоцируя. Уже в первые минуты секса Тэхен осознал, что все страхи рядом с Чонгуком бессмысленны. Какой бы дикой ни была его природа, чувства Чонгука к человечку все еще стояли выше нее.  Мужчина в ответ активно кивает, сухо шмыгая носом.  — Тогда от маленького укуса ведь ничего не случится? Ты будешь контролировать себя и не поставишь настоящую метку, не будешь кусать глубоко. Это ведь будет не опасно, да? — Тебе будет больно, — бурчит Чонгук. — Разве самкам больно, когда волки их метят?  — Ты нежнее.  — Поэтому и укус для меня будет слабее. Но от него тебе станет легче. Давай же Чонгук, не бойся. Ты контролируешь себя. Мы оба это знаем. Ты любишь меня и никогда не сделаешь ничего плохого мне. Тэхен тянет оборотня на себя, и они оба падают на постель. Чонгук вовремя подставляет когтистые ладони, чтобы не придавить своим весом омегу. Устроившись на разодранной подушке, Тэхен кладет ладонь Чонгуку на затылок и мягко надавливает, подталкивая ближе к шее.  — Я хочу почувствовать связь со своим мужчиной. Хотя бы так, — просит он, продолжая тыкать сжимавшего губы Чонгука себе в запаховую железу. — Люблю, — выдыхает Чонгук, разжимая зубы. — Люблю, — говорит он, проходясь по увеличившейся железе языком. — Я очень… очень сильно люблю человечка. Одной рукой он приподнимает тяжелый ствол и направляет его в Тэхена. Второй упирается в простыни рядом с лицом омеги, нависает над ним, сдерживаясь из последних сил.  И когда член в очередной раз в него проникает, а Тэхен от неожиданности охает, теряя в легких весь воздух, Чонгук погружает в его шею клыки. Острая, разрывающая плоть боль проходит в одно мгновение, область почти сразу немеет и наливается непонятным теплым чувством. Тэхен заторможенно моргает, почти не ощущает, как Чонгук проталкивает в него ствол до основания. В шее присутствует отдаленная горечь, а сама она становится безумно тяжелой: под его кожу что-то медленно тягуче проникает.  Чонгук над ним отрывисто дышит, его спина дрожит и ходит ходуном. Слабой рукой он все же осторожно прикасается к лицу Тэхена, гладит всего несколькими пальцами, словно утешая. Тэхен за эти пальцы цепляется, как за последнюю соломинку в ледяном озере. Он щупает костяшки, переходит на плотные, изогнутые когти, гладит их, натыкаясь на острый конец. В голове омеги все плывет и кружится, а взгляд мутнеет. Все его тело становится неимоверно тяжелым, будто свинцовым, а мышцы внутри размякают до состояния болотной тины. Тэхен не находит в себе сил даже чтобы поднять руку.  Когда Чонгук наконец поднимается над ним, вытирая розоватые губы кулаком, в глазах Тэхена двоится его фигура. Ему кажется, что он поднимает руки и тянется ими к Чонгуку. Но вместо этого конечности лишь слабо елозят по постели.  — Человечек, — Чонгук наклоняется к нему обратно и зачесывает волосы назад, оголяя лоб и глаза, — я тебя отравил своим ядом.  — М-мне нормально. П-просто нужно немного привыкнуть, — говорит невнятно, потому что губы с трудом шевелятся. Чонгук целует его лоб, осматривает куда более осознанным взглядом, чем прежде. Даже малая доза феромона, выпущенная наружу, уже остудила его тело и прогнала шум из головы.  — Тебе уже лучше, — улыбается Тэхен, разглядывая альфу. — Теперь болит не так сильно?  — Совсем не болит, — Чонгук врет и не краснеет. — Метка не должна остаться, — переводит тему Чон, аккуратно наклоняя голову человека и разглядывая укус. — Лучше бы осталась…  — Раньше ты боялся метки.  — Глупым был. И, может, еще не понимал, как сильно тебя люблю, — усмехается Ким. Чонгук неоднозначно качает головой. В его взгляде все еще читается беспокойство, и оно, на самом деле, не беспочвенно. По правде говоря, Тэхен совсем не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Он даже сжаться на члене не может, хотя обычно это происходило рефлекторно, само по себе. С момента укуса слабость и онемение плавно переползли с шеи на все тело. Тэхену не было больно — слабость оказалась на удивление приятной. Более того, он испытывал даже легкую эйфорию, сопровождавшуюся приятной расслабленностью мышц. Кажется, феромон по своей природе не приносит боли омегам во время проникновения в кровь. Наоборот, он создан доставлять удовольствие, чтобы самки не боялись меток.  Продолжая молчать, Чонгук легко поднимает Тэхена с кровати. Мужчина хватает его за спину и зад, а затем, приподняв омегу на руки, переносит обе ладони на ягодицы, сжимая мягкие полупопия. Не снимая Тэхена с члена, Чонгук усаживает его себе на бедра, подталкивает тело опереться себе на грудь. Тэхен сперва пытается тянуться навстречу альфе, но почти сразу понимает, что не может хотя бы шевельнуть руками. Они остаются безвольно висеть вдоль его тела. Чонгук кладет подбородок омеги себе на плечо и ласково взъерошивает ему волосы на затылке. — Со мной все нормально, я просто немного устал, — начинает оправдываться Тэхен, на что Чонгук умиротворенно улыбается. — Вот, значит, как работает мой феромон на тебе. Он действует на тебя так же, как на добычу: она после укуса не может двигаться, и волк тащит ее себе в логово.  — Тогда, выходит, я теперь в твоем логове? Ты поймал меня и теперь повяжешь? Чонгук коротко усмехается. Альфа приподнимает голову Тэхена, чтобы найти его губы, и целомудренно, будто успокаивающе, целует. — Моя самка уже даже пальцем пошевелить не может, а все просит, чтобы ее еще сильнее залюбили. С каких пор крошечные человечки такие жадные до секса? — Я хоть и крошечный, а сил у меня много, — после таких громких слов на тело как назло накатывает прилив усталости, и Тэхен, не сдерживаясь, широко зевает. — А может, это ты меня просто разбаловал. —  Хорошо, что разбаловал. Человечка нужно любить и баловать. Любить и баловать, — повторяет Чонгук, гладя омегу по голове. — Мне правда стало лучше, спасибо тебе, Тэхен. Дальше будем медленнее и аккуратнее, я тебе обещаю. Мне жаль, что тебе пришлось видеть меня таким жалким.   — Ты не был жалким, Чонгук, — возражает Тэхен. — Ты был настоящим. То, что тебе тоже бывает плохо, не должно тебя унижать. Я был рад о тебе позаботиться. В тот момент я почувствовал, что иногда тоже могу ухаживать за моим мужчиной. Раньше было все наоборот.  Тэхен с трудом поднимает голову, чтобы посмотреть на Чонгука, и вымученно улыбается из последних сил. Его глаза искрятся неподдельной нежностью к мужчине, и в ответном взгляде, внимательном, понимающем и благодарном, Тэхен попросту тонет.  — Я рад, что в итоге ты решился провести свой гон со мной, — тихо продолжает Тэхен, положив голову Чону на плечо. — Я… Знаешь, я даже немного горжусь собой. Не только позаботился о тебе, но и себе доказал, что подхожу такому альфе, как ты. — Человечек, я говорил это уже сотни, если не тысячи раз. Ты единственный подходящий для меня омега. Нам было предначертано встретиться прошлой зимой и больше никогда не расставаться.  Чонгук мягко стискивает омежьи бедра и, убедившись, что Тэхен готов, неспешно снимает его с члена, чтобы снова усадить на ствол. На легком толчке, проскальзывая по длине и оседая на крепкие бедра мужчины, Тэхен всхлипывает. Когда его снова поднимают и плавно возвращают на член, омега порывается поднять руки и ухватиться за Чонгука. Конечности лишь слабо вздрагивают, не слушаясь хозяина.  — Тише, человечек, — шепчет ему на ухо Чонгук, влажно целуя лоб и уши, — я держу тебя. И Чонгук продолжает держать, приподнимает обмякшего, подчиненного феромоном омегу на члене, чтобы снова негрубо насадить до тихого стона. Чонгук сам не толкается, лишь использует руки, чтобы сажать и снимать скулящего омегу с члена. А тот, столкнувшись с, на удивление, яркой стимуляцией, не может ни пошевелиться, ни убежать. На каждом толчке Тэхен жмурится, дышит через рот и ощущает странное, распирающее изнутри чувство. Длинный орган, к которому он давно привык, ощущается слишком ярко, как в их первый раз, когда Тэхен был неопытным нерастянутым девственником. От каждого толчка по телу омеги проходит жгучая волна, подталкивает его своим теплом и острым ощущением, отчего Тэхен хочет привстать с члена, но вместо этого лишь безвольно сжимает-раскрывает губы и стонет, закатывая глаза. От таких простых, не самых глубоких, но наполняющих движений оказывается слишком много стимуляции. Тэхен с этим сильным удовольствием никак не справится, он не может принять его в полной мере. — Чонг-у-у-к, — скулит Тэхен, когда его насаживают на длину до основания с гулким хлопком, — мне… мне… — у Тэхена даже в глазах темнеет, когда член, почти покидая его припухшее отверстие, одним движением заполняет снова, — мне слишком хорошо. Так хорошо, что я не могу. В обычное время он бы визжал, извивался и пытался слезть с члена. А Чонгук бы его упорно возвращал на ствол и, не слушая пререкательств омеги, продолжал бы брать и стимулировать. Сейчас же Чонгуку даже не нужно прикладывать никаких усилий — самка на его члене бессильна и совершенно безвольна. Феромон подчинил тело Тэхена, чтобы Чонгук мог брать его дольше и глубже. — Это будет уроком для крошечного человечка, — хмыкает Чонгук и полностью снимает Тэхена с члена, удерживая его за попу двумя руками. — Уроком о том, почему не стоит провоцировать дикого альфу в его гон. Тэхен раскрывает рот в немом крике, когда Чонгук снова подносит головку к дрожащему отверстию. Слезы чрезмерного удовольствия брызгают из глаз, когда головка члена снова раскрывает его, наполняет и проходит глубоко внутрь, стимулируя взбухшую простату и намокшие упругие стенки.  — Это то, чего ты хотел, — крепко усаживает его себе на бедра Чонгук. — Хотел помочь, подставиться и отдаться своему альфе. Хотел метку, — в голосе Чонгука как будто проскальзывает капля злорадства. — А теперь будешь просить меня прекратить, да, человечек? Тэхен неоднозначно мычит и всхлипывает: от каждого толчка члена слезы новой волной текут из его глаз, а нос забивается. Он стонет, скулит, разве что не кричит, потому что сил не осталось, пока чрезмерная наполненность впервые сжигает его изнутри. Все тело, все мышцы и сухожилия стягивает от яркой стимуляции, от приятного чувства и сладкой дрожи. У Тэхена в голове каша, все мысли улетели давным-давно, еще на первом толчке, когда Чонгук усадил его на член. Сейчас он не может даже слова сказать, настолько голова переполнена густой кашей удовольствия. Все, что Тэхен может, это задерживать дыхание да слабо напрягаться, когда его стаскивают с члена и насаживают снова, до звонкого толчка и брызгов смазки на коже.  Его чуть набравшие вес и мягкость ягодицы бьются каждый раз о твердые ляжки Чонгука. До боли напряженный член натужно качается, шлепая о низ живота омеги. А его дырочка судорожно сжимается и пульсирует, не выталкивая чересчур крупный член, а словно наоборот, вбирая его глубже в себя. И либо Тэхен сходит с ума от слишком долгого, изнурительного секса, либо толчки становятся чаще и мельче. Чонгук подбивает его на бедрах, заставляет прыгать на члене и хлюпать обилием смазки. Комната вокруг них слушает развратные шлепки и хлюпы смазки, в то время как вконец лишенный сил Тэхен едва слышно скулит в шею Чонгуку и размазывает свои градины слез по его коже. Напряжение в его паху все растет, а низ живота скручивает, и он слабо скребется по ногам Чонгука опавшими руками, еле шевелит пальцами, внутренне сгорая от подступающего чувства оргазма. Его член натягивается все туже, яички поджимаются, а от каждого движения члена, от каждого его прикосновения к нежным, растерзанным стимуляцией стенкам, хочется выть и на стену лезть.  Пока его насаживают на крупный член снизу, сверху одаривают поцелуями и нежностью. Чонгук его как будто жалеет, гладит, целует, дышит ему в макушку утешающе, но продолжает при этом брать беспристрастно и требовательно. Он купает Тэхена в ласке, но все равно намеревается довести его до оргазма, пускай разрушительного, пускай отчасти болезненного и сверхсильного для его тела.  А затем оргазм внезапно выстреливает. Он приходит неожиданно для них обоих — Тэхен просто пищит и застывает, а Чонгук вовремя опускает его на член полностью. Тэхен кончает слабо, всего несколькими порциями семени. Они совсем не густые, больше водянистые — из омеги уже вышло все возбуждение вместе с природными жидкостями. Оросив Чонгуку живот, Тэхен разрушено опадает назад, падает в руки Чонгуку и загнанно дышит, почти задыхаясь. — Дыши, дыши, — прижимает его к себе Чонгук, жадно нюхая, — дыши, человечек. Ты умница.  Тэхен на похвалу и ласку даже не реагирует, не находит сил, только полностью расслабляется в надежных объятьях альфы и позволяет себя снять с члена и уложить на кровать. Чонгук отчего-то кладет его на живот, ягодицами вверх, и Тэхен смущенно утыкается лицом в подушку — его припухшая дырочка после оглушительного оргазма даже не может сжаться, и Чонгук наверняка прямо сейчас видит ее раскрытой.  — Я… Я устал, — измучено тянет Тэхен. — Кажется, что сейчас засну как минимум на два дня и две ночи. — Мне жаль, человечек, жаль, — повторяет Чонгук, продолжая гладить юношу по голове. От размеренных прикосновений Тэхена неумолимо клонит в сон. Уже на границе между сновидениями и реальностью он внезапно вспоминает об узле и с трудом выпутывается из объятий сна.  — Твой гон… — сонно бормочет он, — не прошел ведь. Ты не повязал меня.  — Ты не можешь, Тэхен, — в голосе Чонгука звучит сострадание. — У тебя совсем не осталось сил, чтобы его принять. — Но тогда все, что мы делали, было зря…  — Мы провели время вместе. Ты все равно облегчил мою участь, — возвращает Чонгук. — Я смогу перетерпеть, а ты отдохни, как… — Чонгук, я выдержу. Пожалуйста, давай уже сделаем это, — слабо хмурится Тэхен. — Или ты с самого начала не планировал меня вязать? — озвучивает догадку омега. Чонгук на провокацию только слабо вздыхает. В их удивительном положении это он изнывает от болезненного возбуждения члена, а не Тэхен. И именно ему приходится сдерживаться и отговаривать от секса обессилевшего что телом, что головой омегу.  — Ты снова пытаешься меня провоцировать и злить, да, человечек? — пытается усмехнуться Чонгук, хотя, по правде, сил на это уже не остается. — Я всего лишь хочу, чтобы у нас все было по-настоящему. — А сейчас что тогда было? — Сейчас мы просто занимались сексом. Это не считается, — громкие слова звучат совсем не грозно из уст человечка, который даже пальцем пошевелить не может. — А когда мы захотим волчонка завести, ты тоже скажешь, что я не выдержу? Или ты заведешь его с волчицей, а воспитывать его будем мы вдвоем?! — Неужели ты хочешь принять узел, чтобы завести волчонка? Это правда то, что тебя так сильно волнует именно сейчас, человечек?  Тэхен не отвечает, бурчит только неразборчиво, вжимаясь носом в подушку.  — Меня волнует все. И это тоже, — спустя время, наконец четко озвучивает мысль Тэхен. — Чтобы сделать волчонка, нам нужно потренироваться. Чимин ведь не уверен, можем ли мы завести его вообще… — Плевать, что думает Чимин. Я знаю, что если мы захотим, у нас все получится. Мы заведем хоть десять волчат сразу, — утверждает Чонгук. — Хотя нет, — тут же берет свои слова обратно. — Нельзя десять. Не хочу, чтобы ты мучился целых десять раз. Одного волчонка будет достаточно.   — Тогда мне нужно хотя бы один раз принять узел! Чонгук закатывает глаза.  — Какой же мне все-таки вредный человечек попался. Ну точно избаловал тебя твой альфа.  Тэхен слабо улыбается, когда Чонгук над ним наклоняется и нежно целует в затылок. В действиях альфы и голосе уже не ощущается прежняя животная страсть, не ощущается та сломленность, которая подавляла его, и с которой ему приходилось через силу и боль бороться. Кажется, будто гон действительно отступил от его сознания. Однако между ягодиц Тэхену все еще упирался плотный, опухший от постоянного прилива крови и феромона мокрый член. Он ощущается еще тяжелее, еще болезненнее, и напряжение в нем словно только усиливается с каждой минутой.  — Знай, что я делаю это только из-за твоей настойчивости, человечек. И из-за того, что я все еще слаб разумом из-за гона. Когда я буду не таким дурным, провернуть это снова у тебя не получится.   Одной рукой Чонгук опирается о постель, чтобы не придавить Тэхена своим весом, а другой придерживает колом стоящий член. Несколько раз он сжимает орган в кулаке, проводит по нему пальцами, растирая смазку, и надавливает на набухающий под головкой узел, сжимает зубы болезненно, когда он, в ответ на стимуляцию, начинает пульсировать и слегка наливаться кровью. Его член дошел до такого состояния, что узел может набухнуть даже в кулаке.  — В каком-то смысле даже хорошо, что ты не можешь двигаться из-за моей метки, человечек, — низким голосом бурчит Чонгук, мягко проталкивая головку в разбухшее отверстие омеги. — Вязать самку в первый раз иногда сложнее, чем лишать ее невинности. Это совершенно иное чувство, справиться с которым некоторым молоденьким омегам бывает трудно. — Это неприятно? — с подозрением спрашивает Тэхен, чуть выгибаясь, когда член наполняет его.  Омега уже настолько растянут под размер альфы, что проникновение ощущается слабо. — Это чувство… отличается. Оно будет глубже. Новый урок для молоденьких самок, — с хрипотцой начинает Чонгук, плавно толкаясь, — об их теле. Повязать самку можно только в том случае, если она достаточно возбуждена. Когда ты расслабляешься и начинаешь течь, твое нутро становится более мягким и податливым. Тогда раскрывается матка.  Чонгук двигается медленно, а затем даже останавливается, опираясь кулаками о постель и приподнимает бедра, меняя угол проникновения. — Стенки твоего нутра разбухают и мокреют. И тогда открывается полость, ведущая к матке. Если альфа не сумеет удовлетворить свою пару, повязать ее он не сможет физически. Тело самки попросту не раскроется перед ним. Так природа ваших тел отбирает для себя самых лучших и опытных партнеров, с которыми самки чувствуют себя в безопасности.   Тэхен слабо вздрагивает и шире раскрывает глаза, когда Чонгук снова начинает проникать. Альфа в этот раз толкается под другим углом, упирается в стенку отверстия, а его член заходит глубже. Глубже, чем когда-либо до этого. Тэхен вздыхает, растягиваясь на члене почему-то в ширину, и тут же выдыхает, опадая на постель, стоит Чонгуку выйти, не проникнув и головкой. — Узел завязывается в полости матки. Это безумно нежная область твоего тела, и ее нужно подготовить, чтобы повязать тебя. Когда узел набухает внутри тебя, он становится шире и толще, чем эта полость, и потому не может выйти наружу. Это, — вздыхает Чонгук, вновь аккуратно толкаясь в раскрывающуюся стенку, — гарантирует зачатие. Я должен был растянуть тебя там пальцами. Но из-за когтей пораню тебя.  Тэхен судорожно выдыхает, стискивая края подушки пальцами, когда головка не спеша раскрывает новое, ранее незнакомое место в его теле. Он ощущает это как безумно чувствительное проникновение где-то очень глубоко, в непривычном, почти что неправильном месте. Полость, в которую Чонгук с нежностью пропихивает только кончик головки, судорожно сжимается, пытаясь вытолкнуть альфу. Не имея возможности ни подняться, ни отползти от члена, Тэхен только чувствует, как лихорадочно пульсирует внутри.  — Это не будет больно, человечек, не бойся. Такая реакция твоего тела — это инстинкт, защищающий самое ценное. Но, если не получится, мы остановимся, — предупреждает Чонгук. — Мы всегда можем дождаться твоей течки, хорошо? — Нет. Мы не остановимся, — вяло мотает головой Тэхен. — Ты прав, мне не больно, просто необычно. Тэхен говорит правду. Новое чувство слишком непривычное и даже острое. Возможно, первые проникновения в нерастянутую, девственную полость ощущаются слегка грубовато, но дискомфорта это не вызывает.  — Я не буду входить глубоко, — выдыхает Чонгук, повторив плавный толчок. — Скорее всего, твоя матка меньше, чем у оборотня. Нам нужно быть осторожными. Черт, человечек, мне всегда нужно быть с тобой предельно осторожным, — рыкает Чонгук и прижимается носом к открытой шее, вдыхает возле нее феромон.  И как бы Тэхен ни сопротивлялся, хотя, на деле, у него не было на это возможности, его тело постепенно раскрывалось навстречу аккуратным толчкам альфы. С каждым разом, когда Тэхен, глубоко в душе пугаясь, задерживал дыхание, его полость раскрывалась членом Чонгука плавно, неспешно и без боли. Он сжимался, пульсировал, а принудительно раскрываемые стенки силились сомкнуться обратно, лишь бы не раскрываться перед напором мужчины. Его тело было таким же невинным, как и разум. — Я должен был растянуть тебя там пальцами, — сбивчиво, начиная задыхаться, бормочет Чонгук, — должен был массировать и расслаблять тебя там, пока не перестанешь нервничать. Все должно было быть иначе, человечек. Дыхание мужчины становится тяжелей, а его руки, напряженные от давления собственного веса, начинают подрагивать.  — Мне и так хорошо, — тихо выдает в ответ Тэхен, вдыхая в такт раскрывающим его мелким толчкам. — Мне не больно, я с тобой, и тебе хорошо.  — Я все равно ненавижу свой гон. Больше ты его не увидишь. Буду уходить из деревни перед его началом, пока ты не будешь ничего подозревать. Я… — Чонгук внезапно толкается глубже, а его бедра и пах начинают мелко дрожать, — вместо того чтобы заботиться и любить человечка… — член движется назад туже, слегка увеличиваясь в ширину, прижимаясь и не желая покидать упругие теплые стенки, — беру тебя сзади, как животное. Вместо того чтобы приласкать… — он жмурится и сквозь зубы рвано выдыхает, — беру тебя и подавляю. У нас неправильный секс. Он не таким должен быть. У тебя он не такой должен быть. Не с озабоченным альфой, ведущим себя, как животное. Тэхен не успевает сказать и слова в ответ, хотя наружу просится целая тирада, как Чонгук внезапно застывает внутри него с глухим, разбитым стоном. Альфа над ним сжимается, сутулится и лбом утыкается в спину Кима, дыша рвано и сбивчиво. А у Тэхена, уже привыкшего к чувству наполненности, в немом крике раскрывается рот. Его тело изнутри наполняет нечто большое, вернее, нечто увеличивается прямо внутри него. Ствол Чонгука набухает, расширяется, растягивая Тэхена, а под головкой формируется еще большее уплотнение. Оно выпирает, оно ощущается чересчур остро и ярко, отчего Тэхен, едва приподнявшись на локтях, тут же опадает обратно на постель, а в глазах у него темнеет.  — Прости… человечек, — выдавливает из себя Чонгук, головкой снова тычась в нетронутую полость. — А… — обрывается голос омеги на полуслове, а губы так и остаются открытыми. Стремительно набухающий узел проникает в полость матки, раскрывает стенки широко, беспристрастно, заполняя собой все пространство. Тэхен чуть вскрикивает, когда узел тесно проходит внутрь, а стенки обхватывают длину члена прямо под ним.  — Прости, прости, — шепчет Чонгук, слепо находя дрожащими пальцами лицо Тэхена, — сейчас пройдет, сейчас отпустит и станет легче, прости, человечек.  Тэхен лишь жалобно воет, головой повисая на ладони Чонгука. Он ощущает себя чересчур раскрытым и наполненным, рефлекторно сжимает ноги, но это не помогает. Все его нутро пульсирует от раскрытия, и это острое, слепящее чувство лишает его последних сил, лишает воздуха в груди и света в глазах. А когда Чонгук, болезненно постанывая, изливается внутрь матки горячим семенем, Тэхен, не выдерживая, с тихим писком изливается несколькими каплями на постель, в край опустошенный. Его окончательно обмякший член, истощенный несколькими оргазмами подряд, опадает, и больше испытывать возбуждение он попросту не может.  Вязка ощущается почти режуще, слишком ярко по сравнению с обычным сексом. Нанизанный на плотный узел впервые, Тэхен боится шевельнуться, даже вздохнуть полной грудью или издать резкий звук. Но вместе с этим, напряженный до предела, он все еще дрожит от волн удовольствия и стимуляции — мышцы внутри пульсируют вокруг члена Чонгука, а каждое их движение отдает приятной истомой где-то глубоко внутри. Вязка не приносит боли. Вязка и узел альфы приносят иной вид удовольствия, более глубокий и оттого резкий, разрушительный.  — Дыши глубоко, человечек. Постарайся расслабиться. Это… это надолго, — с сокрушительной виной в голосе признается Чонгук. Мужчина мягко касается низа живота омеги, теплого и даже слегка выпирающего и набухающего от первой в жизни вязки. Стоит Чонгуку чуть надавить, прощупывая кожу, как Тэхен тихо вскрикивает и хнычет. Давление внутри него становится последней каплей, а пульсация растянутых стенок только усиливается. Кажется, нутро Тэхена вновь расширяется, нехотя растягивается под объемы семени альфы.  У Тэхена не остается сил ни говорить, ни двигаться, хотя феромон уже плавно высвобождает его тело из-под своего контроля. Обмякнув тряпичной куклой, Тэхен позволяет Чонгуку перевернуть себя на бок, и альфа пристраивается за спиной.  — Все же ты слишком тугой для вязки, — говорит обессилевшему омеге на ухо Чонгук, — все должно было пройти легче. — Как думаешь, после вязки с сильным и диким альфой у меня родится такой же крепкий сын, как ты? Чонгук усмехается на сонные, едва разборчивые слова Тэхена. Мужчина ласково гладит человечка по спине, целует кожу воздушно, пытаясь облегчить тяжелую участь подавленной узлом омеги.  — Я думаю, что у тебя может родиться только такой очаровательный омега, как ты сам. Он должен быть копией папочки. — Так что, ты хочешь омегу? А как же… как же наследник? — Он и будет наследником твоей красоты, человечек. Диких альф, как я, у нас в стае предостаточно. Хотя, если у нас все же когда-то родится альфа, он все равно вырастет добрым и ласковым человеком, потому что заберет все самое лучшее у папы. — Хоть бы он оборотнем был, — уже на пороге сна и реальности бормочет Тэхен.  — Это почему же? — Чтобы ты меньше переживал… Чонгук уже ничего не отвечает, так как понимает: Тэхен уснул. Его хрупкое человеческое тело едва выдержало напор одичавшего волка, и сейчас ему наверняка потребуется много часов, чтобы вернуться в норму. Сам Чонгук тем временем усталости не ощущает — только мышцы слегка ломит. Тело, избавившись от отравляющего избытка феромона, теперь расслабляется, готовое вот-вот налиться здоровой силой. Ребенок… Чонгук на мгновение задумывается об этом. Волчонок, созданный им с человечком, будет особенным. Чонгуку на самом деле все равно, будет это альфа или омега, волчонок или такой же маленький человечек — от одной мысли о родном существе, в котором будет течь кровь его человечка, уже приятно щемит сердце.  Чонгук уверен, что однажды они сумеют завести ребенка. Даже если это произойдет вопреки природе и логике, у волка и человека точно будет настоящая семья. По правде говоря, Чонгук ожидает ее чуть позже: сначала хотелось бы, чтобы Тэхен стал еще здоровее, набрал еще немного веса и хотя бы пару годков прожил беззаботно, в заботе Чонгука, посвященной одному ему.  Наутро Чонгук порывается обсудить эту тему с человечком, но вместо осознанности замечает только пустой и сонный взгляд. Тэхен не помнит и половины происходившего. Спустя несколько десятков минут обсуждений и переживаний Чонгук приходит к выводу, что Тэхен не осознавал себя с момента укуса. Видимо, феромон полностью подавил его сознание, и дальнейшее поведение Тэхена, а также тяга к узлу, о которой Чонгук решил не напоминать, была вызвана способностью оборотня подавлять добычу и омег. А на Тэхена, являющегося не только омегой, но и добычей, согласно пищевой цепи, феромон подействовал вдвойне. Как бы то ни было, тему гона и детей они больше не поднимали. Ведь оба даже не подозревали, что эту тему и поднимать не придется. Через несколько месяцев маленькая жизнь, растущая в теле человека, даст о себе знать. А уже через пару лет Чонгук, Тэхен, Чимин, хотя он будет говорить, что делает это против своей воли, будут оберегать и растить маленького тихого омежку. Человек это или оборотень останется загадкой на долгое десятилетие даже для родителей, даже для опытного лекаря и травника Чимина, и даже для подросшего Чонгу, втайне нарекшего мальчика своей будущей парой.