И в морозном лесу я навеки останусь

Из приоткрытого окна тянет свежестью. Маленькой щелки, оставленной на час, хватает, чтобы по нагретой печью комнате расползлась прохлада. От нее стынет подушка, приятно холодеют края одеяла и почти мерзнет кончик носа.  Несмотря на начало лета, свежий воздух все еще пахнет холодом и влагой. В скользящем сквозняке нет ни намека на духоту — она проявит себя лишь на короткое время в середине следующего месяца и пройдет достаточно быстро. С другой же стороны, морозов, даже ночных, тоже давно уже нет, но печку топить по ночам приходится — Тэхен слишком любит тепло.  Прошмыгнувший в волосах ветерок перебирает пряди, щекочет ими лоб омеги, а окно, скрипнув от напора, раскрывается чуть шире, ослабляет объятья сна человека. Будучи все еще сонным, Тэхен переворачивается на холодную сторону подушки, сладко вздрагивает, плотнее кутаясь в толстое одеяло по горло. Нос с наслаждением вдыхает аромат росы, древесной коры и остатков промерзшей земли под окном. Столь чудесный запах в воздухе витает лишь короткие часы, пока солнце окончательно не встанет и не расплавит остатки свежести своим сиянием. Тепло солнца все еще слабое, хотя день давным-давно растянулся на все сутки. Настоящая ночь приходит ближе к полуночи и уходит уже через пару часов.  В их краях лето короткое, нежаркое, и большая часть летнего сезона скорее напоминает середину весны или раннюю осень. В редкие годы Тэхен мог себе позволить прогулки на улице без верхней одежды и уж тем более купание в реках. Но на их климат омега никогда жаловаться не смел, даже наоборот, всегда был благодарен. После долгих и тоскливых месяцев зимы слабая, несмелая весна восхищала. Она приходила всегда неторопливо, словно нехотя или, скорее, смущенно. И под ее волшебной рукой все возрождалось, расцветало, оттаивало медленно, но верно. Зимой голые деревья казались мертвыми, а их черные силуэты напоминали застывшие трупы. Весной же, даже без листьев, цвет коры будто менялся, сбрасывал с себя налипший зимний слой и начинал дышать. Затем появлялись первые, боящиеся заморозков листья. В этот период Тэхен очень переживал, с беспокойством рассматривал лес каждое утро, боясь, что последний удар зимы уничтожит только-только зарождающуюся и такую долгожданную жизнь. Помочь человек ни деревьям, ни их листьям никак не мог, ему оставалось только надеяться на разум природы и опыт этих могучих созданий. Чонгук, вечерами слушая серьезные размышления Тэхена о тяжести жизни деревьев, посмеивался и замечал, что Тэхен как всегда думает обо всех кроме себя. А чего ему думать о себе? Тэхен ведь теперь счастлив и ни в чем не нуждается. А раньше? Раньше он тоже о себе не думал, ведь, нуждаясь абсолютно во всем, считал, что его потребности как слабейшего чересчур велики.  Да, весна, перетекающая в лето, была поистине прекрасна. А жару Тэхен не любил. В жаркие дни складывалось впечатление, что солнцу забрела в голову идея спалить все живое на земле. Дышать от жары становилось тяжело, могла начать болеть голова, и Тэхену приходилось весь день отсиживаться в тени или под крышей дома. Уже после заката, ближе к ночи, в памяти после дня отпечатывалась одна только скука и усталость. День можно было считать упущенным, а их, теплых и зеленых, было и так чертовски мало — зная, что совсем скоро опять вернется зима, Тэхен ставил своей задачей успеть насладиться каждым летним деньком. И прожить его с пользой, конечно.   Поэтому весна нравилась ему куда больше. Начало осени тоже обладало своей красотой, но в этой красоте обязательно, вплетаясь в тонкие невидимые паутинки, поселялась тоска и предчувствие приближающейся зимы. Однако кто знает, может, дело вообще не в погоде и не в сезоне. А в любимом человеке, что был, есть и будет рядом каждый день и в любую погоду. Весну с Чонгуком Тэхен уже провел, может, ему и осень рядом с ним покажется сказкой.  Постепенно уходящий сон сводит на нет и сладкое ощущение утренней дремы. После нее остается только растянутая ленность. И Тэхен все же поддается ей, лежит, лицом вжимаясь в остывшую подушку, до последнего не решаясь подняться. Но в конце концов, зевнув, садится на постели, ибо лежать на такой большой кровати в одиночестве невыносимо. Сердце рвется из груди, тянет за собой тело к тому, с кем привык разделять ночи и дни.  Холодные скрипучие половицы чуть жгут босые ноги, но их прикосновение уже далеко не такое суровое, как в зимние дни. Окно так и оставляет приоткрытым — в свежем воздухе всегда здоровый дух живет. На кухне на столе лежит укрытая полотенцем буханка свежего хлеба. Тэхен, не ощущая голода, что буквально еще несколько месяцев назад пожирал его тело, обгладывал до костей, проходит мимо пищи. Подумать только, раньше омега с диким аппетитом вгрызался в черствые лепешки, похожие на камень, а сейчас едва ли реагирует на аромат свежеиспеченного, настоящего хлеба. Временами, вспоминая о прошлом себе, Тэхен стыдится своего настоящего «я» и сам себя корит за расточительство и избалованность. Ест каждый день мясо, овощи, хлеб, пьет молоко и уже давно перестал чувствовать себя благодарным за такую роскошь. Чонгука такие мысли вслух омеги злят, и стоит ему услышать лишнее слово на эту тему, как альфа сразу начинает читать ему нотации.  Но любить окружающих гораздо легче, чем себя. Возможно, в сердце Тэхена хватает любви только для одного человека — и она точно не для него самого.  За эти полгода их дом кардинально преобразился. Как сказал бы Чимин, страдающий точно такой же привычкой куда сильнее, у них появилась целая куча барахла. На деле же каждый предмет на полках, в тумбочках и на стенах имел свой сакральный смысл. В сенях стало намного больше крючков, и теперь они никогда не пустовали — у Тэхена появилась одежда на каждую вариацию погоды. Пухлые шубы на мороз, дождевые плащи из кожи, пропитанные маслом, тонкие накидки на лето, не нагревающиеся на солнце — у Тэхена было в разы больше одежды, чем у самого красующегося волка на деревне! И каждый раз Чонгук приносил что-то новое, с особым довольством рассматривал примеряющего новый наряд человека. А потом с еще большей жаждой и неторопливостью эту же одежду он с омеги сам и снимал, доводя открывшего в себе сексуальные потребности Тэхена до обреченных всхлипов и откровенных притираний нежными местами к твердому телу альфы.  У них появилось еще больше посуды. У Тэхена теперь была своя тарелка и чашка. На полках теперь стояло еще больше лекарств, трав и разнообразных витаминных настоек — это уже было делом рук Чимина, что основательно взялся за здоровье человека. Отдельная тумбочка в спальне была отведена под подарки омеги — все они по большей части были от Чонгу и, естественно, самого Чонгука, который в ухаживаниях за своей самкой не мог отстать от «какой-то упертой малышни». А у кровати стояли две миниатюрные деревянные статуэтки, которые они с Чонгуком делали вместе в конце марта, тоскуя из-за не сходящего с земли снега. Две деревянные фигурки, волк и человек, стояли рядом. У Чонгука талант находился во всем, к чему мужчина прикасался, поэтому и могучий волк на широких лапах выглядел как живой. А человечек, над которым часами мучился Тэхен со своими неумелыми руками, получился кривоватый, даже стоять без опоры, как задумывалось изначально, не мог. Лицезрев свое позорное творение, Тэхен в тот вечер даже расплакался от досады и пытался было выкинуть злополучную фигурку в печь, но Чонгук этого сделать не дал, любовно спрятал игрушку в руках да посмотрел на нее так, словно держал настоящего Тэхена. И уже через пару мгновений, стоило Чонгуку совершить несколько неглубоких надрезов, убогую статуэтку полюбил и Ким. С до этого плоского лица на омегу теперь смотрела пара больших глаз, точь-в-точь как у Тэхена, и сверкала искренняя, отдающая теплом улыбка. Неужели в глазах мужчины человек выглядит именно так? С тех самых пор фигурки и стоят на прикроватной тумбочке. Крепкий волк и кривоватый человек, опирающийся на его бок.  Одним словом, в их общем доме теперь хранится их совместное прошлое, запечатлевшее за короткие, но счастливые полгода, больше десятка важных сердцу моментов. Здесь же находится и их будущее, которое только должно наступить.  В сенях Тэхен какое-то время задумчиво топчется, не в силах выбрать подходящую одежду на выход. Хотелось выскочить на свежесть в одной рубахе да широких штанах, но страх заболеть в такой ответственный момент не позволяет омеге пойти на поводу у легкомысленности. Ближайшая неделя станет знаменательной, самой волнительной и судьбоносной в его жизни. Уже через какой-то десяток дней Тэхен и Чонгук должны будут стать настоящей парой по всем канонам их стаи. И пускай традиции и правила обычно волнуют волков куда больше, Тэхен как человек трепещет перед предстоящим обрядом едва ли меньше оборотней. Чонгук говорит, что никакие ритуалы, церемонии и их исходы не смогут повлиять на их семью, но Тэхен даже слушать не желает. У него страхов нет, только предвкушение и чувство таинства. Человеку самому хочется стать частью обряда, оказаться в центре празднества, созданном ради их чувств. В тяге двух сердец сомнений нет, есть только стойкое вероощущение, что после данной по правилам древнейших канонов клятвы их связь станет еще прочнее, скрепится высшей, неоспоримой силой. Тэхен хочет, чтобы их любовь и неразлучность была очевидна не только им двоим, но и лесу, в котором они проживут теперь одну жизнь на двоих. Омега хочет показать ее воде, что, запомнив увиденное, будет каждый год проносить их потребность друг в друге по неизведанному миру дальше вместе с талыми ручьями. Жизнь Тэхена коротка, незаметна и неощутима для бесконечных течений судьбы, но даже так, всего на один круг солнца, что для неиссякаемой реки бытия будет похож на моргание, он хочет выпустить, поделиться с миром самым важным. Поделиться тем, как однажды в точно такой же мимолетный день судьба, случайно или же намеренно, одной встречей изменила ход его жизни. В конце концов Тэхен хватает накидку Чонгука. Она тонкая и короткая, альфа даже название для нее странное выдумал — куртка. Человеку она, тем не менее, все равно велика, висит чуть ниже бедер, а рукава приходится несколько раз закатывать. Вероятно, Тэхен в одежде Чонгука выглядит совершенно нелепо из-за неподходящего размера — будто в мешок укутался — но именно эта необъятная ширина и длина, в которую омеге впору бы дважды спрятаться, успокаивает и вселяет в скучающее сердце ощущение уюта. Тэхен зарывается носом в ворот куртки, шумно вдыхает оставшийся на нем запах Чонгука, напоминающий древесные нотки. В феромонах оборотней Тэхен все еще мало что смыслил, так как собственным выраженным запахом не обладал и как такового обоняния, чтобы разделять аромат на отдельные составляющие, тоже не имел. Но с течением времени запах Чонгука омега все-таки научился выделять среди остальных. На одежде и подушке он легкий, поверхностный и если и напоминает что-то лесное, природное, то скорее высохшую и покрытую маслом древесину. Сам Чонгук пахнет, конечно же, ярче, а в моменты возбуждения в его феромон вплетается некая кислинка. Стоит Тэхену почувствовать столь очевидное чужое желание, как внутри человека тоже все мокреет и размягчается. Кто бы мог подумать, что Киму так необходимо быть источником чужой страсти.  На улице ощутимо прохладнее и все еще витает запах ночной сырости. На налившейся зеленью траве лежат капли ледяной росы, от нее к концу прогулки вымокнут все ноги, ибо солнце, давным-давно вставшее, все еще угадывается где-то за острыми верхушками елей и сосен. В лесу пока стоит легкая тень.  Столь короткий промежуток времени, часть дня, когда мир все еще находится в полудреме, особенно ценен и тороплив. Из-за своей скоротечности он заставляет тебя спешить, нестись вперед, чтобы прочувствовать его всеми фибрами души. Стоя у кромки пребывающего в остатках сумрака леса, Тэхену кажется, что ему предстоит гонка с самим солнцем. Рассвет каждого дня подобен началу жизни, а она ведь протекает чересчур стремительно — оглянуться не успеешь, как наступит полдень. Закат жизни, так говорят старики, приходит еще молниеноснее. В один миг Тэхен не успеет осознать, как солнце очередного дня снова пересечет линию горизонта. В другой же, привычно раскрыв глаза и уставившись в потолок, он обнаружит себя в новом теле, уже не таком бодром и свежем, а за плечами окажется тяжелый мешок опыта. И пока он только стоит у начала дороги, у опушки леса и подножья непокорной горы под названием будущее, Тэхен готов бежать наперегонки со временем. И если потребуется, он даже неудержимое время обгонит, чтобы добежать до своих близких.  На тропинке, что плавно вьется и темнеет в глубине леса, слышны только суетливые щебетания ранних птиц. Тэхен покинул спящую деревню в полной тишине, не встретил, погружаясь вглубь хвойных объятий, ни одну живую душу, кроме с любопытством разглядывающей странного человека малиновки. Время действительно раннее даже для оборотней, но Чонгук давно не спит и сейчас наверняка находится в условленном месте. Последние дни альфу одолевает беспокойство.  Опираясь на длинный крепкий шест, Тэхен идет по знакомой узкой тропинке, нисколько не колеблется, погружаясь в дремучую зелень. Здесь даже пение птиц приглушенное, едва слышное из-под покрывала еловых лап, отбрасывающих пугающие тени на землю. Лес все также строг, но теперь не враждебен. Сейчас Тэхен не боится тянущихся узловатыми ветками к нему кустов, не страшится проходить под подозрительно наклонившимся над ним деревьями и не оглядывается, не проверяет, не сбежала ли дорожка до дома, пока он ловил ворон. Сейчас омега считает лес своим домом. Это место ничуть не изменилось, не стало ярче, светлее или добрее. Ни деревья, ни холодная твердая земля не изменили своей беспристрастной личины строгого родителя, не обратили на Тэхена свое внимание, не снизошли к нему со своей лаской. Это человек дорос до того, чтобы считаться сыном леса, взглянул на него без страха в глазах и сам себе позволил здесь остаться. Лес никого не гонит и не приглашает. Он всего-навсего наблюдает, а люди и животные, что не в силах выжить по его законам, сами сбегают.  Поэтому зеленая темнота, пока ты смотришь на нее с храбростью, не пугает. Увидев однажды настоящий ужас, встретившись лицом к лицу со смертью и вырвав из ее кровавых лап Чонгука, Тэхен перестал бояться поджидающих в канавах теней или затаившихся под покровом листвы и иголок хищников. Бояться, если и стоит, то не зверей и самого леса, а «людей».  В канавах, под пушистыми кустарниками и тяжелыми ветвями старых елей, можно встретить только остатки талого снега. Темный, посеревший, он как старик, лежащий на смертном одре — беспомощно дожидается своей кончины. В морозном лесу больше не осталось места морозу. Теперь вокруг разрастается свежий яркий мох, пробирается сквозь сброшенные деревьями иголки, сухие ветки и кору. Купаясь в острых, медленно, но требовательно пробивающихся лучах солнца, он тянется к небу, тянется к теплу, тянется к жизни. И кажется, что даже лес и деревья подбадривают нежный молодняк, раздвигая свои кроны и наклоняя в стороны стволы. Лес удивляется напору зелени, слишком долго выжидавшей своего часа под слоем зимы.  Совсем как первые, самые яркие и сильные, чувства, сумевшие наконец пробиться через окоченевшие стенки сердца. Любовь, теплеющую изнутри, спрятали давным-давно, не дали ей затухнуть под бушующей на поверхности безжалостной бурей. И когда она спала, а сердце, взяв его в замерзшие руки, отогрели дыханием, чувства прорвались наружу, выяснив, что им больше не хватает места внутри. С каждым днем они все ярче, все горячее и, это видно уже сейчас, следующую зиму переживут и уже сами не дадут замерзнуть тому, кто однажды их принял.  Дорога дальняя, но без тормозящих, словно зыбучие пески, сугробов даже с больной ногой она дается легче. Возможно, силы придает и то, что обратно Тэхена понесут на руках. На любимых и самых ласковых руках. Омега совсем не замечает, как давно сошел с тропы и теперь ступает по хрустящему под ногами зеленому покрову. Мох ковром опоясывает поредевшие стволы, не желает пропускать никого, кроме особо настойчивых и крепких саженцев. Здесь уже не растут кусты, однолетние травы, а ступать стоит осторожнее — мох подбирает под себя все, что лежит плохо, и под его слоем можно не заметить сгнившего упавшего дерева. Чонгук говорил, что осенью здесь растет много грибов, и собирать их одно удовольствие.  Одиноко стоящая вдалеке фигура вылавливается цепким глазом сразу же. Тэхен не успевает к ней подойти, как Чонгук, обладающий волчьим слухом, заведомо оборачивается и идет на встречу омеге. Из-за его обостренных чувств мужчину невозможно застать врасплох или обрадовать сюрпризом.  Глаза Чонгука подмечают свою одежду на человеке, и в зрачках поблескивает некое собственническое чувство. В следующую же секунду Тэхена сгребают в объятья, отрывая его ноги от земли. Холодным носом Чонгук отодвигает ворот куртки и зарывается в нагретую шею, шумно вдыхая слабый феромон. Одной рукой Чон обхватывает затылок омеги, а вторую, подбросив худое тельце на бедре, устраивает под ягодицами, полноценно беря Тэхена на руки. — Человечек, — урчит с мелодичной сладостью, будто не видел слишком долго, — мой человечек, — лбом потирается о висок, слепо целует лицо, натыкаясь на него сухими губами. — Родной мой, — сдавливает в руках жадно, в себя вжимает, дыша чужой кожей. — Чей же еще, — охоча подставляется под ласку Тэхен, сам к любимому мужчине ластится. — Ну чего ты? — насмешливо фыркает, когда настойчивые притирания Чонгука приносят на кожу мурашки щекотки. — Соскучился? — Конечно, соскучился. Тебя, мягкого, сладкого, спящего видел больше часа назад. А голос твой слышал и по-настоящему любил тебя аж вчера.  — Тогда чего ушел ни свет ни заря? — бурчит омега и голодно, с пока еще несмелой требовательностью прикусывает губами выпирающую жилу на шее Чона. — Выходит, легко было оставить меня одного? — Нелегко, — в голос мужчины закрадывается легкая хрипотца. — Безумно тяжело. Ты выглядишь очаровательно безмятежным, пока спишь. Расслабленное лицо, трепетные длинные ресницы и по-сонному опухшие губки, — вслух бормочет Чонгук. — Всегда ластишься к теплу, всегда хочешь что-то обнимать, а когда я тебя вынуждено выпутываю из своих рук, ты этого совсем не замечаешь. Продолжаешь крепко спать, но уже сместившись на мою половину. Слишком беззащитный посередине огромной нашей кровати. Поэтому и оставлять тебя тяжело.  Каждое слово Чонгука даже сейчас, спустя месяцы, проведенные бок о бок, вызывает в животе неистовый трепет, а на лице безграничную улыбку. Родного человека хочется зацеловать, прижаться к нему да никогда не отлипать. Эта потребность, от которой иногда в приливах особого счастья покалывает в кончиках пальцев, до сих пор ощущается странно. Как Тэхен успел измениться в такой короткий срок? С чего вдруг сумел привязаться к незнакомцу настолько, что дальше жизни без него представить не может? Ответ на внутренний вопрос даже омеге очевиден. Так проявляется любовь. Всю свою короткую жизнь он понятия не имел о существовании такого волшебного чувства, а когда ощутил его всем телом и душой, то внезапно осознал, насколько остро в нем нуждается. Любить, скучать, хотеть быть рядом и иметь возможность регулярно касаться дорогого человека — все это важнее пищи и воды. Ибо это пища для его сердца.  Сердце, наполненное любовью, питает тело. Оно лечит болезни и страхи. — Ты позавтракал?  — Нет, — соврать хочется, но, глядя в серьезные глаза оборотня, сделать это не получается.  Чонгук недовольно хмыкает, брови темные сводит к переносице, и там образуется хмурый бугорок.  — Почему? Тебе не понравился завтрак? Я могу приготовить тебе то, что захочешь. — Я просто поем позже, вместе с тобой, когда вернемся домой, — пожимает плечами омега. — Почему ты так упорно хочешь меня раскормить? Планируешь съесть зимой? — Просто хочу, чтобы моя самка была здоровой, — качает головой Чонгук, слабо улыбнувшись.  — Я все еще выгляжу чересчур тощим, да? Иногда Тэхен до сих пор рассматривает свое тело, отмечая в нем не до конца привлекательный оттенок кожи, щупает слегка проступающие очертания ребер и тазовых косточек. О своем внешнем виде Тэхен альфу лишний раз не спрашивает, не желая поднимать болезненную для себя тему. Ранее о таких бессмысленных вещах, как прическа, фигура и одежда он не думал — все внешнее было чуждо, когда едва справлялся с внутренним. Но сейчас, особенно в сезон, когда молодые волки повыпрыгивали из зимних шуб, а в стае шел разгар брачного сезона, длящийся еще с апреля, Тэхен невольно наблюдал за красотой окружающих его самок. Все они крепкие как на подбор, плечистые, высокие в сравнении с человеком, у них даже плавные изгибы мышц на руках и животе видны сквозь очертания тонких облегающих одежек. Тэхен выглядит иначе. Язык пока не поворачивается во время разглядывания собственного тела поставить на себе крест и назвать себя некрасивым, больным, плохим. Но и награждать похвалой, видя реальность, тоже не выходит. В последнее время Тэхен наблюдает за Чонгуком. Исподтишка следит за взглядом мужчины, слушает, как он общается с омегами их стаи, подходит ли он к ним первым и как реагирует, когда молодые волки отпускают в его адрес двусмысленные заигрывания. Чонгук ни разу не пошатнул уверенность омеги в партнере, беспокоиться, очевидно, не о чем. А Тэхен как-то отдаленно, крайней частью своего разума беспокоится.  — Человечек, ты не тощий, — Чонгук вздыхает, усаживается на влажный мох под ближайшую сосну, Тэхена на своих коленях располагает. — Ты прекрасно выглядишь. Твое тело восхитительно. А съесть я тебя хочу каждую ночь, но в совершенно ином смысле.  — Тогда почему ты постоянно обращаешь внимание на то, сколько я ем? Повторяешь, что хочешь себе здоровую самку. — Я повторяю, что хочу, чтобы моя самка, — твердо уточняет Чонгук, — была здоровой. Это означает, что я вижу в качестве своего партнера только тебя, Тэхен. И я хочу заботиться именно о тебе. Я хочу видеть и понимать, что твоя жизнь становится лучше и мои усилия этому способствуют. Хочу понимать, что ты питаешься вкусно и сытно, не голодаешь, а твое тело становится крепче день ото дня.  — Значит, чем больше, тем лучше? Будешь доволен, когда я перестану в дверь влезать? — Буду доволен, наблюдая за слегка выпирающим мягким животиком своей самки, седлающей мои бедра, — в глазах альфы поблескивают хитрые возбужденные искры. — Хочу видеть тебя обнаженным, садящимся и привстающим с моего члена и опирающимся на мой торс ладонями. В такой позе припухлости, которыми ты обзаведешься к следующей зиме, будут восхитительно подрагивать. — Но мы ведь… — лопочет омега, — мы ведь никогда не занимались любовью в такой позе, — краснеет глуповато, явно озадаченный столь резким витком атмосферы вокруг них.  — Значит, это тоже следует исправить к следующей зиме, — подмигивает Чонгук.  Вместо того чтобы продолжать подыгрывать млеющему от пикантных разговоров Чонгуку, Тэхен начинает ворочаться в его руках, копошиться и порывается слезть на землю.  — Завтра важный день, — сообщает он в качестве оправдания насмехающемуся мужчине. — Нам некогда заниматься ерундой. — И правда. Ею я займусь сегодня ночью. Для нас двоих кровать слишком узкая, чтобы даже такой крошечный человечек как ты сумел спрятаться от меня.  Игнорировать оборотня становится все тяжелее. Чтобы не вестись на столь очевидную провокацию, Тэхен намеренно разворачивается спиной к Чонгуку и направляется вглубь леса. Здесь, в глубинах чащи, укутанные и спрятанные от посторонних взглядов своими старшими братьями, просыпаются и впервые вытягиваются к солнцу молоденькие ростки. Новое поколение леса, его пока еще совсем зеленый, свежий и мягкий подшерсток находится под защитой старших, закореневших братьев.  Июнь у волков наполнен множеством празднеств. В один период смешиваются горести с радостями: с одними прощаются раз и навсегда, других готовятся встречать, а третьим помогают отправиться в путь, подготовленный следующим этапом жизни. Ровно за неделю до вереницы венчаний проходит самый траурный ритуал в поселении. Стая прощается с теми, кого забрала прошедшая зима. Несмотря на распирающий горло комок горя, каждый житель стаи, потерявший родителя, любимого или даже ребенка находит в себе последние силы, чтобы отправить близкого в последний путь подобающе. Телесный образ покинувшего землю волка увековечивается в выбранном образе, именуемом странным словом атма, а его душа наконец выпускается на волю, готовая к следующему перерождению. Стоит волку проститься с близким в последний раз, укоренить дерево, выбранное в качестве вместилища для образа близкого, как ему раз и навсегда запрещается горевать и оплакивать покойного. Посаженный росток — сосуд, с помощью которого устанавливается связь с покинувшей мир душой. Горе и слезы ее близких тянут душу к земле, не отпускают, связывая путами болючей привязанности.  В это лето почти каждый член стаи принимает участие в ритуале. Аллея предков расширится благодаря нескольким десяткам новых саженцев, каждый из которых означает внезапно оборвавшуюся жизнь. Тэхен тоже принимает участие. Чонгук настоял на том, что его дедушка, несмотря на то, что не был членом стаи и волком, достоин проводов.  «Ты хотел, чтобы он стал частью стаи еще при жизни, так пускай он примкнет к нам хотя бы посмертно».  И в самом центре найденной с неделю назад ими полянке, с первого взгляда непримечательный рядом со своими более крепкими и старшими сородичами, имеющими хоть и тонкие, но одеревеневшие стволы, нашелся подходящий, совершенно уникальный росток. Все эти дни Тэхен гадал, как же саженец нежного липового цветка мог прорасти здесь, среди сухих иголок и слоев сброшенной соснами коры. Пожалуй, это было точно такое же чудо, как и доброта дедушки, столько лет теплившаяся в их суровых краях среди черствых людей.  Маленькое деревце выглядит так же хорошо, как и на прошлой неделе. Его никто не нашел из зверья, не растоптал и не примял, а сочные, пока еще крохотные листья нежно-зеленого цвета не прибило морозом.  — Я чувствую, что это оно, — присев на корточки перед деревцем говорит Тэхен подошедшему Чонгуку.  — Липа — символ семьи. Твой дедушка был ее сердцем до самого конца.  — Вы выбрали для нее такое значение из-за формы листьев? Когда они вырастают и темнеют, то принимают вид сердца.  Чонгук кивает. Тэхен с нежностью рассматривает пока еще слабый, но уверенно тянущийся к взгляду солнца стебель. От одного только взгляда на дерево, что в будущем станет домом для птичьих гнезд и укрытием от дождя для животных, в груди Тэхена разливается тепло. Человек и подумать не мог, что символизм оборотней, до этого казавшийся жутким, теперь будет отзываться в его сердце такой яркой любовью. И хотя ритуал еще не был проведен, а символизм уже откликается в душе. И в мыслях, навещая саженец, Тэхен невольно обращается к дедушке.  — Значит, уже завтра я распрощаюсь с ним раз и навсегда?  — Ты отпустишь его. Аллея мертвых создана для встреч с близкими. Ты всегда можешь навещать любимого человека, очевидно, можешь и будешь скучать по нему. Но по прошествию ритуала, выбрав и посадив для него дерево, ты должен перестать в нем нуждаться, — объясняет Чонгук. — На этом ваши пути должны разойтись. Аллея — это кусочек леса, находящийся вне времени. Сюда приходят в гости.  — Мне все еще кажется, что это неправильно, — глаза омеги теряют блеск. — Моя жизнь продолжается, в то время как дедушки… Если бы только я думал в первую очередь о нем, а не о себе, — тяжелый вздох режет больнее ножа, — сегодня все было бы по-другому.  Чонгук без слов опускается на колени рядом, притягивает к себе Тэхена, который тут же утыкается лицом в чужую грудь, чтобы сдержать слезы. Совесть мучает до сих пор, подгрызает душу изнутри, постоянно напоминая, кто виноват в произошедшем. — Человечек, — голос Чонгука тяжел, — нам приходится выживать в суровом мире. Вероятно, нам, обычным людям, далеко не всесильным и совершенно незаметным для чего-то по-настоящему судьбоносного, предначертано терять близких. Нам приходится бороться за наше счастье, нам приходится доказывать миру, что мы его заслуживаем. Эта борьба всегда изнурительная и иногда даже бессмысленная. Мне искренне жаль, что нам не удалось спасти твоего дедушку. И точно так же нам не удалось спасти множество невинных волчат, которым Дан принес жестокую, болезненную смерть. Мы не смогли уберечь их. Но мы сделали все возможное, поставили на кон свои жизни, чтобы предотвратить подобную трагедию в следующий раз. Мы отдали все свои силы, и теперь наши дети смогут прожить свою жизнь в счастье и безопасности. Это не только наша заслуга. Свой вклад в победу посмертно внесли и твой дедушка, и Сынгу с Сиеном, и каждый погибший в бойне двух стай.  — Где же тут справедливость, что одни в итоге отдают свои жизни, а другие продолжают жить дальше? Разве это правильно, что я сейчас радуюсь теплому дню, а дедушка… — Справедливость в любви, человечек. Помнишь, в каком состоянии ты нашел Чонгу? Несмотря на возраст и заведомо понятный исход неравной схватки, Чонгу не думал о том, что справедливо или нет. Он просто хотел защитить своих младших братьев. Это нормально, когда люди, любя друг друга, готовы пожертвовать жизнями ради семьи. И, — Чонгук на миг замолкает, погружаясь в раздумья, — я думаю, что для родителя правильно защитить ребенка ценой своей жизни. Уверен, что твой дедушка, даже позволь ему сделать выбор в той ситуации, не стал бы менять хода судьбы во вред тебе. Он любил тебя, Тэхен, любил и заботился о тебе, как мог. И я чувствую, что он, как твой родитель, нисколько не сожалеет о случившемся и не считает это несправедливым.  Тэхен кивает, хотя кивок этот дается ему неимоверно сложно. И все же рядом с Чонгуком горести переживать легче. Утратив маленькую семью, что была центром его жизни почти с десяток лет, теперь он заимел новую, которая будет только расти.  Мир, в котором они живут, и правда суровый. Здесь даже солнечные поцелуи не обладают достаточной теплотой, чтобы согреть, а земля-строптивица не реагирует на ласковое отношение, до последнего оставаясь черствой и непригодной для жизни. Возможно, где-то там за горами небо ярче, трава зеленее, а воздух теплее, но они живут здесь, в их лесу, в котором воздух пахнет морозной свежестью даже в летние рассветы. Родиться здесь человеку — приговор. Остаться Тэхену — теперь выбор. Где-то в самом темном и далеком уголке сердца Тэхен, конечно, сам себе задает вопрос, а действительно ли это его выбор? Разве была у него другая возможность, кроме как, разве что, сдаться? Очевидно, что нет. Замерзнуть в сугробе, умереть от голода или отдаться на съедение волкам — все это мало имеет в себе выбора. Тэхену не повезло родиться в этих краях, не повезло быть человеком и жить в едва сводящей концы с концами семье. Все это тоже не было выбором.  Но полюбить суровую жизнь, принять ее такой, какая она есть, черно-белая, холодная, с завывающими вьюгами и бесконечными пейзажами с одним единственным цветом заледенелых сугробов — это был выбор. Называть морозный лес своим домом и учиться видеть среди слепящего белого цвета разные оттенки, улавливать тусклые цвета жизни — это был выбор.  Чонгук прав, их жизнь не что иное, как выживание. И тяжело будет всегда. Но полюбив однажды, хочется жить дальше, даже если будет тяжело. И это тоже выбор. Впереди их ждет немало испытаний, наверняка будут новые трагедии, и горе снова покажет свое глубокое серое лицо. Но вместе с этим впереди не один десяток лет с Чонгуком, бесконечность совместных планов и желание стать чем-то большим.  Когда-то у них будет настоящая семья. У них ведь будут дети? Чонгук будет их отцом, а Тэхен папой. И уже их маленьким волчатам или малышам Тэхен будет говорить, как сильно он любит морозный лес. А они, так и никогда не узнав, какую боль может приносить это место, будут любить его куда искренней и пожелают остаться в нем навеки. Это и есть выбор Тэхена.  Это то, ради чего, пожалуй, и живет человек. Раз его поступки совершенно бессмысленны глобально, в них стоит искать меньший, со стороны незаметный смысл. Потратить десятки лет, отдать молодые годы и сделать за это время крохотный шаг вперед, чтобы твои дети были ближе к лучшей жизни — это то, к чему нужно стремиться. Тогда, спустя поколения, их далекие потомки обернутся назад и будут благодарны каждому из своих прародителей, за то, что они, каждый, сделали шаг за них.  Много-много лет назад первый вожак сплотил одиноких волков и создал стаю. Сегодня Намджун вместе со своими товарищами сумел объединить лес. Кто знает, какие подвиги совершат их дети и внуки… А какими они будут? Украдкой взглянув на задумчивого Чонгука, Тэхен невольно переводит взгляд на спрятанный под широкой курткой живот. Неужели здесь когда-то зародится их с Чонгуком частичка? Это будет волк или все же человек? На кого он будет похож? Тэхен хочет, чтобы их сын вырос крепким и сильным альфой, которым Чонгук будет гордиться. Наверняка Чон бы приходил в восторг от совместных охот и тренировок с подрастающим волчонком, ждал бы известий о каждом его достижении и радовался вместе с ним. Отчего-то кажется, что Чонгук, будучи отцом, даст своему сыну все то, к чему тянулся сам в детстве.  А если родится человек? О таком исходе Тэхен, по правде говоря, старается не думать. Будь его ребенок сильным мира сего по рождению, жизнь его будет куда легче, поэтому омега в глубине души надеется, что крепкие гены Чонгука спасут их малыша от человеческих хилых.  Однако, что странно, эту тему они с Чонгуком так никогда и не обсуждали. Почему-то, стоит подумать о разговоре, сразу накатывает дикое смущение и даже мысли сбиваются, становятся хаотичными и неловкими. Смелости завести диалог так и не нашлось за полгода. Чонгук его тоже не начинал, и Тэхен принял решение, что проблема разрешится сама собой, когда придет время. Возможно, не говорить о таких вещах прямо сейчас и правильно, и Тэхен благодарен Чонгуку за молчание: спроси его в этот миг, готов ли он к детям сегодня, внятного ответа получить не удастся.  — Я хочу кое-что тебе сказать, — голос Чонгука заставляет отбросить бессмысленные рассуждения в голове и сосредоточиться. — Я долго думал и сомневался, но в итоге принял решение.  — Какое?  — Я хочу, чтобы в аллее мертвых было место и для моего отца.  От неожиданности омега вскидывает изумленные брови на оборотня, показывая тем самым, насколько безумной кажется на первый взгляд идея. Все это время Тэхен считал, что любое упоминание Чонхена, его поступков или событий того злополучного дня, когда отцу и сыну пришлось сойтись в поединке, будут слишком болезненны для мужчины. Чонгук ни разу не произнес его имя в их доме, не оплакивал его, не присутствовал на сожжении его тела и затем не забрал его прах, тем самым сразу же отказавшись от идеи о традиционном погребении в аллее. Чонгук сделал вид, что отца не существовало в его жизни, и такое поведение не вызывало удивления. — Я все никак не могу отпустить тот день. Я узнал ту правду, которую знать никогда бы не хотел. Лучше бы отец так и остался просто предателем, о котором мне ничего не известно. Тогда бы моя ярость к нему была слепа.  — Ты хочешь продолжать его ненавидеть, но не можешь? — Напротив, теперь я ненавижу его еще больше, — качает головой Чонгук. — Но теперь я смотрю на него не только как на отца. И мне страшно, ведь, размышляя, я понимаю, что мы похожи. — Чонгук, что ты такое говоришь?! — восклицает Тэхен, наваливаясь на альфу руками. — В тебе нет ни капли от твоего отца! Ты никогда, ни при каких условиях не сможешь стать таким ужасным оборотнем! Ты ведь… Ты ведь умеешь любить свою семью, умеешь о ней заботиться! Ты знаешь, что такое преданность стае и самому себе! И я так говорю не потому, что люблю тебя! Тобой дорожит вся стая! Тебя ценит Намджун, Юнги, Чимин, Хосок! Они тянутся к тебе, потому что ты прекрасный друг, надежный товарищ и просто личность с доброй душой! И отцом ты тоже будешь просто чудесным! — пылко выпаливает омега, но Чонгук пропускает эти слова мимо ушей. — Я уже не могу делить мир на ужасных и прекрасных, человечек. Вернее, я бы хотел так думать и дальше, но Чонхен не оставил мне выбора. Теперь я должен судить своих родителей за поступки. А я… Знаешь, я просто хотел бы остаться ребенком для своих родителей. Папа позволял мне это до самого последнего дня, не раскрывая тех мерзких интриг, что плелись у меня за спиной. И я благодарен ему за это. Это тоже долг родителей — позволять их детям оставаться детьми. Сейчас я должен изменить свое мнение, осудить его, но сердце не дает. В его поступках я продолжаю винить Чонхена, хотя совесть понимает, что это неправильно. Мне было бы легче оставаться в неведении. Он был сильным и держал все в себе, не желая, чтобы его боль и злость проникли в мою жизнь и повлияли уже на мою будущую семью. Чонхен же оказался слишком слабым и посмертно отдал мне свою ношу.  Тэхен заметно сникает, поджимая губы. Ему нечего сказать в поддержку Чонгука. В такой ситуации слова попросту не подбираются. Вернее, они бессмысленны, ведь сердце мужчины не в ладах с его разумом. Поддерживать сердце не имеет смысла, его чувства настолько крепки, что их не прогнать никакой суровой правдой. А поддерживать разум равно только приносить Чонгуку боль.  — Почему ты считаешь, что похож на него? — вместо этого тихо, словно прощупывая, спрашивает Тэхен. — Мы оба готовы на все ради тех, кого любим. Чонхен не заботился о своей семье, потому что не любил ее, но ради той омеги он готов был убивать даже невинных. Я тоже… — колеблется Чонгук, будто не зная, стоит ли произносить догадку вслух, — ради тебя могу убить. Я чувствовал это в тот момент, когда набросился на Намджуна. Ради твоего благополучия я был готов умертвить товарища.  — Если бы Чонхен действительно был готов на все ради той омеги, он бы рискнул и попытался выбраться из-под влияния Дана. Вместо того чтобы преклоняться перед ним и молча исполнять приказы, он мог сразу прийти с повинной к отцу Намджуна и попросить у него защиты. Это бы могло спасти его семью и обе стаи от Дана, пока тот не успел укрепить власть.  — Но, похоже, он слишком трусил пойти против брата, — кривится Чонгук. — Да. Но ты бы не струсил. Я в этом уверен. Я в тебе уверен. Поэтому вы разные. Тебе досталась стойкость и смелость твоего папы.  От последней фразы на лице Чонгука растягивает слабая, но безумно теплая улыбка, словно альфа больше всего нуждался в этой фразе. И от такого счастливого, благодарного возлюбленного рядом расцветает и сам Тэхен. Ему ведь только и нужно, чтобы Чонгук был счастлив.  — Человечек, — неизвестно какие по счету объятья, в которые они так любят заключать друг друга, на сей раз откровенные, разделяющие обнаженность душ, — как хорошо, что ты у меня есть.  — Мы оба есть друг у друга, ведь правда? Ты прав, Чонгук, люди не бывают полностью хорошими или плохими. И мы с тобой тоже не плохие и не хорошие. Мы с тобой живые. И у тебя, и у меня есть поступки, которых мы стыдимся. Нам уже невозможно о них забыть. Но каждый раз, когда я вспоминаю о дедушке и корю себя за его смерть, ты говоришь, что нужно двигаться дальше. Давай тогда двигаться вместе. Не делай себя ответственным за поступки родителей. Их решения вчера не перекладываются на тебя сегодня. Не заставляй себя быть сыном Чонхена. Ты не обязан хоронить его в аллее мертвых.  — Я не считаю это обязательством, — мотает головой Чонгук. — Наоборот, я хочу распрощаться с ним и с этой историей раз и навсегда. Мне не за что уважать Чонхена как отца, но несмотря на всю его трусость и гниль, как мужчина я уважаю его преданность самке. Они оба были преданы друг другу до последнего вздоха. У их любви не было будущего и они оба понимали это, но отказаться друг от друга не могли. Поэтому я хочу окончательно поставить точку. Отныне у меня никогда не было отца, меня растил и любил только папа. А Чонхен пусть запомнится остальным как волк, пожертвовавший собой ради защиты любимого человека и детей.  — Но тогда выходит, что в этой истории злодеем и убийцей окажешься ты. Это неправильно. — В этой истории и в его жизни я был всего-навсего препятствием, — слабо пожимает плечами Чонгук. — Я не беспокоюсь о том, какой будет видеться эта история остальным. Из еще живущих на этом свете, кого она касается, остался только я.  — Тогда какое дерево ты хочешь посадить?  — Рябину. Ее используют в качестве символа омег, но я посажу именно ее. Осенью ее листья первыми начинают полыхать красным пламенем, а затем зимой рябина тлеет уже темными ягодами-углями. Так пусть она будет знаменем обреченной, безучастно сгорающей любви двух волков.  В конце концов, о Чонхене больше не остается что вспомнить, кроме нее. 

***

В день прощания солнце светит по-особенному ярко. Совсем крохотные волчата, родившиеся в этот сезон, с щенячьим писком резвятся в траве, гоняются за бабочками и трескучими кузнечиками. Они не замечают всеобщего молчания и застывших лиц оборотней. Как можно тосковать, скучать и плакать в такой прекрасный теплый день? И веселится даже природа, развевая мягким дуновением ветра успевшие вытянуться первые цветы, шумит зазеленевшими ветвями деревьев и подначивает ищущих пару на сезон птиц кричать еще звонче.  В такой задорной обстановке вереница притихших оборотней притягивает к себе внимание, невольно заставляя поникнуть и тебя. Можно подумать, они пребывают в трауре, в горе, справиться с которым им едва хватает силы, и одно случайно брошенное слово тут же разрушит их хрупкий, кое-как выстроенный барьер. Однако по окаменевшим лицам в корне неверно определять состояние души. По сухим глазам невозможно предположить, сколько слез было пролито до этого и сколько будет после. На самом деле здесь нет места разрушительной боли, которая заставляет кричать и ломать. И в толпе не найдется пожирающего горя, что, однажды засев в груди, будет высасывать из тебя годы и силы, пока не поглотит окончательно. От горя и ослепляющей ярости защищает присутствие семьи и стаи. В сплоченности они остаются сильными.  У Тэхена тоже нет желания говорить. Сжимая руку идущего рядом Чонгука, он не спеша шагает, разглядывая погруженных в раздумья волков. Не замечает, как его альфа регулярно опускает на него взгляд: Чонгук предлагал понести Тэхена, но тот рьяно воспротивился предложению, сказав, что сумеет поспеть за толпой. Опираясь на крепкую руку мужчины, Тэхен понимает, что идти с Чонгуком намного легче, чем с шестом.  Взгляд Тэхена то и дело возвращается к Чимину, идущему от них по правый бок. Омега, пожалуй, впервые не несется, не рвется вперед спокойного Юнги, а сам к нему льнет, рукой обвивает, будто боится отстать от супруга. По другую сторону Чимина сопровождает Чонгу. За половину года маленький альфочка успел вымахать в росте аж на три пальца и, кажется, будет расти так же стремительно все лето. Одним словом, Чимина со всех сторон окружают его защитники. И буйный лекарь впервые этому не противится, наоборот, словно прячется за своими альфами, нуждаясь в защите. Даже сквозь широкую, бесформенную одежду, в которую омега начал заворачиваться несколько месяцев назад, отчетливо выпирает крупный, округлившийся живот. Срок вот-вот подойдет, и даже опытный, ознакомленный с таинственным процессом как лекарь и как родитель трех волчат Чимин испытывает беспокойство. В один момент вместе с начавшим расти по дням животом Пак сумел отстраниться от расколовшей сердце надвое потери и вместо того, чтобы оплакивать пепелище, начал взращивать на углях новый росток. Ребенок, что пока еще спит в его теле, определенно станет особенным для их семьи, станет отдушиной и исцеляющей силой, способной залатать дыру в сердце. С его появлением пропасть сомкнется, но шрам останется навсегда. Чонгу зарождающуюся в чреве папы особенность тоже ощущает и внимание на себя перетянуть не пытается, сам тянется к неродившемуся братику, нуждаясь в его появлении на свет.  Большинство идущих в толпе волков Тэхену знакомы. Все они безумно молоды, чересчур юны для того, чтобы кого-то терять. Хотя никакой родитель никогда не будет подготовлен к потере ребенка. Этот сезон почти сломал их стаю.  Члены бывшей стаи Дана изредка угадываются среди остальных волков. Часть из них пришла сюда со своим горем, и оно помогло объединиться, прижиться в новой стае. В своей основе таковыми оказались более чувствительные и любвеобильные самки. Те из них, кто не имел защиты в стае Дана, быстро нашли в их поселении то, в чем так нуждались. В них Тэхен узнает прежнего себя.  Другая же часть примкнувших оборотней держится пока чуть поодаль. Отгородившиеся, научившиеся выживать в одиночку, они пока не пытались брать протянутую руку, но и заточившиеся зубы тоже не скалили, вели себя, как клюнувшие однажды на кусок мяса звери, попавшие из-за этого в капкан. Им еще предстоит долгое учение доверию. Нескоро они разомкнут челюсти и расправят свои плечи. Однако то, что они сейчас не рвутся прочь, а с подозрением наблюдают, изучают чужие традиции, уже достойно похвалы. Это означает, что в далекой перспективе они и сами считают новое место своим домом.  Аллея раскидистых деревьев встречает их тишиной и величественным забвением. В этом месте, от которого по спине и конечностям спускается легкий трепет, даже звуки леса доносятся приглушенными, словно находятся где-то далеко в пространстве и, возможно, даже времени.  Тропинка начинается с массивных, грозно возвышающихся деревьев. В центре стоит могучая сосна, от которой тропа и берет свое начало — здесь покоится вожак, создавший их историю. Следующие по обе стороны деревья идут далеко-далеко вперед, нависают, ограждая дорожку своими кронами и напитавшимися временем стволами. Они словно прячут тропу, кутают ее в тишину и уют, заставляя забыть о всем мирском, что происходит за их спинами. И пока ты идешь под защитой густых ветвей, время для тебя перестает течь.  На аллее стоит непрогоняемая тень от предков, что отныне вечно стоят здесь и свидетельствуют о жизненном пути, истории их стаи. Чем дальше Тэхен вместе с волками идет по тропе, тем ярче становится свет впереди, а деревья вокруг уменьшаются, редеют, молодеют. Волки разбредаются по своим предкам, отдают дань далеким родственным душам, которых, возможно, даже не видели вживую никогда. Связь с предками, однако, все равно существует и временем не измеряется — кровь и уважение поток бытия не разбавит.  Чонгук тоже останавливается возле еще молоденького и тоненького саженца папы. Березка воздушно раскачивает свои тонкие ветви с маленькими, пока еще немногочисленными листиками. Второй, меньший росток, идущий из того же корня, стеснительно прижимается к более крепкому стволу родителя.  В конце концов они доходят до конца аллеи. Здесь прошлое сталкивается с настоящим. И сейчас на жителей поселения возлагается ответственность продолжить летопись деревни, сдвинуть границу реки времени.  Когда-то очень нескоро самые первые деревья иссохнут, останутся стоять зловещими темными скелетами, а после пропадут и они. Время пожирает само себя, постоянно теряет свой хвост, ибо ничто в этом мире не вечно. Но это не страшно, ведь защиту аллеи возьмут на себя следующие поколения. Здесь все так же, как у живых людей.  В выкопанные лунки волки опускают прах своих любимых. Его хранят в непрочных ритуальных мешочках, которые довольно быстро поглотятся землей и позволят остаткам тела связаться со своим новым вместилищем, чтобы вскоре выпустить душу. У Тэхена не осталось от дедушки даже праха. Не имеющий возможности по-человечески даже отправить единственного любящего родственника в мир иной, омега долго сомневался, стоит ли ему вообще участвовать в этой церемонии. Чонгук в итоге привел его на пепелище, когда-то служившее домом. Забрать оттуда Тэхен сумел лишь горстку угольков, и то, ухватив их и испачкав руки, пожелал сразу же убежать, лишь бы не бороться с подступающим к горлу комом.  После частички умершего, уложенной на дно ямки, в нее осторожно опускают заранее выкопанный саженец, тот самый, избранный для нового вместилища и символа. За первое лето корни добираются до праха, поглощают его, и душа обретает новое, временное тело. Затем дерево должно расти, тянуться как можно выше к облакам и синеве своей верхушкой, чтобы через нее душа смогла упорхнуть на небеса. А дерево, послужившее для духа проводником, именуется атмой — другой формой души. Ее человек обычно выбирает при жизни — сердце чувствует и само находит свою вторую форму. Чонгук довольно быстро заканчивает с посадкой рябины и, более не оборачиваясь на «отца», возвращается к Тэхену. У человека от волнения и выступающих на глазах слез трясутся руки. Альфа накрывает ослабевшие ладони самки, качает головой на выступающие слезинки с доброй, понимающей улыбкой.  — Сейчас не время слезам, человечек, ты ведь не забыл? — сидя на коленях рядом с омегой Чонгуку приходится одной рукой обнять его за плечи, а другой промокнуть влажные глаза. — П-помню. — Тогда почему ты снова плачешь? Ты ведь знаешь, что твоему дедушке теперь хорошо и спокойно, — слезы снова градом стекают по щекам Кима, а пальцы Чонгука не успевают их вытирать.  — Знаю, — всхлипывает тот. — Знаю, что так лучше. Но мне все равно хочется плакать. Можешь считать меня эгоистом, но мне все равно очень больно в груди.  — Это не из-за эгоизма, человечек, — Чонгук кладет голову на чужую мягкую макушку, вдыхая запах. — Это из-за любви.  Вокруг них голоса. Местами смеющиеся, звонкие, перенаправившие боль в задорность, местами сиплые и тоскливые, переходящие на писк. Здесь больше не стоит гробовая тишина, здесь, пока прибыли гости из мира живых, порхает шум и привычная быту суета. Ничуть не стесняясь расположившихся по бокам соседей, оборотни разговаривают с умершими, спрашивают об их состоянии, совершенно не видя странностей в пустой паузе вместо ответов, а затем, так и не получив вполне ожидаемых в диалоге вопросов, начинают рассказывать о своем житии. Кто-то с абсолютно серьезным лицом ругает покинувших этот мир, качая при этом пальцем и выдавая этим наигранность своих действий.  Одна волчица, присыпая ямку вокруг ствола посаженной ели, ласково объясняет ушедшему, что придет к нему еще нескоро, просит не грустить лишний раз, а искать там дедушек, они помогут. Грозный альфа неподалеку, поливая свежепосаженную иву, просит покойную самку не злиться, не звать к себе и не мучать жуткими кошмарами ту милую, что, возможно, когда-то еще встретится ему на пути.  А некоторые, так же как Тэхен, по-настоящему рыдают, срываясь. Их, однако, наедине с горем не оставляют, тут же окружают горой объятий, понимающими поглаживаниями плеч и успокаивающими словами. Вероятно, к расклеившемуся Тэхену никто не посмел подойти из-за внушительно нависающего Чонгука — альфа наверняка одним лишь взглядом заставляет найти кого-то другого, кому нужна помощь.  Хлопоты вокруг не кажутся оскорбительными, смех и громкие разговоры не выглядят неуместными. И даже то, как некоторые волки прилипают к скорбящим с расспросами или, наоборот бессмысленными рассказами, не отталкивает. Горе сердечное всегда имеет слишком тяжелый вес, одному его никак не поднять. Но когда к окаменевшему, расколовшемуся на две половины сердцу тянется вереница рук, когда они давят на него с двух сторон, поднимая осколки и тянут друг к другу, склеивая своим упорством, тогда становится легче. Вероятно, сердце уже никогда не станет таким же мягким и горячим, как прежде, но рядом с нескончаемо пылающим очагом под названием стая, под названием семья, оно будет теплеть.  Стая есть семья. Она отличается от той семьи, что всегда в голове носил Тэхен. Членам стаи совсем не обязательно быть кровными родственниками, не обязательно приносить друг другу пользу. Им, пожалуй, даже не нужно переживать общие трудности, чтобы быть сплоченными. Невзгоды действительно сближают: так «семья» Тэхена держалась вместе из-за голода, а стая в конце ощутила общую, потому и особенно сильную, злобу к общему врагу. Но сейчас, когда беда отступила, стая не разошлась, как сделали бы родители Тэхена, осознай они, что могут справляться сами. Вместо этого стая, стоило поселиться в ней счастью, еще плотнее прижалась друг к другу, с щедростью раскрыла руки навстречу товарищу, чтобы счастьем поделиться, а не урвать себе лишний кусок.  Быть щедрым, быть добрым и уметь любить ближнего — всего этого не взрастить даже на общей боли. Вот почему на пепелище трагедии не стоит ждать процветания. Беда лишь удобрение, которое может помочь саженцам быстрее взойти. Если земля пуста, чуда не произойдет.  Так почему же тогда стая стала одной большой семьей? Почему им удалось, а людям из деревни нет? Тэхен думает, что все идет с корня. От того, насколько крепкий и здоровый корень скрывается под землей, зависит, насколько ярким будет цветок. Так и в стае все начинается от ее корня, вожака. Сокджин был прав, когда говорил, что стая не может считаться таковой без вожака. Именно лидер долго и упорно взращивает атмосферу в людях, ищет и помогает им открыть в себе светлые чувства. Ровно как Дан воспитывал в своих людях жестокость и безразличие, Намджун, вместе со всеми предыдущими вожаками, начав прежде всего с себя, искал в каждом члене стаи способность любить. Он позволил этому чувству вырасти в своих людях, подарил почву, и отныне из одного, из первого корня вырос целый лес. Теперь стая цветет сама по себе, вожаку нужно лишь наблюдать, изредка рыхля землю и поливая ростки. Теперь даже зашедшему по воле случая в стаю Тэхену любить, заботиться, привязываться не стыдно и не страшно.  Но в счастье стаи заслуга не только Намджуна. С одним только вожаком без волков ее бы не было. Главарь совершил первый шаг, он нашел и показал, где конкретно в душе каждого живет любовь. А дальше оборотню необходимо было развивать и воспитывать ее в себе самому.  Быть щедрым, быть добрым и уметь любить ближнего — все это дается лишь от рождения, Тэхен в этом уверен. Человеку не хочется рубить с плеча, громко заявляя, что существуют создания, которым эти эмоции не даны. Однако они все же есть, ровно как и те, в ком от рождения нет побуждения к жестокости и безжалостности. Быть может, каждое из чувств все же присутствует во всех людях. В ком-то целая река любви и лишь капля жестокости. И от вожака, пробившего путь на поверхность от того или иного источника, уже не зависит, какой резервуар будет пополняться изнутри.  Так среди любви появляются тираны, а среди бойни миротворцы.  Достоин ли Тэхен быть частью стаи? Сейчас, колеблясь и до сих пор звуча несмело, Тэхен  все же ответит положительно. Он определенно любит каждого члена стаи, не только Чонгука, и понимает, как любовь проявляют другие.  — Вы даже там умудряетесь шалить и пакостить своему папочке! — возмущается Чимин, сидя на коленях на земле. — Что за непоседы! Мне Юнги рассказал, что ему приснилось, что крошечка будет омегой! Признавайтесь, кто из вас пришел в сон к отцу и испортил сюрприз?! Чимин больше говорит, чем делает, но постоянно оглядывается по сторонам, величественно контролирует, чем занимаются муж и сын. Мужчины с «главой» дома не спорят, без излишних разъяснений понимают, что задача Чимина куда более ответственная и сложная, чем работа руками. Юнги, по взгляду альфы это легко угадывается, искренне наслаждается таким положением и задорным настроением омеги. Мин давным-давно познал лежащую на поверхности, но недоступную большинству мужчин мудрость: счастье в сердце альфы приходит от его самки.  — Теперь-то нам уже никакого сюрприза и не будет! А я, может, хотел годами рассматривать крошечку и гадать, кем же он презентуется! Ух вы! — сжимает кулак и дуется Чимин. — Уверен, что Сиен первым подглядел, кто растет в животе у папы, а Сынгу потом стал подначивать его на шалость! Думали, папочка ничего не узнает! Я сразу все понял, когда Юнги пришел ко мне и сказал, что ему приснился сон с крошечкой! Только вы могли рассказать такие вещи! Юнги, ну скажи! — Все именно так и было, — с теплой улыбкой немногословно кивает Юнги, разрыхляя пальцами влажную землю.  — Это в стиле Сынгу, — поддакивает Чонгу. — Он всегда рассказывал мне, что вы собираетесь подарить мне на день рождения! — мальчик недовольно показывает язык. — Сынгу, ты совсем не умеешь хранить секреты! — Они оба стоят друг друга! — хмыкает Чимин. — Но в этот раз вы просчитались, когда решили, что сможете обвести папочку вокруг пальца! Сами ведь тогда проболтались, что можете в чужие сны приходить, — голос Пака внезапно становится тише, глубиннее. — Неужели вы переживали, что мы вас забудем? — спустя продолжительную паузу совершенно иным, серьезным тоном говорит лекарь. — Как же мы, вас, любимых наших, забудем… Чимин опускает взгляд на выпирающий, натягивающий лоснящуюся ткань живот, поджимает губы, на миг позволяя вырваться наружу всей той гамме эмоций, которую он усиленно сдерживает, давит в себе. Однако не успевают Юнги и Чонгу спохватиться, почувствовать это малейшее изменение в омеге, как на лицо Пака вновь возвращается прежняя наигранно возмущенная маска. — Сиен, ты ведь успел рассказать крошечке правила игры? — сводит брови Чимин. — Воспитание крошечки на тебе! Сынгу в этом мало что смыслит, а ты точно знаешь, как настоящему омеге себя показать. — Это точно, — посмеивается Юнги. — А еще он знает, как выпрашивать у отца новые шубки каждый год.  — Да! И про это тоже крошечке обязательно расскажи! Чем же наш отец будет заниматься и на кого охотиться, если у него не будет принцессы, требующей новую шубку?! И как крутить хвосты кавалерам ты тоже, Сиен, обязательно расскажи! А то весь молодняк в стае без тебя распоясался, надо продолжать их дрессировку! Эй! Чего смотришь? Тэхен не сразу понимает, что недовольный Чимин на сей раз обращается именно к нему. Кажется, взгляд человека был слишком пристальным и читаемым. — Что, радуешься, что наши волчата будут ровесниками? — Ровесниками? — Два-три года разницы погоды не делают. А ты как думал? Тэхен о цифрах в таком ключе еще никогда не думал. Два года кажутся чересчур далеким сроком, но если говорить о детях, то разница и правда совсем незаметная. Лицо внезапно наливается жаром, а шея затекает, не давая возможности повернуться на сидящего сзади Чонгука и увидеть его реакцию. — Получается, наши дети будут друзьями, — вслух рассуждает Чимин. — Даже не думай, что раз мой старший, то он будет нянчиться с твоим щенком! И если он будет альфой, я запрещаю ему влюбляться в мою крошечку! Поклянись, что твой щенок не влюбится в моего омегу! — требует Чимин. — Я буду нянчиться с сыном Тэхена, — тихо, но твердо сообщает Чонгу, до этого не привлекавший к себе внимания. — Если это будет альфа, он станет моим лучшим другом. А если это будет маленькая самка, то я буду его защищать, — совсем тихо и явно покраснев говорит мальчик, прижав кулачки к бедрам.  — Что?! Чонгу, как ты можешь такое говорить?! — в Чимине явно звучит обида. — Ты должен защищать своего младшего братика, крошечку! — Его будет защищать отец. А я буду защищать крошечку Тэхена.   — Вообще-то у Тэхена и нашей, — делает акцент Чонгук, — крошечки все еще есть я. И своего сына буду охранять я.  Чонгу недовольно надувается, в моменте становясь копией вечно злобного Чимина, исподлобья глядит на такого же хмурого Чонгука. Между двумя альфами, большим и чуть поменьше, разражается немая схватка взглядов. Сбоку от них сидит закативший глаза оскорбленный Пак, с другой стороны — посмеивающийся себе под нос Юнги. Тэхену остается беспомощно перебегать глазами то на одного оборотня, то на второго, не находя подходящих слов. У человека еще даже в четких планах нет ребенка, а его уже делят двое наглецов! — А может это я буду защищать своего малыша, — в конце концов вставляет Тэхен. — Что? Это ведь, в первую очередь, будет мой сын.  Чонгу выглядит растерянным, Чонгук оскорбленным.  — Тогда я буду защищать вас двоих! — гордо фыркает Чонгу, взмахивая доросшей до лба челкой.  — Я собирался это сказать! — протестует Чонгук.  — Вы считаете это нормальным?! — визжит Чимин. — Тэхен украл у меня сына, а никому и дела нет! — Скоро у тебя родится еще один, не переживай, — прыскает Юнги, подбираясь ближе к мужу.  Бранящихся друзей слышно за версту, и сперва все оборачиваются в немом удивлении на неожиданно начавшиеся крики, но уже через несколько мгновений, заприметив Чимина, теряют интерес. Только бывшие члены стаи Дана, периодически оглядываясь друг на друга, с растерянностью наблюдают за разворачивающейся картиной.  Один из таких «новых» членов стаи, молодой омега, несмело топчась в углу аллеи в тени деревьев, смотрит на проходящих мимо волков со слабым блеском надежды в глазах. Он низенький, щуплый, в прошлом явно знавший голод, почти вжимается в деревья позади себя и, будучи слегка смуглым, едва ли не сливается с корой стволов. К впалому животу самка прижимает латаный в нескольких местах мешочек и, несмотря на общую трусость, определенно намерена защищать маленький сверток в руках даже ценой своей жизни. Изредка, стоит кому-то пройти совсем рядом с омегой, тот немо раскрывает рот, видно, что набирается сил и смелости, чтобы задать вопрос, но так и не решается, уходя обратно в тень.  — Кажется, вам необходима помощь? — раздавшийся у прикрытого темными волосами уха голос заставляет застигнутую врасплох самку пикнуть и тут же стыдливо прикрыть рот. — Могу я вам помочь? — снова спрашивает Хосок, терпеливо разглядывая лихорадочно соображающую омегу.  — Да! Да! — чересчур звонко восклицает тот в ответ, облегченно вздыхая. — У меня вот тут… все вот тут. Я хранил это со времен смерти моих родителей и старшего брата. Они умерли не в этот сезон, но я бы все равно хотел, чтобы они нашли свой покой здесь. Или так нельзя?! — задает вопрос юноша, не дождавшись ответа. — Если нельзя, то извините, я не знал! Я-я-я, — заикается от волнения тот, глазами бегая по задумчивому лицу Хосока, — я еще не так хорошо знаю все ваши традиции, простите! Но они мне очень нравятся! То есть, я не считаю, что они смешные, я имею в виду, что в них сокрыт глубокий смысл! Будь у омеги сейчас уши торчком, наверняка они были бы прижаты к макушке. Чем дольше оборотень говорит, тем сильнее заплетается его язык, а глаза начинают метаться все хаотичнее. Складывается впечатление, будто молодой волчок не боится, а скорее стесняется. Но кого? Незнакомца с пока еще чужой стаи или симпатичного мужчину?  — Каждый имеет право на счастье и покой как при жизни, так и после нее. Не смейте думать, что вам здесь не рады. Вы уже член нашей стаи, часть нашей большой семьи! — воодушевленно восклицает Хосок. — Кто смеет вам говорить обратное?! — Никто, — поспешно мотает головой омега. — Но все ведь пока считают меня чужаком. Так и должно быть. Мы живем на окраине деревни, обособленно от других, потому что иначе быть пока не может. Но вы не подумайте, что мы злимся или завидуем! — тут же ежится оборотень, боясь, что сказал лишнего. — Мы рады, что вы проявили милосердие и приняли нас. — Выкиньте из головы эти мысли сейчас же! В нашей стае нет иерархии и никогда не будет! То, что вы родились в другой части леса и какое-то время жили по другим законам, не делает вас ниже любого жителя деревни, ходящего на своих двух или четырех лапах! — Хосок легонько щелкает молоденькой омеге по лбу. — Поколение наших детей уже даже знать не будет, кто из какой стаи был. Так и вы забудьте как можно скорее все плохое и повернитесь навстречу хорошему! Давайте я помогу вам посадить дерево. — Да! Да! — на каждое пробирающее своей искренностью до глубины души высказывание юноша уверенно кивает, а на его лице все сильнее разрастается улыбка. — Спасибо! Спасибо вам, добрый господин!  — Меня зовут Хосок. Теперь, если кто-то в стае будет вам докучать, скажите, что знаете Хосока! Я здесь главный! — гордо выпячивает грудь мужчина. — Ну, то есть, не самый главный, но тоже главный. Я лучший друг вожака! — аккуратно тычет пальцем себе за спину в сторону болтающего с Сокджином Намджуна.  И оба оборотня заливисто хохочут от слегка наглой шутки альфы. Вот только омега из чужого поселения замолкает первым, его веселость обрывается слишком внезапно, и Хосок не сразу замечает, как мрачнеет чужое выражение лица, а взгляд цепляется за широко раскрытый от смеха рот. Хосоку требуется время, чтобы сообразить, вспомнить о своем уродстве и двух зияющих пропастях в ровном ряде белоснежных зубов. По стеклянным глазам, вытянувшимся в полоску губам и застывшему молчанию становится очевидно, что омегу охватило отвращение, а ужас пронзил его тело до костей.  Хосоку не впервой, некоторые из его знакомых, в особенности самки, до сих пор шарахаются нового уродства. Парочка тонких шрамов на лице, бесспорно, дополняют образ героя, совершившего подвиг ради своей стаи, но отсутствие клыков, показателей его, по сути, мужской силы и способности охотиться, не может игнорироваться. Незнающие волчата тычут пальцами, молоденькие омеги вежливо отворачиваются, ибо противно. Герой, оставшийся калекой, никому не нужен.  — Приятно было познакомиться, — уже по привычке говорит сквозь зубы, чтобы не выставлять на всеобщее обозрение свой дефект. — Буду рад, если увидимся снова, — знает, что после такого уже не увидятся. Мириться с новой жизнью пока что тяжело. Хосок с самого начала знал, что так будет. Знал, но подготовить себя не успел. В глубине души альфа, может, и надеялся, что произойдет чудо и клыки отрастут, но с приходом весны, когда все живое начинает заново дышать и пробуждаться, его тело такого пробуждения так и не нашло. Дёсна затянулись, оставив на месте зияющих дыр мягкие полости.  — Постойте! — настойчивого крика сзади альфа не ожидал. — Подождите, не уходите, пожалуйста.  — Что такое? — Хосок рта широко больше не раскрывает, и слова доносятся будто с нежеланием.  — У моего старшего брата такое тоже было… — мешкая, бормочет оборотень. — У него тоже не было клыков. В нашей семье есть один секретный рецепт, который помогает им отрасти вновь. Мы готовили особенную мазь. Я вам не вру и не успокаиваю, она правда сработала. Брат потом даже ходил и голову задирал, храбрился, чтобы ему снова их выбили. Шутил, что все подумают, что он бессмертный, раз новую пару зубов каждый год отращивает. — Оу. Так, эм, — прочищает горло Хосок, — что это за рецепт? Я был бы благодарен, поделись вы им со мной. — Дело… не только в рецепте… — почему-то омега снова краснеет. — Нанося эту мазь, необходимо делать массаж десен по… определенной технике.  — Тогда мне придется взять у вас несколько уроков? — Боюсь, что руки альф для такого не подходят, — отрицательно качает головой юноша. — Слишком большие. Но… если у вас есть желание, то… я бы мог делать вам этот массаж сам. Если хотите.  Пожалуй, тут даже ловелас Хосок потерял дар речи. От внезапно окутавшей молодых интимности, от откровенности момента и странных, но, будем честными, пикантных фантазий, воздух вокруг загустел. Идущие мимо оборотни даже не представляют, как и отчего взбушевались два молодых сердца, застучали очевидно громко, заставляя ребра дрожать в унисон.  — Мне хорошо… — чуть поодаль, наблюдая за забавно тушующимися молодыми, выдыхает Сокджин.  — У войн отвратительно кислое послевкусие. Наконец-то оно пропало, — соглашается стоящий рядом Намджун.  — А я бы сказал, что у войны холодное объятие. Как у смерти. Они словно сестры, стремятся схватить тебя за горло и начать душить.  — Главное, что мы набрались сил и храбрости, чтобы дать им отпор. Смерти бояться не нужно, — клонит голову альфа, — к ее приходу ты ведь испытываешь разочарование не от встречи с ней, а от того, сколь мало успел провести времени с жизнью.  — Золотые слова! Надеюсь, в нашем лесу теперь каждый будет концентрироваться только на жизни, а не на смерти, чужой или своих близких! — звонко и счастливо произносит Сокджин, тесней прижимая к себе успевший вырасти за последние месяцы сверток. — Ведь рядом с нами столько всего прекрасного!  Ребенок Сокджина, несмотря на проведенное вдали от родителя время, оказался полностью здоровым и относительно крепким, когда они его нашли. Омега с того момента младенца из рук не выпускал и в поле зрения всегда держал — подсознательный страх потерять малыша еще долго будет жить внутри него. И щенок тоже был чрезвычайно привязанным к папе: не принимал никого, кроме Сокджина и, что странно, Намджуна. Если вожак брал младенца на руки, тот вел себя достаточно смирно, но рассматривал огромного альфу с подозрением и… будто бы некоторой ревностью. Намджун не обсуждал это с Джином, но сам считал, что у того растет крепкий и явно доминантный альфа, что уже в таком маленьком возрасте не собирался делить папу с посторонними мужчинами.  Временами, на самом деле редкими и непродолжительными, когда Сокджин оставлял ребенка наедине с Намджуном, отлучаясь на не требующие отлагательства дела, будь то привести себя в порядок после бессонной ночи или перехватить пару кусков от ужина, альфа шепотом разговаривал с щенком, полагая по внимательному и серьезному взгляду, что его прекрасно понимают.  — Твой папа очень устает. Ты не должен с ним капризничать. Ты ведь хочешь вырасти крепким альфой, защитником своего папы, да? Поэтому меня не любишь? Ревнуешь? — Намджун с усмешкой наблюдал за хмурящимися тонкими бровками. — Не стоит. Я твоего папы не достоин.  В такие моменты казалось, что вредный младенец изображает кивок и соглашается с никудышным вожаком. Но тем не менее, к Намджуну он испытывал определенно сносные чувства, терпел его. Ни опытному в обращении с детьми Чимину, ни спокойному Юнги, ни добродушному Тэхену не удавалось утихомирить ребенка. И в моменты, когда незнакомые взрослые пытались с ним подружиться, младенец кричал именно не от испуга, а яростного протеста. Безусловно, характер у будущего альфы будет тяжелым.  Но глядя сейчас на счастливого омегу и его источник радости, Намджун тоже закономерно улыбается. Ему нравится наблюдать, как растет этот малец. И хотя он не имеет к нему никакого отношения, сердце отчего-то тоже предвкушает первые маленькие победы ребенка: шаги, слова, эмоции и открытия. И хотя Намджуну пока не довелось стать отцом, да и братьев ни младших, ни старших он не имеет, сердце, обладая природным чутьем, определяет незнакомое чувство к чужому мальчишке как любовь.  Намджун успел полюбить совершенно чужого ребенка как своего. Но стоит ли признаваться в такой слабости и одновременно нежности Сокджину, оборотню, что от него все еще недостижимо далек? — Я слышал, что у Сунга начали резаться зубки? Он теперь много плачет по ночам. Я случайно услышал разговоры омег, — тут же оправдывается Намджун, стоит Джину удивленно поднять глаза.  — Да, это так. Совсем изводит меня. Одну бессонную ночь я вполне могу выдержать, но несколько подряд… — надломленно вздыхает омега. — Я бы мог помочь тебе. Если ты переедешь ко мне, то мы сможем смотреть за Сунгом по очереди.  Утомленный взгляд Сокджина впивается в натянутое лицо Намджуна, и альфа тотчас жалеет об очередном проявлении своего упрямства и нежелания отступиться.  — Здесь нет никакого подтекста, Сокджин. И намеков тоже нет. Я еще зимой говорил тебе, что ты можешь переехать в мой дом. Ты можешь жить в отдельной комнате, и я не посмею заходить туда без твоего разрешения. Если ты все еще боишься меня… — Я тебя не боюсь, Намджун. И я не боялся с самого начала. Может, ты все еще не заметил, но я не из робкого десятка и постоять за себя умею, — Сокджин аккуратно перехватывает дремлющего малыша за затылок и кладет себе на грудь. — Но я не могу жить под одной крышей с другим мужчиной.  — Ребенок — это большая ответственность. Его должны воспитывать двое. Ты можешь переехать ко мне как к другу. Только на время, пока Сунг требует большого внимания к себе.  Первая фраза заставляет Сокджина неожиданно поблекнуть. Ребенка должны воспитывать двое.  — Если зайду в твой дом однажды, Намджун, из него я уже никогда не смогу уйти. Это не будет на время, это будет навсегда, и ты тоже это понимаешь. Я не могу переехать к тебе как к другу, потому что рядом со мной стоит не друг. Я не слепой, Намджун, — пресекает очередную попытку оправдываться. — Ты меня ни к чему не принуждаешь и ничего не просишь, но я вижу, как этого жаждут твои глаза. Я слышу, как твои чувства скользят между слов и… они наполняют каждое твое действие.   — Я понял. Впредь… — Нет, ты ни черта не понял, потому что я еще не закончил! — взбрыкивает Джин. — Не заставляй меня считать твою чрезмерную осторожность трусостью! Вожак послушно закрывает рот. Такому омеге невозможно не подчиниться.  — Я понимаю всю серьезность твоих намерений. Не нужно пытаться ограждать меня от своих сокровенных желаний. Они не вызывают у меня страха и отвращения, Намджун. Но мне нужно время. Я хочу, чтобы у моего ребенка был отец. И я вижу, что только ты можешь им стать. Но я не позволю ни себе, ни моему ребенку забыть первого альфу в нашей жизни. Я не стану обманывать Сунга, и как только он начнет самостоятельно познавать мир, я расскажу ему правду. Я расскажу ему, кем был его родитель, ведь я хочу, чтобы наш с ним ребенок уважал его жертву. Я не хочу, чтобы его забыли, Намджун. Я не могу его забыть, Намджун.  В горле мужчины застревает комок. Вожак ничего с ним не может поделать, ни протолкнуть обратно, ни избавиться от него восвояси. Этот комок — навечно запутанный клубок из множества пересекшихся судеб. Просто и прямо у них не будет никогда. И все что остается в этот душевный летний день — это смирение.  — У Сунга должен быть отец, — повторяет Сокджин, и ему дальнейшие слова тоже даются тяжело, будто в глотке стоит точно такой же ком. — Я не стану просить тебя заменить ему отца. У Сунга был и есть отец. Но я… — болезненно вздыхает Ким, — прошу тебя быть в его жизни той опорой, которой он, к сожалению, лишился. Я бы хотел, чтобы именно ты научил его охотиться, защищать себя и других, любить семью. Я не могу подобрать тебе роль в его жизни, пусть это в итоге решит сам Сунг, но я чувствую, что тебе просто необходимо быть подле него. Мне жаль, Намджун.  — Почему тебе жаль? — Потому что все, что я могу сейчас дать тебе — очередное бремя. Тебе нужна самка, а она… она скидывает на тебя тягости, с которыми не может справиться сама.  Даже такой сильный и отважный омега как Сокджин может выглядеть беззащитным и нуждающимся. Это не вызывает смеха, не вызывает довольства и даже жалости. Глядя на поборовшего голыми руками смерть омегу, пережившего в одиночестве ледяную зиму и сейчас так непривычно трясущегося от теплого ветерка, Намджун испытывает лишь снисходительное понимание.  — Это называется потребности, — приобнимает альфа добровольно потянувшегося к объятьям Джина. — Потребность в любви, потребность в безопасности. А у самки, что стала родителем, потребностей вдвое больше, ведь пока щенок маленький, его потребности становятся обязанностями папы.  — У тебя есть точно такие же потребности.  — Да. Они есть. Но альфы отличаются тем, что когда они заботятся и проявляют любовь, они наполняются от своих же действий. Я с гордостью и всей ответственностью приму любую роль, в которой будет нуждаться Сунг. Я знаю, что не могу называть его своим сыном, а тебя своей самкой, ведь вы оба принадлежите другому мужчине, ныне покойному. Однако я бы хотел быть частью вашей жизни в той мере, в которой вы позволите. Быть может, возмужав, Сунг однажды произнесет мое имя на вопрос о том, кто его воспитал. А ты вспомнишь меня, когда зайдет разговор о человеке, в котором ты смог найти для себя новый дом.  Второй и, вероятно, последний раз в жизни Намджун видит на щеках Сокджина слезы. Они, как и в прошлый раз, скудные, словно стеснительные, не привыкшие показываться на людях. Маленьким соленым каплям, стремительно впитывающиеся обратно в кожу, очевидно не место на собранном, воинственном лице.  — Мне нужно время, — говорит во второй раз за день Сокджин. — Я не знаю, сколько. Возможно, мне потребуется вся жизнь. Я боюсь давать тебе обещание. Произнести клятву означает предать человека, что тоже был мне очень дорог. Промолчать — разбить тебе сердце.  — Оно не настолько хрупкое, — краями губ улыбается Намджун. — Поэтому не нужно клятв. Я буду ждать. Даже если придется провести в ожидании всю свою жизнь, я не расстроюсь. Это все еще будет прекрасное время.  Солнце неспешно огибает небосвод полукругом, поглядывает на погруженных в дела людей сначала с одной стороны, затем уже с другой. А наклоняясь к земле, очевидно намекает, зовет волков расходиться по домам. Сегодня многое произошло. Сегодня, как ежедневно день встречается с ночью, жизнь пересеклась со смертью, и на глазах у солнца и леса одни с ней простились, а другие же, наоборот, радостно встретились.  День пролетает как один миг. Всего один день из нескольких сотен точно таких же моментов в год. Кажется, что это безумно мало и незначительно в разрезе одного круга природы. За день не вырастет дерево, не осыпется с него листва и щенок не превратится в огромного волка. Но всего за один день может оборваться чья-то долгая жизнь или начаться новая. В случайный момент, что наступает обычно внезапно и непредвиденно, может вырваться признание, способное изменить жизнь, или зародиться сила, необходимая, чтобы двигаться дальше. Один день, всего-навсего один день бессмысленен для природы, что измеряет свое течение веками. Но этот день может быть важнее всех предшествующих лет для человека, чья судьба зависима от мгновений. 

***

Сегодня присутствие в доме Намджуна слегка будоражит. Вожак пригласил их обоих с Чонгуком к себе, а значит, вопрос касался их с волком отношений. Нетрудно догадаться, о чем пойдет разговор за неделю до начала периода венчания у оборотней.  На самом деле такие собрания, официальные, касающиеся непременно чего-то жизненно важного для стаи, почти всегда обходили Тэхена стороной. В них регулярно участвовал Чонгук, а после зимнего происшествия со стаей Дана так сложилось, что теперь управлять поселением стала команда, состоящая из близких друзей Намджуна. Окончательное решение все еще принимал сам вожак, однако перед этим он всегда советовался с товарищами и принимал в расчет их мнение.  Подводя итог, приглашение на так называемое собрание Тэхена вместе с Чонгуком означало, что вопросом обсуждения должны стать именно их взаимоотношения. Но как это касалось Намджуна и стаи? Немой вопрос, повисший в голове, вынуждал Тэхена натыкаться на него снова и снова.  Судя по всему, Чонгук от столь неожиданного приглашения испытывал еще большее напряжение. Направляясь в дом вожака, альфа крепко стискивал мягкую омежью ладонь в своей, а по приходу усадил человека на самый дальний от Намджуна стул, напротив Чимина. Несмотря на засевшее подозрение в груди у Чонгука, все присутствующие, напротив, были совершенно расслабленны. Возможно, они не подозревают, о чем речь. Или же знают, что это сущий пустяк.  — Чонгук, Тэхен, — Намджун заходит последним и приветствует пару, — вероятно, вы уже догадываетесь, по какому поводу я вас собрал.  — Возможно, — все еще не до конца доверяя, уклончиво отвечает Чон. — Можешь быть спокоен, Чонгук, я не стану препятствовать твоим отношениям с самкой. Наоборот, я всецело поддерживаю их.  Наблюдая за поведением Чонгука легко было заметить, что брешь между двумя альфами так и не затянулась. Тэхену редко удавалось видеться с Намджуном, и еще реже он проводил время с ним наедине. Но глядя на поведение вожака издалека, у юноши сложилось впечатление, что Намджун хочет восстановить связь с Чонгуком, хочет вернуть его доверие и загладить вину. Пропасть между мужчинами, еще зимой способная разделить их жизни на до и после, сейчас превратилась в узкую полоску, преодолеть которую можно всего за один шаг. Но Чонгук не перешагивал. Не сдвинувшись с места за все эти месяцы, он будто лишь равнодушно наблюдал за каждым шагом Намджуна, смотрел, как тот становится все ближе, но его старания никак не комментировал. Со своей стороны Тэхен не раз пытался подтолкнуть своего альфу к дружескому воссоединению, аккуратно намекал на то, что не испытывает к Намджуну обиды или ненависти и не имеет даже страха. Чонгук в такие моменты был молчаливым слушателем. А после все равно не переступал через прошлое.  А что если он не может этого сделать? Что если им управляет не упрямство, а нечто более глубинное, чему невозможно пойти наперекор? Тэхен мог бы задать волнующий вопрос Чимину, но что-то внутри подсказывало, что обсуждать поведение сущности партнера и ее отношение к Тэхену как к самке будет слишком глупым поступком. Ответ поступит наверняка до невозможности интимный.  Волк внутри Чонгука не может забыть попытку навредить его омеге.  — Как вы планируете развивать свои отношения дальше? Вы хотите закрепить их перед стаей и высшими силами? — Планируем, но думаю, достаточно будет только венчания, так как Тэхен родился и вырос не в нашей стае. Мне не у кого просить дозволения на то, чтобы предъявить на него права.  — Ты всегда можешь просить у всей стаи и вожака, — зыркает Чимин играючи, — по нашим законам всех самок, оставшихся без крова, родителя, брата или мужа, защищает вожак.  — У Тэхена есть кров, — сжимает челюсти Чонгук. — Он был с самого начала. Я не позволю разделять нас в угоду традиций даже на время. И метку ставить мы тоже не будем.  — Тогда что для вас изменится после венчания? В чем будет его смысл? — резонно замечает Чимин. — Вы продолжите жить вместе, как жили до этого, а раз не будет метки, значит, не будет и знака принадлежности. Венчание в вашем случае полностью бессмысленно.  Тэхен взволнованно наблюдает за мрачной реакцией Чонгука. Именно омега был инициатором идеи соблюсти традиции. Чонгук изначально предлагал ему отказаться. А сейчас вопрос Чимина поставил человека в тупик. Разве обыкновенного желания празднества и таинства не является достаточной причиной? Им нельзя проводить обряд и закреплять союз? Значит ли это, что у них в принципе не может быть правильного по меркам оборотней союза? Не выдавая нарастающих переживаний, Тэхен неуютно вертится на стуле, исподтишка силясь предугадать реакции остальных. Им запретят венчаться? Почему это вызывает настолько сильную тревогу? Он сомневается в чувствах Чонгука? — Думаю, судьба этих двоих уникальна, — спустя непродолжительную паузу, что показалась Тэхену вечностью, говорит Хосок. — К ним неприменимы устои нашей стаи. Думаю, наши предки, создававшие правила, предполагали, что они эталонны и очевидны всем. Но мало кто из этих старых волков мог предположить, что их далекий потомок однажды создаст связь с человеком. Поэтому следовать дальнейшим нашим традициям или нет — это выбор Тэхена с Чонгуком.  — Я тоже не вижу причины быть настолько категоричным в сложившейся ситуации, — соглашается Намджун. — Но я считаю, что и венчание, и обряд наоборот пойдут на пользу и вам, и стае.  — И чем же? — одновременно спрашивают Чимин с Чонгуком, первый с саркастическим удивлением, а второй с подозрением. — А в чем вообще разница между обрядом и венчанием? — Тэхен решает, что сейчас выяснить все подробности самое время. — И как они вообще проходят? Я ведь тоже принимаю это решение и должен знать, на что я соглашаюсь или от чего отказываюсь, — оправдывается в последний момент человек. Рука Чонгука под столом ободряюще сжимает ладонь, а взгляд альфы теплеет от растекшейся улыбки. Не будь здесь свидетелей, Чонгук бы проявил чувства куда ярче и интенсивнее, Тэхен, вероятно, уже был стиснут в медвежьих объятьях, а по его телу гуляли бы альфьи губы. Чонгук особенно щедр на похвалу, даже если она касается абсолютных пустяков. А зарождающаяся в человеке смелость приводит мужчину в неописуемый восторг.  — Пожалуй, мне стоит начать с истории, — снисходительно улыбается Намджун. — Испокон веков оборотень был существом социальным и в одиночестве стремительно затухал. Однако помимо родственной и дружественной связи, наивысшую ценность имела связь межполовая. Ни один альфа так и не смог прожить полноценную, наполненную счастьем и смыслом жизнь без самки. Как ты уже успел заметить, Тэхен, цикл зарождения и последующего укрепления союза с самкой чрезвычайно длинен. Наши предки высоко оценивали целомудрие и недоступность самки. Счастья каждый мужчина должен был добиться, и считалось: чем труднее путь, тем дороже награда в конце. Поэтому ухаживание за самками всегда было процессом длительным и последовательным. Альфы начинали с необременяющего внимания, плавно переходили к действиям, таким как любовная охота, ждали дальнейшего дозволения до весны, до Дня Откупа, а затем, когда проходилась точка невозврата и волк уже не мог быть порознь с будущей парой, ему, изнывая от достигшей пика жажды, приходилось дожидаться поры венчаний и Испытания Права. Чимин демонстративно зевает, отвлекая внимание Намджуна. — Венчание, очевидно, является финальной точкой в отношениях омеги и альфы, — продолжает вожак. — После всех испытаний, всех возможностей проявить себя альфа получает возможность раз и навсегда получить самку. Два волка создают вечные узы на уровне своих сущностей и закрепляют неразрывную нить путем поставления меток. На физическом уровне, когда ставится метка, в тело оборотня проникает огромная доза чужого феромона. Укус производится в запаховую железу, и, в силу чувствительности зоны и участия в формировании феромона, даже регенерация оборотня не позволяет полностью восстановить эту нежную часть тела. Поэтому метка ставится один раз и на всю жизнь. Под влиянием чужого феромона, который не может вывестись из организма, природный запах оборотня меняется. Это необратимый процесс.  — Намджун, ты не рассказал самое интересное! — возмущается Хосок.  — Верно, — посмеивается вожак. — Перед столь ответственным шагом должно идти нечто, подтверждающее силу и серьезность альфы. Сама самка и ее семья должны быть уверены, что претендующий на нее волк достоин быть ее партнером. В нашей стае альфа подвергается Испытанию Права. Незадолго до начала периода венчаний, ему необходимо публично заявить о правах на самку, а затем заслужить доверие ее семьи. Только после этого опекун омеги, обычно родитель или брат, сможет передать право. — Ненавижу эту часть, — кривится Чимин. — Говорите так, будто мы вещи или наследство! Передаете нас, забираете, хорошо, что не обмениваете! Посмотрел бы я на мир, в котором мы, самки, были бы высшим полом и обменивались альфами как накидками! — Волчок, ну чего же ты, — Юнги подтаскивает к себе Чимина за ножку стула, на котором тот сидит. — Передается не право владения омегой, а право на его защиту. Вы, прелестные, и так главный пол в семье.  Тэхен, покусывая губу, переводит внимание обратно на Намджуна. Вскоре все перестают обращать внимание на шикающего Чимина, а тот, под умелыми руками своего мужа, достаточно быстро сдувается и прячет клыки «под десна». — Как заслуживается право на омегу? — своим вопросом Тэхен просит Намджуна продолжать.  — Правил четких нет. Суть испытания определяет каждая семья самостоятельно. Главное, огласить цель заранее, а стае проследить, чтобы ход церемонии не был нарушен.  — Сейчас это больше как игра, — вклинивается Хосок, явно смакуя тему. — Кто-то устраивает гонки по лесу, требуя догнать самку, чтобы ею завладеть, совсем как на настоящей охоте. Еще часто бывает, когда омеге хочется помучить альфу, то ему приказывают отыскать что-то в лесу, принадлежащее его возлюбленному, например. А когда на одну самку претендует сразу несколько альф, исход обычно решается схваткой.  — Обычно без ума влюбленные устраивают простые, показные испытания, в которых омеги поддаются. Особенно, если это гонки, то омеги даже не пытаются убежать от будущих мужей, — холодно комментирует Чимин. — Но иногда бывает и так, что сватающийся волк омеге не интересен и чувств к нему она не испытывает. Тогда и испытание придумывается сложное, а бедолаге остается разве что надеяться на удачу. Так один молодой дурак почти всю ночь бродил по лесу и искал цветок папоротника.  — Почему же сразу дурак? — протестует Хосок. — Всего-навсего глубоко влюбленный. — Дурак он потому, что больше двадцати лет прожил, а так и не узнал, что у папоротника не бывает цветов! По правилам он мог потребовать изменить испытание, так как оно изначально было невыполнимым. Общий закон для всех один: задание должно быть реалистичным, нельзя выдумывать приказы из разряда звезду с неба достать. И, конечно, итог испытания неоспорим. Если альфа его проваливает, ему не дозволяется венчаться. И, соответственно, наоборот, даже если омега против, а мужчина испытание прошел, венчание состоится.  У Тэхена пересыхает в горле от нарастающего возбуждения. Слушая рассказ волков, наполненный таинством, человек даже не замечает, как его разум начинает создавать пестрые, волшебные картинки. Необъяснимая эйфория, необузданная радость наполняют его тело до краев от мыслей, что они с Чонгуком тоже могут испытать на себе священную церемонию. Хочется прыгать от распирающих эмоций, но все, что себе позволяет Тэхен в присутствии друзей, это со всей силы сжать руками основание стула.  — Но если испытание проваливается… паре приходится расстаться? — внезапно осознает человек. — Что же им в таком случае делать, если они и правда любят друг друга?!  — Тэхен, понятное дело, что так как эти традиции идут из далекого времени, то сейчас они уже устарели, — мягко поясняет Намджун. — В случае провала никто настрого не запрещает паре видеться до конца своих дней, но венчаться и создавать семью в этот год они действительно не могут. В следующий летний сезон альфа может попытать удачу снова. И, естественно, если омегу по какой-то необъективной причине не отпускает строгая семья, на это обратит внимание стая. Но таких случаев на моей памяти еще не было. — Испытание Права необходимо! — поддакивает Хосок. — Именно благодаря ему ценность самки в глазах альфы возрастает в разы! Еще несколько десятилетий назад оборотни с юношества посвящали себя тренировкам, чтобы, став достойными, признаться в чувствах любимой и заслужить ее! А когда омеги были в меньшинстве, и у альф была жуткая конкуренция за право найти любовь, то им даже приходилось рисковать ради этого жизнью! Но и за шрамы и боль они получали самое ценное: невинность будущей пары!  — Так ну хватит! — протестует Чимин. — Это уже россказни! Венчаются не только девственники! — Ты, Чимин, если и говори, то только за себя. — А тебе лучше не лезть в нашу постель, Хосок, — тут же предостерегает Юнги, закрывая своей фигурой Пака.  — Давайте лучше вернемся к основной теме нашего собрания, — спокойный, но оттого и громогласный голос Чонгука заставляет остальных затихнуть. — Как я понял, вы хотите, чтобы я прошел Испытание Права, верно? С точки зрения законов нашей стаи, у Тэхена все это время не было опекуна, и вожак официально не брал эту ответственность на себя. Я бы даже сказал, — косится Чонгук на Намджуна, — что в некотором роде я и являюсь защитником Тэхена с самого начала: он живет у меня в доме, я забочусь о его безопасности и здоровье. Поэтому я имею право отказаться и от венчания, и от Испытания Права. Только если вы не переубедите меня в обратном, раскрыв истинную причину вашей заинтересованности. Что-то мне подсказывает, что это все задумано не ради того, чтобы Тэхен испытал все прелести наших традиций.  Постоянно бранящийся и перебивающий Чимин удобно закрывает рот, пристраиваясь чуть позади Юнги. Лекарь невозмутимо складывает руки на груди и скучающе рассматривает свои ногти. До этого громкий и радостный Хосок как-то пристыженно замолкает и весь обмякает, переводя взгляд на Намджуна. — Я жду объяснений, Намджун, — требует Чонгук. — Думаю, ты помнишь, что я не терплю секретов. В особенности, если они касаются моего Тэхена. Намек Чонгука на произошедшую зимой ситуацию, которая стала корнем их проблем и чуть не лишила жизни по крайней мере одного из мужчин, не может не читаться. Все присутствующие, кроме вожака, ощущают давящую атмосферу вокруг и опускают головы, не в силах посмотреть Чонгуку с Тэхеном в глаза. Травма Тэхена и преданное доверие Чонгука ощущаются теперь всеобщей ношей. — Я и не собирался ничего утаивать от тебя, Чонгук, — не ведясь на провокации, мудро отвечает Ким. — Я ведь осознаю, что своей просьбой создаю вам излишние трудности. Однако дело касается нашей стаи, поэтому я надеюсь на вашу терпеливость и понимание. Как вы помните, — на сей раз Намджун обращается ко всем присутствующим, — с того момента, как правление Дана было остановлено, а его стая упразднена, почти все оставшиеся без крова и вожака оборотни перешли в нашу стаю. И теперь, когда наступили мирные времена, своей задачей я ставлю не только физическое, но и духовное соединение двух стай. Если мы не хотим, чтобы рано или поздно история с Даном повторилась и родилась новая жестокость, мы должны позаботиться о том, чтобы для наших гостей новое место стало домом. К сожалению, в данный момент единение все еще не достигнуто, хотя и ожидать этого в такой короткий срок было бы глупо.  — Ты ошибаешься, Намджун, многие из стаи Дана уже считают это место своим домом. Они не чувствуют себя здесь изгоями, — замечает Хосок. — И это как раз то, к чему мы стремимся. Но существование отдельной группы волков внутри стаи все еще ощущается. Бывшие волки Дана живут поодаль от наших жителей, общаются преимущественно друг с другом и относятся к нам с настороженностью. Они все еще не знают, как к нам относиться, а долгое влияние Дана могло исказить их видение мира. Сейчас мы делаем все возможное, чтобы приобщить новоиспеченных братьев к нашей культуре, но одних показательных праздников слишком мало. Ситуация стоит достаточно остро, ибо чем дольше существует тесно связанная подгруппа волков, тем выше шанс, что в дальнейшем она отделится и создаст свою стаю. В итоге это может вернуть нас или уже наших детей к тому, с чего все и началось. — И что ты хочешь от нас? — спрашивает Чонгук. — Ни я, ни Тэхен не в силах изменить эту ситуацию. — Самый быстрый и мягкий способ слияния двух поселений — это кровосмешение. Волки из нашей деревни должны создавать семьи с выходцами из стаи Дана. Мы не можем заставить их любить, но мы можем показать, что это доступно и правильно. И именно ваша история может вдохновить их. Поэтому я и прошу Чонгука пройти Испытание Права, а затем публично провести венчание.  — Но при чем здесь мы? — не понимает Тэхен. — Я ведь вообще человек. — Именно так. Ты человек, Тэхен, а Чонгук оборотень. Мы издавна не имели ничего общего с людьми, и жили еще более обособленно от людских поселений, чем от стаи Дана. Вы с Чонгуком доказываете, что в нашей стае возможны любые союзы. Благодаря вашей истории волки смогут понять, что здесь поощряются в первую очередь чувства, а не обстоятельства или происхождение. Вдобавок, в этом году нет других пар, собирающихся пройти венчание. Мы не можем ждать целый год, пропуская самое значимое событие для членов нашей стаи. Естественно, это никак не всколыхнет старшее поколение: искоренить из него неприязнь поселений будет сложнее всего. Но это может сподвигнуть молодых самок и альф, пробывших под влиянием мышления Дана не так долго, к действиям. А будущее, как вы знаете, за молодыми.  Тэхен в ожидании поворачивается к Чонгуку, собираясь услышать его ответ. Разглядывая задумчивое и непроизвольно нахмурившееся лицо, Ким не замечает в нем ни капли злости. Если сесть и начать перечислять положительные качества Чонгука, то у Тэхена не хватит пальцев на обеих руках, а, возможно, и ногах. Кто-то определенно не согласится с его переполненной любовью натурой, однако никто не посмеет уличить Чонгука в неверности или мстительности. Стоит угрозе нависнуть над стаей, как Чон тут же мог отбросить все личные обиды и оставить дела. Несмотря на конфликт с Намджуном, Чонгук всегда отделял вожака от стаи. И точно так же сейчас, стоит Киму попросить о помощи, Чонгук без раздумий протягивает ему руку. — Хорошо, — кратко кивает альфа. — Я пройду Испытание Права, а затем мы с Тэхеном обвенчаемся. Но метку я ставить ему не буду. Мы уже узнали, что даже малые дозы феромона оборотня влияют на твое тело, — поясняет он к начавшему протестовать человеку, — мало того, что рана будет слишком долго заживать, мы не можем предположить, сумеет ли твое тело физически принять в себя мой феромон. Он действует на тебя как яд. — Интересно, когда это вы успели провести эксперимент с феромонами, — бубнит себе под нос Чимин, прикрывая рот ладонью. — Что ж, раз Чонгук согласился на наши условия, я назначаю себя ответственным за прохождение Испытания! Тэхен наверняка придумает что-то чересчур простое и скучное, а у Намджуна фантазии на такое нет, — поясняет лекарь, разводя руками. — Поэтому за зрелище буду ответственен я!  — Что?! Но… Но погодите! А что, если Чимин выдумает очень сложное испытание? — тут же пугается Тэхен. — Чонгук его может не пройти, и вы запретите нам быть вместе весь следующий год?! — Человечек, чтобы он там ни выдумал, я сумею это сделать, — покровительственно вздыхает Чонгук, украдкой глянув на знахаря, — я тоже все эти годы жил в стае и видел, как проходят подобные ритуалы. Согласно правилам, Чимин не может дать мне невыполнимое задание.  — Но я прослежу за тем, чтобы оно было непростым. Проверим, действительно ли ты так связан со своим человеком, Чонгук, — зыркает Чимин. 

***

Они приходят вдвоем к Чимину на следующий день. Лекарь встречает их на кухне вместе с обедающим Чонгу. После краткого приветствия все неловко замолкают. Чонгу исподтишка разглядывает Тэхена и теперь вдвойне медленнее шевелит ложкой, совершенно не замечая раздраженный взгляд папы за спиной. — Так, ты поел?! — в конце концов фыркает омега, доведенный стуком деревянной ложки до ручки. — Нет, — спокойно и нагло для своего положения, совсем как взрослый альфа, отвечает Чонгу, даже не взглянув на родителя. — Значит, потом доешь! Давай-ка топай отсюда, потом вернешься, я тебе еще порцию налью. — Но я все еще голоден. — Не умрешь! Давай-давай, малышня, иди гуляй и не смей подслушивать разговоры взрослых! Нехотя Чонгу приходится подчиниться, зная, чем в итоге для него может закончиться неповиновение. Скачущий от злости Чимин может и выглядит забавно со своим беременным животом, но страх все еще вызывает.  — Садитесь, не стойте, разговор предстоит долгий.  — Настолько замудреное испытание решил для меня сделать? Хочешь напоследок повставлять мне палки в колеса? — выгибает бровь Чонгук и отодвигает для Тэхена стул, помогая тому присесть.  — Как у тебя совести хватает так говорить с лекарем, с тем, кто выходил в свое время твою самку? А мне ведь когда-то роды у него принимать! До этого молчаливый Тэхен враз холодеет и весь подбирается. Второй недвусмысленный намек о будущих детях за последние дни не может быть незамеченным. — Думаешь, я оставлю беременного человечка рядом с тобой в тот момент? — по-дружески скалится Чонгук. — Я буду рядом, и если потребуется, сам окажу ему помощь. Озабочусь этим вопросом и получу необходимые навыки. — Ч-чего? — вспыхивает Тэхен, не замечая, что голос его становится звонче. — Какие роды? Я что… я уже… У меня там кто-то есть, и вы мне об этом не сказали? — Тэхен… — устало вздыхает Чимин. — Лекари не волшебники. Только ты можешь знать, что под твоим сердцем зарождается жизнь. Это была шутка. У тебя все еще не было ни одной течки и, судя по всему, в этот сезон и не будет.  — Мы вместе провели мой гон.  — Думаешь, повышенной концентрации твоего феромона было достаточно, чтобы оплодотворить человека, а, осеменитель? — фыркает Чимин. — Мы вообще не знаем, возможно ли это. Все, хватит мне голову дурить, сейчас мне о своих родах думать нужно! А позвал я вас сюда, чтобы обсудить здоровье Тэхена. Но не половое! —сразу же вскрикивает Чимин. — Оставьте рассказы о вашей сексуальной жизни кому-то другому! — А что не так с моим здоровьем? Я что, болен? — напрягается Тэхен, а вместе с ним и Чонгук. — Неужто ты успел позабыть о своей ноге?  Тэхен задумчиво рассматривает висящие в воздухе из-за высоты стула стопы. О собственной убогости забыть невозможно, но с наступлением весны, а затем лета, рядом с Чонгуком отныне было легче. В округе больше не лежали непроходимые слои снега по колено, в которых Тэхен, передвигающийся и так с трудом, попросту тонул. Он больше не ходил на далекие расстояния, вынужденный искать себе пропитание, не падал и не подворачивал и так больную ногу на канавах и кочках. Если предстояла дальняя дорога, Чонгук всегда нес его на руках или спине, а когда они просто прогуливались по деревне, альфа всегда подставлял свой локоть, в котором человек находил самую крепкую опору.  По вечерам Чонгук делал ему массаж, аккуратно разминал стопу и ощупывал неровную кость. Мужчина был инициатором этой процедуры, всегда сам садился на колени перед опускающим взгляд от неловкой позы омегой, массировал смоченными в масле пальцами кожу, безболезненно, но твердо растягивал и расправлял мышцы. Тэхен не знал, действительно ли в этом дело, но впоследствии стал замечать, что конечность ныла куда меньше и напоминала о себе только при чрезмерной нагрузке. Но сталкиваться с ней ему приходилось все реже.  — Ты ведь хочешь, чтобы твоя нога стала здорова? — кажется, Чимин повторяет этот вопрос. — А? Что? Разве это возможно?  — Гарантий дать не могу, но шанс, что ситуация станет лучше, есть. В любом случае хуже не будет.  — Тогда я, конечно, хочу! — Не будь таким радостным раньше времени, — искривляет губы Пак. — Напомню, что твоя проблема в неправильно сросшихся костях. Капкан раздробил их, и без должного лечения самостоятельно они срослись черт знает как. После такой травмы вернуть их к прежней форме уже невозможно, тут тебе ни один лекарь помочь бы не смог. Однако, если бы твою ногу закрепили в правильном положении и обеспечили ей покой, перелом сросся бы куда правильнее. — Значит, мне всего-то нужно несколько недель или месяцев пролежать на постели и не двигать ногой? — сияет омега. — Боюсь, что нет, — Чимину явно трудно это говорить. — Нам нужно заново сломать тебе ногу и позволить ей срастись.  Нечто в животе Тэхена моментально сжимается, а по спине бежит холод. Не успевает омега подумать о последствиях, как в голове возникают знакомые, не забытые образы. Острая боль, отчаяние, осознание скорой кончины, день и ночь, полные страданий. А затем не менее ужасное продолжение его мучений. Хруст ломающихся костей эхом слышен в ушах, а нога немеет только от воспоминаний. Тэхен в ужасе застывает, огромными, полными животного страха глазами, смотрит на замешкавшихся Чимина и Чонгука.  — Человечек, — аккуратное касание к плечу заставляет едва ли не вскрикнуть, зашугано отпрянуть и сжаться в размерах.  Тэхен сломано обхватывает себя руками, уходя от прикосновений любимых людей.  Они не понимают. Они представить себе не смогут, что ему пришлось пережить в ту роковую ночь. Загнанный паникой в угол, Тэхен мотает головой, дышит рвано и часто, но воздуха все равно не хватает. Доверие к другу, даже к любимому в травмирующий момент улетучивается, и повторная попытка Чонгука привести его в чувства воспринимается как угроза — Тэхен не слышит, что говорят ему оборотни, но ему кажется, что они пытаются схватить его, чтобы немедленно провести мучительную процедуру.  Они не понимают. Тэхен не переживет эту боль снова. Они хотят как лучше. Но лучше быть калекой до конца жизни, чем окунаться в безграничные мучения заново. Он помнит не только боль, схожую с изысканной пыткой, Тэхен помнит и последующие месяцы ада, в которых боли было ровно столько же. Чем дальше во времени омега убегал от того злополучного дня, тем меньше боли в ноге оставалось. И вернуться в то состояние снова означает пережить несколько месяцев полной беспомощности, а затем следующие годы терпеть восстановление.  Они не понимают. Чонгук с Чимином не станут слушать оправданий Тэхена, раз уже сейчас альфа пытается его скрутить, зажать в своих тисках рук. Они собираются сжать Тэхена, возможно, даже связать, а затем снова сломать ногу. Чем?! Что, если они используют тот же самый капкан?!  Все вокруг Тэхена темнеет. Кажется, где-то рядом пищат птицы. Как и в ту ночь, они кричат на Тэхена, смеются над его болью в отместку за то, что он, голодая, украл их яйца.  — Пожалуйста… — хриплое, наполненное слезами, едва пробившееся сквозь истерику единственное слово. В сознание он приходит через неопределенное время, находит себя на коленях Чонгука, укутанного в одеяло. Рядом с печью сидит Чимин, мешает ложкой травяное варево в черном старом котелке.  — Человечек, — мягкое, несмелое прикосновение Чонгука поднимает подбородок Тэхена к обеспокоенному, будто изнывающему от боли лицу. — Человечек, ты со мной?  — Не надо… — бормочет Тэхен, пустым взглядом рассматривая альфу.  — Человечек, ты здесь, ты со мной, — Чонгук оберегающе прижимает к себе замерзшее от страха тело. — Все хорошо. — Я не хочу. Я не хочу это делать. Лучше я буду калекой до конца жизни. Это очень больно, Чонгук. Я не смогу. — Твое слово — закон, человечек, — прикрывая глаза, выдыхает Чонгук. — Пока ты не дашь своего согласия, я никому не позволю к тебе прикоснуться. — Но это пойдет тебе на благо, — протягивает горячий травяной чай Чимин.    Тэхен прерывисто вздыхает, рефлекторно принимает теплую чашку, но на ее содержимое не обращает внимания. На глаза вновь наворачиваются слезы. — Не слушай Чимина, человечек. Мы поступим так, как желает этого твоя душа.  — Но ты тоже считаешь, что мне стоит заняться лечением, да? Долгое молчание Чонгука может означать только одно. — Человечек… — тяжелый вздох свидетельствует о том, насколько трудны для Чонгука эти слова. — Я бы хотел, чтобы твое тело больше никогда не изнывало от боли. Я хочу, чтобы ты был здоровым. И я, конечно, очень рад тому, что у твоей ноги еще есть шанс. Но ни я, желающий тебе счастья, ни Чимин, знающий о врачевании больше любого в этой деревне, не можем понять, что ты чувствуешь. Если такое лечение принесет тебе больше страданий, чем пользы, то я ни в коем случае не стану тебя к нему подталкивать. Я буду на твоей стороне. Я посчитаю правильным и соглашусь с любым твоим решением. И если Чимин будет настаивать, тебе не придется отбиваться одному.  — Ты считаешь меня с такой ногой обузой? — задает главный вопрос, который так и остался где-то на подкорке сознания. — Нет, — моментальный ответ, на который Чонгук не взял ни секунды раздумья. Долгий молчаливый взгляд. Он словно испытывает альфу, пытается заглянуть ему в душу или, скорее, в будущее. Эти слова были необходимы Тэхену, но должного, полного облегчения они не принесли.  — Тогда я не буду лечить свою ногу. Я знаю, что не смогу. Вместо молчаливого несогласия, тоски или тем более осуждения, Чонгук дарит ему то, от чего сердце расцветает в спокойствии — поддержку. — Значит, я буду продолжать носить своего любимого омегу на руках и делать по вечерам ему массаж. А затем я буду носить на руках не просто омегу, а своего супруга, буду прижимать как можно ближе к себе на зависть всем альфам нашей стаи. И да, человечек, — Чонгук гладит внемлющего юношу по затылку, ласково перебирая пряди, — если потребуется, я еще сотню, нет, тысячу раз отвечу на этот вопрос. Я прошу тебя доверять мне, верить как партнеру, как супругу и как возлюбленному. Но если иногда тебе не будет хватать веры в меня, я ее укреплю. И твоя необходимость в этом нисколько меня не ранит. — Спасибо. Просто спасибо, Чонгук. За это. И за все. И за всегда.  — Ну а теперь, может, кое-кто перестанет держать таинство и наконец расскажет, что мне нужно будет сделать, чтобы мой любимый человек признался моей и только моей самкой перед всей стаей? Мой язык устал сдерживать постоянно рвущееся «супруг» в адрес Тэхена, — переводит тему Чонгук, разворачивая их обоих. Тихонько отошедший в сторонку Чимин разворачивается, и на его лице все еще заметны остатки неловкости от чужой интимности и нежности. Тем не менее, коротко хмыкнув, Пак быстро прогоняет эту эмоцию, возвращаясь к скучающему, показному равнодушию. — Ничего выходящего за рамки возможного, — бросает лекарь не глядя. — Устроим прятки. — И что я должен буду искать? — Чонгук вальяжно откидывается на спинку стула и переносит вес омеги на одно бедро.  — Как что, — неопределенно пожимает плечами Чимин. — Своего любимого будущего супруга. Раз он для тебя особенный, думаю, не будет проблемой найти его запах среди ароматов леса, — сверкает глазами Пак. — Или, может, тебя выведет образовавшаяся между вами связь? Тэхену требуется пару мгновений, чтобы осознать, в чем подвох и коварство плана Чимина. Еще секунду тело берет, чтобы среагировать, возмущенно закричать, что это против правил, незаконно, так как попросту невыполнимо.  Найти человека без феромона в огромном лесу, кишащем запахами зверей, растений и других оборотней, никому не под силу. — Отлично, — вместо раздраженного рыка Чонгук снисходительно кивает. — Прекрасное испытание, которое только докажет, что нас с Тэхеном не разделить ни временем, ни расстоянием. Я бы даже сказал, что ожидал от тебя чего-то более сложного, — темно ухмыляется альфа. — Да ты у меня в итоге приползешь сам, моля о подсказке, — взвинчивается Чимин. — Помяни мои слова, будешь отчаявшийся стоять на опушке леса под последними лучами солнца! — Время покажет, Чимин. 

***

Но за оставшиеся считанные дни время не показало Тэхену ничего. Чонгук ходил, глуповато улыбаясь, на вопросы отвечал не особо связно и на серьезный диалог не выходил, как бы Тэхен ни силился до него достучаться. Каждый вечер альфа называл человечка будущим супругом, погружался в ласку и тянул за собой омегу.  Чонгук выглядел слепо влюбленным, тянулся к Тэхену пуще прежнего, нежничал, целовал, тискал — одним словом, не отлипал от него ни на секунду. Даже их страсть, сумевшая за беспокойные для Тэхена дни разжечься всего единожды, была наполнена тягучей медлительностью, медовым шепотом и расслабляющими прикосновениями. Гладя омежье лицо длинными пальцами, накрывая своим телом Тэхена, Чонгук неспешно двигался, плавно, растянуто проникал и обязательно называл своего человека будущим супругом. А после обещал, что в ночь венчания, изменившись душой и разделенной на двоих связью, они лягут в эту постель как настоящие супруги и будут иметь близость как брачные партнеры. Кажется, отныне Чонгук предвкушал предстоящую церемонию и изменения, которые она для них принесет. Но Тэхен разделить расслабленное блаженство мужчины не мог, и приближающаяся дата вместо восторга вызывала в нем тревожные уколы. Он не раз пытался поговорить об этом с Чонгуком, силился втемяшить в его ослепленный разум реальный расклад ситуации: феромона у человека не было от природы, и он почти не пах. Уверенность альфы была непробиваемой. В один момент Тэхен осознал, что не все пути для отступления закрыты. Пусть отказываться или изменять ход испытания Чонгук не желает, а тайно идти жаловаться обо всем Намджуну Тэхен не мог, испытывая уважение к выбору своего альфы, никто не мешал ему жульничать. Очевидные попытки изменить или навязать себе запах заметил бы и сам Чимин, поэтому вариант натереться соком фруктов или медом не рассматривался изначально. Принять на себя запах самого Чонгука также было чересчур заметно — Чимин немедля отправит его в баню смывать с себя чужие феромоны. А на просьбу укусить его еще раз, как в гон, Чонгук внезапно помрачнел и сказал, что больше никогда не позволит себе дать слабину снова.  Новая идея пришла в голову сразу же, как Чонгук отверг затею с укусом. Она была не такой действенной и надежной, как все предыдущие, но у Тэхена попросту не было выбора. Вспоминая, как густел в преддверии гона запах альфы, как наливались природной кислинкой его аромат, семя и даже пот, вывод напрашивался сам собой — природный запах любого оборотня усиливался в приливы возбуждения. А судя по тому, как Чонгука иногда накрывало во время их связи (такое как раз произошло, когда гон окончательно взял над мужчиной верх), и он начинал обнюхивать Тэхена, была выдвинута идея, что слабый, но определенный запах у человека и его, кхм, выделений, тоже имеется. Это и было надеждой омеги.  Последние два дня, включая день самого Испытания Права, Чонгук пропадал вне дома. Времени и даже желания интересоваться делами альфы на этот раз не было — Тэхену приходилось бороться с собственными сомнениями.  Считается ли изменой заниматься любовью без участия своего альфы? Определенно, если ты прибегаешь к помощи постороннего мужчины. Но можно ли отнести к этому самостоятельное ублажение? Считается ли это предательством или как минимум оскорблением, если тебе хочется достичь удовольствия без участия партнера? Тэхену не хочется. Ему необходимо.  К обеду, когда до Испытания Права остается всего несколько часов, Тэхен все же мирится с противоречиями в голове и принимает наиболее подлую сторону — решает сохранить этот постыдный случай в тайне от Чонгука. Расположившись на непривычно широкой для него одного кровати, омега неуютно поджимает ноги и оглядывается, боясь встретиться с откуда ни возьмись посторонними взглядами. Для пущей безопасности Тэхен даже окно завешивает плотной тканью: вдруг кто-то из знакомых будет проходить мимо и захочет заглянуть. Спокойствия, однако, это не прибавляет. Как это вообще можно делать без альфы? Тэхену нужно что-то засунуть в себя, представляя, что это орган Чонгука? От одной только мысли, насколько это будет неприятно физически и мерзко морально, человека всего перекручивает. Приспуская штаны с бельем и осторожно разглядывая свой пах, омега разбито вздыхает от нелепости и дискомфортности ситуации. Ему же всего-навсего необходимо получить немного своей смазки и семени, разве это сложно? Вероятно, без Чонгука — да.  В конце концов Тэхен избавляется от одежды, оставляя на теле одну лишь рубаху, и сталкивается лицом к лицу со своей обнаженностью. Разводя ноги в стороны, юноша неловко застывает, так и не прикоснувшись к мягкому, спокойному органу. Ему стоит прикоснуться к себе спереди или все же сзади? Или попытаться приласкать себя в двух местах одновременно? Чонгук в каждую их близость всегда использовал пальцы, возбуждал и доводил его до пика руками как минимум один раз перед самим актом. Вероятно, стоит попробовать действовать так же? Шумно вздохнув, Тэхен едва ли не со страдальческим выражением лица сжимает основание мягкого органа, осторожно, до сих пор сомневаясь в своих действиях, сдавливает сильнее, проводя рукой по всей длине вплоть до головки, и ежится от непривычно твердого, сухого ощущения. С Чонгуком ласка всегда была мягче, мокрее и намного звонче. В его умелых ладонях возбужденный, упругий, словно натянутый и распираемый от давящего желания, член скользил и мокро звучал, а Тэхена ломало от дрожащих волн удовольствия.  В один из дней ранней весной, вернувшись с охоты с красными от мороза щеками, Чонгук застал Тэхена в одной ночной рубашке на печи. Увидев длинные голые ноги омеги, мужчина резко задышал чаще и громче, подхватил Тэхена на руки, зажал у стены и буквально задавил волной ласки. В тот момент, цепляясь за плечи альфы, Тэхену едва удавалось стоять на трясущихся ногах, пока из него интенсивно выдаивали оргазм. А после оргазма, когда сила в ногах окончательно испарилась, его еще и положили животом на стол и довели до следующего апогея, вылизав сзади. От накативших воспоминаний щеки наливаются жаром, а член в руках потихоньку твердеет, вытягивается и приобретает ожидаемую чувствительность. Сипло вздохнув, Тэхен откидывается на подушку, вздрагивает от проскочившей в бедрах судороги, сперва расставляет ноги еще шире, а после, будто за его постыдным времяпрепровождением кто-то наблюдает, сводит их обратно, плотнее окольцовывая член пальцами. Возбуждение от жарких воспоминаний становится все крепче, а образ Чонгука, нависающего над омегой — все четче. Слабо промычав, Тэхен резче, плотнее проходится кулаком по окрепшему стволу, ощущает наконец первую, пока слабую, но достаточно четкую волну истомы, выгибается ей навстречу, а кулак опускает вниз, обратно к основанию ствола. На границе сознания совесть еще пытается бороться с похотью, и помогает ей в этом стеснение. Касаться своего тела наощупь, находиться наедине с поселившимся в нем желанием кажется неправильным, запретным. Тэхену приходится снова подняться и склонить голову, сконцентрироваться на очертаниях бархатного, жаждущего нежности, тонкого ствола, и тут же, кусая губы, с позорным поражением зажмуриться. Он не может смотреть на происходящее. Свои руки и тихое одиночество спальни кажутся неправильными, а картина со стороны выглядит как предательство. В этой странной, наполненной прохладой неопытности, ситуации Тэхен борется со своим телом за оргазм. Кажется, происходящее не приносит ему достаточного удовольствия, а всегда умелые, правильные, словно натренированные специально для его тела движения ладони, которые ранее  дарил ему только Чонгук, сейчас кажутся корявыми и не выдержанными. Рука не настолько крепкая, ладонь не настолько широкая, а ритм не такой четкий и уверенный, каким должен быть — в приливах и отливах наслаждения Тэхен то ускоряется, то замедляется с шипением, стоит мыслям улететь в неверном направлении, а члену начать обмякать и терять чувствительность. Приученный к совершенно иному, более умелому обращению, орган омеги, обычно легко доводимый до разрядки, сбивался с возбуждения и с каждым разом все меньше желал подчиняться порыву хозяина.  Вокруг прохладно, чересчур тихо, отчего каждое несмелое, шуршащее, что тоже непривычно, движение оглушает. А главное, в комнате одиноко. Сидя в центре кровати и стимулируя ствол уже по одному лишь наитию, Тэхен в разочаровании опадает на подушки, прячет глаза в предплечье, будто прячась от неудачи. Рука сжимает член куда слабее, еще пытается гладить чувствительную головку, но продолжает это делать исключительно из упорства, не рассчитывая на бурный финал. Вместо оглушающих, лишающих всяких чувств предоргазменных судорог, по теряющему напряжение стволу неспешно идут слабые приливы тепла. И вместо крика, вместо тяжелых вздохов, закусанных губ и проваленных попыток сдержать стоны, Тэхен лишь тихо хнычет, вздыхает слабо, уже почти отчаянно растирая головку.  А потом, услышав восхищенный вздох со стороны, в ужасе прекращает двигаться и подскакивает на кровати. Стоящий в проеме Чонгук выглядит до глубины души впечатленным. Кажется, в его зрачках все еще отражается образ изгибающегося омеги, толкающегося бедрами навстречу руке и стимуляции. Губы Чонгука растягиваются в немом возгласе, и, прежде чем альфа скажет первое слово, Тэхен отмирает, бледнеет, краснеет, разве что пятнами не покрывается. В панике мечась по кровати, юноша сперва накрывает пах ладонями, но тут же, завыв от обреченности ситуации, наконец дотягивается до подушки и прячет нижнюю часть тела под ней. — Не смотри! — выкрикивает очевидное, но уже бесполезное, ведь гордость навеки утрачена. — Почему ты продолжаешь смотреть?! — впервые выглядит таким уязвленным. — Я случайно, человечек. Я… — у Чонгука все еще чересчур огромные глаза, которые он даже не пытается отвести от подушки, под которой спрятана обнаженность, — видимо, зашел в дом слишком тихо. А тут ты… Я не думал, что ты будешь… — Ты должен был остановить меня сразу! Какой ужас, — тихо воет Тэхен, впиваясь в завивающиеся от длины пряди. — Тебе нельзя было это видеть! Умоляю, давай сделаем вид, что этого никогда не происходило!  — А ты… делал это раньше? — сглотнув, спрашивает Чонгук, будто не слышит криков человека. — Как часто ты занимаешься этим, пока меня нет, человечек? У Тэхена от переживаний в глазах темнеет и нижняя губа начинает дрожать. Все выглядит так, будто Чонгук насмехается над его унизительным положением — даже не пытается посочувствовать омеге и хотя бы глаза вбок отвести, все продолжает ими сверлить прикрытый подушкой член, с которого давно сбежало возбуждение. Омега дышит шумно, к его лицу кровь приливается, а в горле, впервые за их отношения, зарождается крик на Чонгука, полный злости и безнадежности.  — За кого ты меня принимаешь?! — вместо крика в итоге вырывается унизительный визг, совсем не вызывающий страха. — Я никогда таким не занимался! Это был первый и последний раз, о котором я, видимо, буду жалеть до конца своей жизни! А если… если ты продолжишь надо мной смеяться, то я… я… — встревоженно оглядывается по сторонам Тэхен, не зная куда спрятаться. — С чего бы мне смеяться, человечек? — взгляд Чонгука наконец проясняется от пелены, а голос звучит абсолютно уверенно, в нем нет ни намека на сарказм. Этот вопрос вводит Тэхена в ступор. Разнервничавшийся, раскрасневшийся и находящийся на пределе своих эмоций и моральных сил, юноша изначально осудил себя, окрестил поступок позорным и запретным, а собственный вид во время процесса смехотворным. Обычно обнаженность рядом с Чонгуком не пугала и была привычной. Но сейчас они с альфой будто находятся по разные стороны процесса, и Тэхен наедине со своим телом, возбуждением, порочной чувствительностью и малым опытом ощущает себя посмешищем. Теперь уже стыдно вспоминать, как нелепо он терся о подушки, как неумело касался, неуклюже поднимал возбуждение, а затем цеплялся за него, издавая сиплые, передающие его разочарованность и провальность звуки. — Пожалуйста, просто забудь это. Давай ты сейчас выйдешь с комнаты, я оденусь, а когда ты вернешься, мы начнем сначала, — просит Тэхен тоскливо, растеряв силы на сопротивление. — Боюсь, что не выйдет, человечек. Как же мне заставить себя забыть такую красоту?  Неподходящее унылой атмосфере слово режет слух, отчего Тэхен вздрагивает, поднимает полные растерянности глаза на альфу.  — Я даже не мечтал застать такую картину, — тихий голос Чонгука приятными мурашками спускается по позвоночнику омеги, — даже не смел спрашивать о таком, думал, что испугаю тебя. А в итоге, увидев тебя в таком положении, я бы не сумел прервать тебя даже под угрозой смерти.  — Я не понимаю. Если ты так пытаешься скрыть смех, то лучше не надо. Мне и так стыдно, — на глаза омеге напрашиваются первые слезы, а в голове набатом отбивается вопрос, на кой черт он вообще решил заняться этой глупостью. — Это выглядело просто ужасно, и я это знаю. И я знаю, что тебе, как более опытному и умелому, очевидно, насколько смешно я выглядел, когда пытался делать… это, — проглатывает понятное обоим слово, чтобы не придавать ситуации еще большее неприятное послевкусие.  — Мне, — акцентирует внимание Чонгук, — как твоему альфе было очевидно, что моя самка, неспешно изучающая свое тело в одиночестве, выглядит великолепно. Я в восхищении наблюдал за тем, как нежно она обращается со своим телом, как гладит себя, изучает и, — погрузившись в повествование, смакуя каждое слово, Чонгук аж останавливается, — реагирует на осторожные касания робкими звуками.  Пораженному, но привыкшему к похвале и вниманию Чонгука Тэхену остается только слушать и совсем не замечать, как мужчина осторожно, почти что кошачьей походкой, приближается к нему. Чонгук своими последовательными движениями словно старается не спугнуть напряженного до предела омегу. — Как можно смеяться с потребности своего тела? — продолжает Чонгук. — Как можно называть нелепым процесс, в котором зарождается эйфория? Нет ничего постыдного в том, что твоя сущность просит ласки, а ты, ведомый этим желанием, учишься дарить ее себе.  — Я делал это без тебя, — продолжая мысленно себя ругать, Тэхен пытается убедить в своей виновности и Чонгука. — Хотя должен был делать это только со своим альфой. Разве тебя это не оскорбляет? — Почему должно? Человечек, твое тело — природный дар, и подарен он только тебе. Как альфа я им не владею, а лишь восхищаюсь и благодарю, ты выбрал меня, позволил прикасаться к себе именно мне. Мы, мужчины, слишком порочны, такова уж наша сущность. Наше удовольствие в некотором смысле грязное, хаотичное и потому поверхностное. Поэтому я говорил тебе, что основа мужской страсти лежит в наблюдении и доставлении удовольствия своей паре. Так скажи мне, как я, влюбленный, одержимый, нашедший в тебе свой смысл и радость дальнейшего существования, могу смеяться или оскорбляться при виде тебя, погруженного в негу?  — Ты тоже занимаешься таким? — недоверчиво щурится Тэхен.   — Занимался. И не один раз, в особенности в подростковые годы, — не кривя душой, насмехается над собой Чон. — Но с появлением тебя — ни разу. Куда приятнее получать оргазм, любя и заботясь о тебе. Но это не значит, что и ты должен подавлять в себе желание! — заметив стремительно растущее уныние в чужих глазах, объясняет Чонгук. — У меня нет никакого желания! — возмущаясь, протестует человек. — Я не хотел этого делать! Но я подумал, что смогу усилить природный запах, если использую свою смазку. Я просто хотел, чтобы ты точно прошел Испытание Права! В итоге у меня ничего не получилось, ты узнал правду и наверняка разочаровался, что я все еще боюсь и сомневаюсь, а еще мне совершенно не понравилось трогать себя в одиночестве! Вот так все было, глупо и сурово, а не романтично, как ты это описываешь! А сейчас… — шмыгает носом юноша, — давай лучше мы забудем об этом, ведь если своим безрассудным поступком я не дам тебе подготовиться к Испытанию и все испорчу, то я себя никогда не прощу. Ведь тогда… тогда мы не сможем стать семьей еще целый год… В голове Тэхен, произнося эту речь, рассчитывал, что после нее он гордо покинет комнату, уйдет куда глаза глядят. Или Чонгук, окинув Тэхена разочарованным взглядом, не захочет больше его видеть и оставит наедине с мыслями и грузом в одиночестве. Тэхен бы тогда вдоволь наплакался, намочил подушку слезами, отдавшись воле истерики. Однако вместо надуманных планов, чисто по наитию, он тычется лицом в плечо к подсевшему Чонгуку, жмется и инициирует объятья первым. Настолько привык к поддержке альфы, что порознь уже не может. — Думаю, у меня есть одна идея, — через какое-то время произносит Чонгук, по-доброму разглядывая просящего ласку Тэхена. — Это поможет мне настроиться на Испытание Права. Дашь еще один шанс своему телу получить удовольствие? И… — спустя паузу, словно набираясь смелости, — позволишь мне наблюдать?

***

В парной его кутает в волны жара. Воздух внутри горячий, отчасти душный, белесый, в нем вид Чонгука, сидящего у противоположной стены, слегка размытый. Тэхен дышит глубоко, его грудь распирает, и омега понять не может, это от волнения, стыда, выдержанного внимания альфы или горячего пара вокруг. По влажной и бархатной, словившей слабый-слабый загар коже, крупными каплями стекает вода, щекочет конечности, но фокуса омеги так и не добиваются — его глаза давно прикованы к мужчине напротив.  В стенах сооружения, призванного очищать тела, собственная нагота не кажется необычной. Возможно, в Тэхене на каплю больше смелости оттого, что Чонгук также обнажен — лишь его бедра накрыты коротким полотенцем. Скрестив на груди руки, он выжидает, терпеливо молчит, не торопя и не давая советов. Кажется, будто альфа уже лицезреет и наслаждается одним лишь телом, выставленным ему напоказ. В темных, сузившихся от напряжения глазах даже мимолетом не заметна посторонняя мысль. Чонгук наблюдает за каждым чужим движением, фиксирует любой вздох, дрожь и, кажется, даже проскочившую в голове омеги мысль. Чонгук не просто смотрит — он следит, неотрывно, не позволяя дать себе слабину ни на миг. Как изголодавшийся от долгой скупой зимы зверь на охоте, заприметивший сочную, такую необходимую ему на грани жизни и смерти дичь, Чонгук так наблюдал за дрожащей, слегка переживающей перед ним своей самкой. И если зверь, отдавший себя охоте, в конце концов не выдерживает и срывается, сошедший с ума от голода, то Чонгуку жажда разум не туманит. Своего рода первобытное желание плавит, разогревает, даже обжигает. Погружая себя в легкую агонию, Чонгук, тяжело дыша, наоборот с места не сдвигается, к омеге близко себя не подпускает, вынуждает тонуть во вскипающем возбуждении.  И от чужого влечения, не скрываемого, но подавляемого, жаром сносит и Тэхена. В голодном взгляде мужчины Тэхен видит отражение себя, видит, сколько немыслимых, переполненных удовольствием и похотью действий хочет совершить с ним альфа. Напряжение мужчины есть отражение его ненасытности. И цепкий взгляд, словно говорящий «тебе от меня не скрыться», нагоняет приятную дрожь. Тэхен не чувствует себя в ловушке, не трясется от ужаса, как загнанная в угол волком лань. Лани страшно попасть в лапы к зверю, а Тэхен этого жаждет. Ответно, отчасти дерзко глядя в темные глаза напротив, даже не чувствуя касаний, омега телом ощущает, что всецело принадлежит этому мужчине. И вместо того, чтобы брыкаться, убегать, спасаться, он добровольно льнет в объятья, из которых его уже не выпустят. Принадлежать Чонгуку чувствуется правильным. Сводить с ума зверя, что в дикой природе должен его пожирать, а не любить, уже стало необходимостью. Выдыхая, Тэхен, слыша стук сердца даже в глотке, разводит притянутые к груди колени в стороны, раскрывает свои бедра, позволяя Чонгуку лицезреть давно окрепший от возбуждения пах. Затвердевший, прижавшийся к животу член персикового оттенка с отчетливо прилившей к раскрытой головке розовиной, мокнет, течет первыми мелкими каплями под взглядом Чона. Колени окончательно разъезжаются в стороны, ступни упираются в деревянную дощечку под собой. Пятки почти упираются в ягодицы, подтянутые к переду — Тэхен открывается перед альфой как может.  Тяжелый шумный вздох, от которого воздух становится на порядок тяжелее, а в парной совсем не остается кислорода, вырывается из раскрывшихся уст Чонгука. Грудь его вздымается высоко, а полотенце на бедрах приподнимается вверх под нарастающим давлением крепнущего органа. Глаза мужчины, не скрываясь, скользят по нижней части тела юноши, жадно разглядывают тонкий, требующий к себе внимания член, спускаются ниже к яичкам на тон темнее, прижавшимся к стволу от накопившегося желания. Чонгук ничуть не стесняется рассмотреть даже ложбинку между ягодиц, следит за тянущейся от мошонки к мягкой, липкой дырочке капле смазки.  Столь откровенно, столь мокро и, пожалуй, даже грязно. Выгибаясь в спине, Тэхен переживает очередную волну приятной дрожи, вызванной стыдом. Их пошлое положение, собственная открытость и то, как на нее реагирует альфа, погружают разум Тэхена в затуманенное марево. В чужом взгляде читается восхищение — его, включая каждую клеточку, каждый сантиметр кожи, возносят на самый высокий пьедестал в мужском сердце. И находясь на нем, Тэхен почему-то больше не считает свои поступки грязными, развратными. Получая на каждое действие поклонение, искреннюю влюбленность, он, краснея, хочет продолжать. Он хочет радовать своего альфу, дарить красоту своего тела только тому, кто находит ее уникальной.  — Тебе нравится? — уточняет не потому, что сомневается, а чтобы услышать похвалу. — Нравится ли мне человечек? — голос Чонгука скрипит, словно у него в горле пересохло от волнения. — Нравится ли тебе, — прерывисто выдыхает, удивляясь своей отважности, — нежное местечко твоей самки?  Чонгук каменеет, перестает даже моргать.  — Раньше оно было невинным, — тихо бормочет Тэхен, пропуская между пальцев тонкий гладкий ствол. — Но однажды здесь побывал мой альфа, — продолжает, спускаясь ниже и оттягивая край узкого отверстия, — здесь, внутри, был мой супруг. Он первым коснулся этого места, первым его увидел. И его больше никто не увидит. Оно создано для него. Оно создано, чтобы мой супруг им восхищался и дарил ему любовь. И, — искушающие невинные глаза затянуты поволокой похоти, — оно предназначено для крупной мужественности моего супруга, которая ему так болит сейчас. Твое естество должно находиться здесь, глубоко внутри, чтобы правильно любить твою самку.  — О, боги… Что же ты со мной делаешь, чудесный мой, хороший мой, — стонет Чонгук, прикрывая глаза. — Мне же дурно становится от такого, голову ты мне кружишь.  — Тебе плохо? — тут же останавливается омега, теряя последнюю уверенность в своих действиях. — Я говорю что-то не так? — Ты говоришь невообразимо прекрасные вещи, человечек, — протяжно бормочет Чонгук. — Не зажимайся, мой любимый, продолжай. — Тогда… — выдыхает Тэхен, — тогда ты смотри. Ты ведь просил у меня дозволения наблюдать, не касаться.  Видно, как Чонгука коротко сотрясает от своевольности человека. Посланный игривый взгляд и запрет воспринимаются как наглость, которую собственник, альфа внутри Чонгука жаждет немедля подавить. Тэхен всеми скрытыми чувствами тела ощущает, как густеет, темнеет, переливаясь напряжением, вокруг мужчины аура. Тэхену кажется, что Чонгук уже пребывает на грани, готовый в любой момент наброситься на своего омегу и овладеть им. Вместе с крепкой, нерушимой любовью в сердце оборотня всегда тесно переплетается страсть и телесный голод. Чонгук всегда будет желать своего возлюбленного, и с годами чувства не угаснут. Когда выбирает волк, он принимает решение на всю жизнь. Покусывая от волнения и некоторого рода предвкушения губы, Тэхен тянется рукой к маленькому кувшину с узким горлышком. Плавно наклоняя его, юноша все равно перебарщивает, и обилие густого травяного масла выливается ему на пах. Чимин бы убил их, узнай, для какой цели они используют его масло для увлажнения кожи.  Шумно вздыхая, Тэхен ладонью собирает излишки масла, размазывает их по стволу, уже не замечая, как густая жидкость продолжает капать с ладони на пол. Сжимая орган в кулаке, омега взбивает смазку, заимевшую травяной аромат, ведет скользкой ладонью по длине и ахает, едва ли заглушая постыдно громкий всплеск масла в кулаке. Тэхен тут же жмурится, замирает от мощной волны тянущей неги, распространившейся по длине ствола. До этого даже не думал, что касаться самого чувствительного органа на сухую не стоит.  Колени непроизвольно съезжаются, как бы Тэхен ни старался держать их по ширине, а бедра сжимаются, непроизвольно подтаскиваются вверх, желая последовать за столь аккуратной, но чувственной стимуляцией. Беспрерывное наблюдение Чонгука ощущается кожей, и Тэхен едва ли не воет, мягко водя вдоль члена и понимая, что каждое движение, каждый вздох, каждый звук смазки прекрасно слышны и видны альфе.  — Человечек, — неспешно, ибо чрезмерная эмоциональность и резкость заставит его самого сорваться, зовет Чонгук, — разве так мне будет что-то видно? Чистоты разума, чтобы внятно ответить, Тэхену уже не хватает, потому изо рта омеги вырывается лишь мокрый, тихий скулеж. Откровенно говоря, на альфу Ким уже и внимания толком не обращает, ни капли стыда не ощущает, выполняя его просьбу и разводя бедра вновь. Собственный взгляд эгоистично прикован к движениям рук, боится упустить даже мимолетную, мизерную каплю удовольствия. Хмуря брови, дыша через рот и вместе с воздухом выпуская частые, сдавленные вздохи, омега пристально следит за тем, как кольцо из пальцев ласково, но со рвением стимулирует ствол и головку.  По правде говоря, Тэхен не знает куда себя деть от переизбытка ощущений — он дергается, дрожит, сжимается, хнычет и даже трясется, стоит задеть, натереть раскрасневшуюся головку сильнее. Капли масла окончательно перемешиваются в ладони, обволакивают густым слоем длину и громко, чересчур откровенно звучат, втираемые в твердый ствол. Наверняка подобное зрелище в себе имеет мало обворожительного, ведь вместо грации, вместо будоражащей сознание и подогревающей интерес неспешной игры с собой напоказ мужчине, Тэхен хаотичен в своих стремительных попытках достичь удовольствия. Нечто похожее на приближающийся оргазм, теплота и усиливающийся при касании зуд то накатывают, то вновь отпускают, не давая омеге достигнуть такого желанного пика. Вместо запланированного в мыслях контроля, изящества и некоторого даже доминирования над сидящим напротив альфой, Тэхен на выходе получает лишь собственную неопытность, неподготовленность, которую никак не получается скрывать. Знал бы он реальность, разворачивающуюся в этот момент в голове Чонгука. Имел бы он возможность посмотреть на себя глазами альфы и понять, что же разжигает в мужчине столь мощное, обжигающее пламя. И ведь зажмурившись, стиснув зубы, чтобы спрятать просящиеся наружу стоны, не видит, в чем заключается истинная красота. Чонгук ведь ожидал не умелую игру, не выдавливаемые эмоции и натянутую на лицо маску. Чонгук хотел увидеть интимную искренность, настоящий образ своей самки и настоящее удовольствие. Оно как раз и проявляется в бесконтрольной дрожи, что пробирает Тэхена, в неумении ей сопротивляться и в том, как юноша в конце концов этой дрожи поддается, окончательно теряя контроль над телом. Тэхен закатывает глаза и не видит, как меняется его тело и движения. Он стискивает зубы, не осознавая, что стоны превращаются в еще более мелодичное мычание. Тело его изгибается, а в судорогах бедер прослеживается ход волны удовольствия. В моменте она замирает в области омежьего паха, подкрадывается совсем близко к пунцовой головке, которую Тэхен, захныкав от несдержанности, начинает натирать и гладить интенсивнее. Но уже в следующую секунду волна отступает, а на лице человека проскальзывает разочарование. Такой честный в своих эмоциях. Даже сам не осознает, насколько расслабленный и доверительно раскрытый перед альфой.  Чонгук видит в Тэхене каждую перемену, замечает даже тщательно скрываемую от самого себя каплю смущения. Мужчина настолько хорошо знает свою пару, что может даже догадаться, о чем тот сейчас думает и переживает. И хочется прижать, зацеловать, затискать, в порыве доказав и показав, как прелестно он выглядит. В том, как омегу выкручивает от возбуждения, в том, как тот жмурится, трясется, сбивается с ритма, но, краснея, продолжает, Чонгук и видит ту самую очаровательность, сакральность и великолепие. Именно наблюдая за Тэхеном, слушая его местами забавные, но безумно теплые разговоры, в Чонгуке всегда нарастает нежность, смешанная со страстью.  Тэхену не нужно его соблазнять, завлекать и играть, стараясь укрепить желание наготой. Тэхену достаточно улыбнуться, прошептать на ухо, мимолетно коснуться или с теплотой обнять, и у Чонгука внутри бесы поселятся. Чонгук думает о Тэхене и страсти, что тот вызывает, буквально всегда. Некая собственническая часть волка неустанно следит за омегой, контролирует, не расслабляется и бесконечно клокочет, желая обладать. Она требует близости, физического контакта, но не обязательно подразумевающего интим. Натура альфы жаждет ощущения и понимания, что Тэхен ему всецело принадлежит. Это выражается в том, что его необходимо прижимать к себе во сне, следить, какие порции он ест за обедом, контролировать его самочувствие и удовлетворять любое его желание. А также Тэхена необходимо регулярно брать и любить.  Чонгук часто засыпает после Тэхена, чтобы в очередной раз вдоволь насладиться его расслабленным видом, Чонгук ест после Тэхена, чтобы не упустить вид аппетита самки, и даже трахает альфа его, не спуская глаз, жадно впитывая, наизусть запоминая каждую эмоцию и грань блаженства. А Тэхен, погруженный Чонгуком в ласку, ровно как и сейчас, даже не замечает, с каким безумством его тело пожирают взглядами, касаниями и интенсивными движениями бедер.  Вероятно, Тэхен бы его боялся. Вероятно, он пришел бы в ужас, узнай, насколько Чонгук привязан и влюблен. Если все потайные желания, вся сила тяги обладать им как самкой, раскроется, Тэхен, осведомленный о разнице их сил и природ, наверняка больше не сможет так доверительно раскрываться. Поэтому Чонгуку нужно терпеть. Поэтому Чонгуку нельзя пугать своей силой, а жажду по возможности подавлять, не позволяя себе сходить с ума даже в моменты, когда Тэхен потерян и расслаблен. Как же назвать это пугающее чувство, которое с каждым днем все прочнее заседает в сердце? Любовь? Она, но не только. Одержимость? Определенно.  И в такой момент, когда физическое стремление обладать своей пульсацией и силой сдавливает пах до боли, а ментальное, сердечное готово завыть от откровенного, поистине уникального вида и дорисованных образов в голове, Чонгук все же срывается. Хотел понаблюдать, хотел стать свидетелем момента расцвета омежьего оргазма, но едва не сошел с ума от осознания, что не был в этот миг рядом со своей самкой. В этот миг он ею не обладал.  На стремительный рывок Тэхен реагирует запоздало, ожидаемо силится сжаться, закрыться, но Чонгук наваливается на его тело своим весом, успевает раздвинуть ноги и сомкнуть их уже за своей спиной. Раздавшийся писк омеги глушится глубоким, требовательным поцелуем, в который мужчина окружает человека также молниеносно, раскрывая его уста легким нажатием пальцем. И снова глядит, погружая язык в мокрый податливый рот, наблюдает, как ожидаемо мутнеет взгляд напротив, как подчиняется, несмотря на нахлынувшее стеснение, омежье тело и натура.  — Что ты, — бормочет, на мгновение вырываясь из захвата изголодавшихся губ, — ты же говорил, что будешь просто смотреть… — мычит, когда его вновь хватают за лицо и тянут, с звонкими чмоками требуя поцелуи. — Прости, человечек, не удержался. Оказалось, дурею, когда вижу тебя такого. На самом деле, дурею всегда, — выдыхает Чонгук. — Но сегодня особенный случай. Я ведь раньше никогда не видел тебя таким… Таким раскрытым, обнаженным, — подразумевает вовсе не физическое, — таким одновременно доступным и недостижимым. Ты сидишь передо мной, красуешься, пусть и не специально, позволяешь видеть себя, подошедшего к грани. Разрешил наблюдать за твоими эмоциями, твоим мягким, обворожительным телом. Ты ведь знаешь, как сильно я люблю твои прелести, человечек? Ох, точно, — получив в ответ лишь жалобное мычание, улыбается Чонгук. — Мой человечек всегда забывает о таких вещах. Он забывает, какая красивая и мягкая у него кожа, — гладит по плечам, ключице, животу. — Мой человечек все время не замечает, какая у него красивая, ладненькая фигурка. Хоть и худенький, отчего я все переживаю, но такой грациозный, такой воздушный и плавный. Смотрю, заимел привычку в зеркале красоваться, одежку себе подгонять. То поясок завяжешь, чтобы мне свою узкую талию показать, то рубаху не застегнешь, выставив шейку по ветру. И ведь даже не знаешь, как у меня внутри грудь пережимает, когда я этой талии касаюсь. Я ведь ее сжать двумя руками вот так могу, — показывает Чонгук, кладя широкие распаренные ладони на живот юноши. — И знаю, мой человечек любит, когда я его сдавливаю здесь и насаживаю на член, не давая с него соскочить.  Ожидаемый результат приходит даже быстрее. Тэхен в ответ на похвалу и горячие речи плавится, расслабляется и размягчается в руках альфы. Страх и неловкость отходят на второй план, позволяя шальным мыслям взять верх.  — Человечку ведь, на самом деле, нравится быть человечком. Возможно, иногда ему хочется быть сильным и грозным, но только не в постели. Рядом со своим альфой ему хочется быть нежным, требующим внимания и заботы. Тебе нравится быть со мной хрупким.  Тэхен, тихо вздыхая, запрокидывает шею, без слов показывая свою готовность получить ласку. Все его тело потрясывает, содрогает от приятного волнения, вызванного неожиданной близостью с альфой. — Иногда ты словно предвкушаешь со смесью страха. Ты знаешь о том, насколько велика разница в размерах и силе между нами, но теперь вместо страха это вызывает у тебя интерес. Ты хочешь, чтобы я применил эту силу на тебе. Тебе так хочется раззадорить хищника, человечек? Ты не боишься стать жертвой, ты скорее жаждешь быть добычей, которую я поймаю и присвою себе.  — Может и так, — тихо, но на удивление твердо соглашается Тэхен. — Но ты на эту добычу бросаться не хочешь. Словно она тебе и не нужна. — Разве так дела обстоят? — усмехается Чонгук. — Отчего я всегда думал, что от голода пухну и едва себя в руках держу? — Раз держишь, значит, не так сильно и привлекаю! Пылинки с меня сдуваешь, хотя обычно альфы так себя со своими самками не ведут! — раздраженно вспыхивает Тэхен. — Они если любят, то по-настоящему дуреют, себе присваивают сразу! И любят они по-дикому, а ты даже в гон не показал своих истинных желаний! Хотя мне говорили, что под давлением природы ты станешь настоящим зверем! Выходит… я не так уж и сильно нужен этому зверю? Что ж, возможно, зверь внутри Чонгука может иногда и злиться на своего омегу. Вернее, зверь может раздражаться от изнеможения от чужой наивности и неуверенности в себе. Сам Чонгук, тем не менее, зверя пристыдить да по чувствительному носу всегда может шлепнуть, грубовато осаждая. Нет ничего плохого в том, что их человечек обучается, познает их общество и свое место в нем. — Поверь мне, человечек, — звучит совершенно не злобно мужчина, — моя жажда куда страшнее и опаснее, чем тебе может казаться. Думаешь, я не хочу присвоить тебя? Думаешь, не хочу пропитать своим феромоном, наполнить им до краев? Ты совершенно не помнишь себя во время моего гона, зато я запомнил все от начала и до конца. И мой волк ночами уснуть не может, возвращаясь к образу твоего абсолютно беспомощного и потерянного состояния. Всего лишь от одного укуса, содержащего жалкие капли моего секрета, ты ослабел и стал чертовски уязвим. В тот момент ты был полностью подчинен мне. И ты подставился. Ты подставил шею, не мог и слова из себя выдавить да рукой шевельнуть, потому что твое тело онемело. Твое тело, да что оно, даже твой разум всецело подчинились оборотню. Феромон для того альфам и нужен, чтобы подавлять самок и делать их более податливыми для вязки и зачатия. Но самки волков реагируют совершенно не так. Они противостоят действию феромона, и их не так-то и легко подавить. Потому они и метки переносят нормально.  Пользуясь моментом чужого замешательства, Чонгук обхватывает рукой все еще напряженный, ожидающий ласки член юноши. Тэхен мгновенно напрягается, сжимает бедра вокруг поясницы Чонгука.  Хватка мужчины куда крепче стискивает тонкий упругий ствол и сдавливающее движение вверх, захватывающее скользкую от смазки головку, тут же выбивает из груди Тэхена воздух. Чонгук стискивает головку в кулаке, гладит ее небрежно большим пальцем, слегка сдавливая сочащееся отверстие уретры, и Тэхен, не знавший такой вид удовольствия, неожиданно вскрикивает.  — Самок альфы часто дерут что есть силы, потому что они вырываются, их приходится удерживать силой, фиксировать, а потом затрахивать до рыданий и криков будто в отместку. Строптивые успокоятся только после того, как их будут день и ночь вдалбливать в кровать, не давая и вздохнуть. А некоторых даже силой члена не успокоить, они стихают только после того, как их натянут на узел.  Вторая рука неспешно тянется к нетронутому ранее отверстию, массирует пальцами вход, собирая в капли первые выступившие следы смазки. Аккуратное нажатие, и в мягкую просящую дырочку проникает палец, поглаживает упругие, послушно расходящиеся перед ним стенки совсем невесомо, окончательно добивая. Дыхание Тэхена сбивается на короткие полувздохи, рот приоткрывается, и так влеча Чонгука своей припухлостью после поцелуев — Тэхен выглядит манящим в своей очевидности и беспорочности. — Как же можно обращаться с человечком грубо, когда даже самая незатейливая ласка так легко его ломает? — довольно хмыкает Чонгук, крепче стискивает член в кулаке и проталкивает пальцы второй руки глубже, ища набухшую от возбуждения простату. — Ты ведь уже не слышишь меня и не соображаешь, настолько тебе хорошо. Стремишься, чтобы я тебя разрушил? Подавил своей силой через наслаждение, в котором ты задохнешься? — Кто сказал… — тяжелый вздох, словно слова забирают у Тэхена доступ к кислороду, — кто сказал, что мне хватает наслаждения? Разве я говорил, что ты меня удовлетворяешь? Чонгук непроизвольно сжимает зубы, едва уловимо выдыхает через нос. Надо же. А человечек и его смелость растут не по дням, а по часам.  — Значит, хочешь, чтобы твой мужчина сорвался? — одним движением, прекращая ласки, хватает Тэхена, чтобы осторожно, но достаточно ощутимо толкнуть его к стене и там же прижать. — Хочешь, чтобы я погрузил нас обоих в наслаждение? Человечек хочет, чтобы его затрахали до потери голоса? — колени омеги Чонгук размещает у себя на бедрах, вжимая тем самым любимое мягкое тело в разбухшую от пара стену. — Я же могу и согласиться, Тэхен. Могу ведь и согласиться брать тебя часами напролет и наслаждаться песней твоих криков и стонов. Я ведь уже знаю, что слезы удовольствия на твоих глазах выглядят очаровательно, так почему бы мне не полюбоваться ими подольше? И, вероятно, в этот самый момент Тэхену дают шанс взглянуть на зверя, которого он должен бояться. Вероятно, ему пытаются преподнести урок.  Всего-навсего два пальца проникают в его чувственное нутро, натыкаются тотчас на стенки и принимаются их массировать, натирать, почти сразу обнаруживая простату. И она уже действительно взбухшая от омежьего желания, выпирает едва ощутимо, позволяя умелым пальцам Чонгука легко на нее натыкаться. И это действует на Тэхена разрушительно: стоит приятной теплоте, стимулируемой Чонгуком внутри прохода, заискриться, запульсировать сильнее, как юношу тотчас ломает, жаром обдает, начиная с низа живота. Ноги слабеют, немеют, теряя всякие силы, а тело обмякает в крепких любимых руках уже просто по привычке. Тэхен хочет сопротивляться, сжимает зубы, но настойчивое, а главное, столь умелое трение, не дает ему и шанса выступить против удовольствия. Перед глазами сверкающая ухмылка Чонгука, а внутри, не так глубоко, как если бы Тэхена усадили на толстый крепкий член — сбивающее дыхание тепло.  — Неужели забыл, человечек? — явно наслаждается чужой слабостью Чонгук, подсаживая попу омеги себе на бедра. — Забыл, как всхлипывал в наш первый раз от вида естества своего мужчины? Забыл, как плакал, постоянно кончая, когда я даже толком и не вбивался в тебя? Скулил просто сидя на члене, дрожал, когда я тебя трогал внутри пальцами. И продолжаешь дрожать, — констатирует Чон.  Движения внутри дырочки становятся мягче, слабее. Чонгук более не трет, а бережно гладит, водит по кругу, подушечками только придавливая простату. Отверстие стягивается, сдавливает пальцы внутри, жаждет растянуться вокруг куда большей ширины и длины. Но едва ли Тэхен наберется смелости признаться в своем желании сесть на член. Едва ли в нем хватит сейчас гордости выдать собственную слабость перед телом и силой альфы.  — Черт возьми, — выдыхает сквозь зубы Чонгук, опуская голову юноше на плечо. — У нас мало времени, человечек. Мне стоит перестать думать о том, как бы я мог тебя отодрать прямо здесь и сейчас. — Отодрать? — почти по слогам выдавливает, шумно дыша. — Расскажи. Пожалуйста, расскажи. — Человечек, — последняя фраза похожа на рык, а во рту Чонгука на миг показываются острые клыки, от вида которых попа омеги сжимается еще сильнее, наполняется новой порцией влаги, которую Чонгук, естественно, тоже замечает.  Тэхена еще сильнее подбрасывают, вдавливают в горячую стену за собой, а спереди — в бугристое, натруженное от копящегося давления тело. В ягодицу упирается головка каменного члена.  — До постели донести бы точно не сумел, взял бы сразу здесь. Показал бы сперва, — грузно вздыхает альфа, добавляя третий палец в скулящего омегу, — как овладевают волчицами. Их ставят на колени, наклоняют и проникают в них, пока они подставляются. Член тогда входит в самку чересчур глубоко, — Чонгук, прерываясь, свободной рукой тычет пальцем под пупком Киму, — он давит на чувствительную матку, и самки не могут справиться с этим чувством, пытаются спрыгнуть с члена. У тебя бедра узенькие, маленькие. Тебя одной рукой удержу на стволе, — темнея взглядом, продолжает мужчина. Тэхену не нужно показывать, чтобы в полной мере вообразить картину. И от мысли, насколько он будет беззащитен, насколько будет подчинен своему альфе, уже сходит с ума. Начиная от позы, в которой ему придется постыдно прогибаться, подставляя свою попу мужчине, и заканчивая тем, как его будут удерживать на месте, едва ли прибегая к силе, ему уже хочется сотрястись в умоляющих рыданиях. Хочется подчиниться, отдаться Чонгуку, лишь бы взял, лишь бы принял, лишь бы захотел.  Тэхен в такие моменты напрочь забывает, насколько сильно его мужчина хочет и любит. Не помнит, как тот дурел от его тела и движений, как сам едва ли не на коленях стоял перед самкой, желая заслужить разрешение быть ближе. До сих пор не понимает объемов чужой любви, которую заслуживать и добиваться не надо. Нужно лишь дать позволение ее выразить.  — И ты бы… ты бы отодрал? — сконфуженно, краснея от грязных фраз, бормочет юноша. — А после, — подразумевая положительный ответ продолжает Чонгук, — стал бы учить свою самку заниматься сексом.  — Учить? Разве я не умею? — Человечек все еще невиннее волчка-подростка. Не знает, как правильно принимать член, как на нем сидеть, как двигаться и управляться с длиной. Такому должен учить мужчина. Не сразу, постепенно, помогая омеге свыкнуться. Сначала, — переходит на шепот, — нужно научиться держать член в себе. Помнишь, как твое маленькое нутро сопротивлялось, не могло вместить в себе всю длину? А после ты свыкся, подстроился под размеры своего мужчины, не так ли? — получает на это смазанный кивок. — Затем необходимо обучить, как садиться на член, как самому на нем двигаться.  — Разве можно самому?  — В некоторые моменты даже нужно. Помнишь, я говорил о позе, в которой мог бы наблюдать за твоим маленьким выпуклым животиком? Для этого тебе нужно оседлать мои бедра и член. Сесть на него сверху, а затем самостоятельно насаживаться и слезать с него. — И ты… ты тоже хотел, чтобы я был главным во время секса? — спрашивает Тэхен с легкой нервозностью. — Хочешь, чтобы я управлял тобой и… — дыхание замирает, и в бане растекается короткая пауза, необходимая омеге, чтобы собрать всю смелость и развратность в кулак, — и чтобы я скакал на твоем члене сам? Чонгука едва не пробирает на смех от столь прямолинейного вопроса, но Тэхен успевает увидеть его промелькнувшую улыбку.  — Думаю, — уклончиво начинает он, — я бы с удовольствием посмотрел бы на свою самку, ищущую любые способы себя удовлетворить. Я прекрасно знаю, что мне достался самый отважный на свете человечек, но я также помню и какой он нежный и легко ломающийся. И я, — на сей раз уже в голос усмехается, — помню все те моменты, когда он рыдал от мягких толчков внутрь него, кричал, визжал и царапался, стоило мне толкнуться глубже, дать прочувствовать длину ствола целиком. Не думаю, что этот самый человечек сумеет скакать на члене и пользоваться его силой сам. Поэтому я бы хотел посмотреть на него, стонущего сквозь зубы от восторга, насаживающегося медленно, тяжело и в конце концов просящего меня помочь сесть до конца. И после такого, с трясущимися от усталости бедрами, у человечка уже не было бы сил подниматься и толкать свое тело на мужчину снова. Но, — в спокойствии Чонгука четко прослеживается контроль над мыслями и телом, — в таком положении слезы и мольбы на меня не подействуют. Если бы я задался целью тебя отодрать, — и глаза Тэхена снова сверкают на этом незатейливом слове, — я бы усадил тебя, неумелого, глупого, раз такого смелого в провокациях, на себя. Ты был бы уже затраханный, колени тебя точно не слушались, а бедра и ягодицы болели. Ведь когда дерут… — наклоняется к взмокшей шейке, почти касаясь губами покрасневшего ушка, — делают это твердо и резко. Думаю, здесь бы стоял непрекращающийся гул.  — Гул? От чего? — От ударов моего члена и бедер по твоей мягкой попе. Вероятно, она бы даже покраснела от напора. А после, ее бы снова усадили на член, но теперь сверху. Я бы показал тебе, как нужно держать спину, как сжимать мою поясницу коленями и как толкаться, прыгать вверх, снимаясь с члена и опускаться обратно, насаживая свое нутро на ствол. И пока я не услышал ритмичных шлепков твоей попы о меня, свидетельствующих о том, что ты садишься до конца, я бы не отпустил тебя. — Я не смогу… знаю, у меня не получится, — со вздохом, заранее полным усталости, отвечает Тэхен. — Значит, будешь сидеть на мне до заката, — безжалостно отрезает Чонгук, — сниму тебя только вконец обессилевшего.  Тэхен не сразу замечает, как в процессе откровенного разговора пальцы на его ногах поджимаются. Несмотря на жару вокруг, по коже пробегают мурашки, тут же исчезая под наплывом горячего пара. В промежности приятно тянет от фантазий, пускай пальцы Чонгука, находящиеся в нем, сперва замедлились, а затем и вовсе остановились. Держа их внутри, Ким ощущает, как кожа альфы мокнет, обволакивается все сильнее его смазкой. Тэхен возбужден и продолжает возбуждаться. Все образы, построенные мужчиной, описанные в ярких, развратных красках, заставляют нутро омеги трепетать. Привыкшее к альфе, познавшее его естество, оно помнило его очертания, силу и крепость. И, если бы Тэхена однажды спросили, что так приводит Кима в восторг от занятия любовью с Чонгуком, то Тэхен бы сказал вовсе не о длине органа мужчины. Да, вероятно, заниматься сексом с человеком, имеющим маленькие размеры, приносит куда меньшее удовольствие, и Тэхен искренне благодарен природе за то, что она не обделила его пару длиной. Но куда большие эмоции омега все же испытывает от толщины чонгукова достоинства.  Юноша также отчетливо помнит их первые разы, когда член в силу своей ширины и девственности прохода входил туго. Чонгуку буквально приходилось натягивать узкое отверстие Тэхена на себя, а после долго выжидать, пока неопытное тело привыкнет к размеру, подстроится, растянется и наконец позволит Чону двигаться. И даже сейчас, когда орган, казалось бы, входит куда плавнее, а дырочка уже смиренно раскрывается под пугающую толщину, у Тэхена сыпятся искры с глаз от первых толчков. Своим объемом член альфы заполняет весь его живот, так, что от ширины растянувшегося прохода не остается места даже на вдох. Ноги омеги также теряют всякую силу, немеют, трепещут и не могут толком согнуться.  А с каждым последующим толчком Чонгука из живота человека выбивает остатки энергии, а из головы последние крупицы разумного мышления. С тем, как расширяется его нутро, как оно принимает в себя член, что, вероятно, принимать не должно, там в глубинах расползаются волны горечи, смешанной с наслаждением. Это то чувство, справиться с которым самому ему не под силу. И именно в нем и в беспомощности, которое оно вызывает, Тэхен и получает стремительные оргазмы.  Моменты, когда Чонгук, подошедший к краю эякуляции, на короткое время теряет контроль, рыкает и перехватывает тело излившегося омеги поудобнее, бесстыдно подтаскивая его на постели и ставя в необходимую для достижения оргазма позу, отзываются в Тэхене смесью ликования и волнения. Эти минуты, в которых Чонгук его бесконтрольно подавлял, не осознавая, пользовался им как вещью, для омеги были особенно ценны. Погруженный в эйфорию Чонгук переставал быть ласковым, срывался на жесткость, и его движения становились более дикими, необузданными. Они сильнее вбивали Тэхена в кровать, они наваливались на него не только бедрами, но всем телом. В такие мгновения Чонгук не занимался с ним любовью — он его брал. Брал жестко, без замешательств, так, как было необходимо его телу.  Вероятно, Тэхен не продержался бы в таком ритме долго. Вполне возможно, в конце концов чужая необузданность его бы напугала, а собственное безвыходное положение, в котором он не сумел бы вылезти из-под горячего, тяжелого и сильного альфы, вызвало бы в нем ужас и слезы. И все равно ему хотелось хоть немного прочувствовать эту первобытную эмоцию. Ему и правда хотелось побыть самкой, пойманной одичавшим от одиночества и физической нужды зверем. Испытать такое в реальности страшно. Поиграть в такую забаву в постели казалось привлекательным.  Но прямо сейчас, стоило Тэхену вообразить себя сверху, подобное возбуждение снова вспыхнуло огоньком где-то под пупком. Картина, в которой он контролирует процесс и, главное, доставляет своему мужчине, своему альфе, всецело любящему его, удовольствие, кажется весьма соблазнительной. Возможно, Чонгук бы тоже стонал, сжимая-разжимая кулаки от бессилия? Возможно, его глаза были бы такими же туманными, как у Тэхена? В них была бы видна смесь мольбы продолжать дальше и искреннего восторга своей самкой? И может быть, это бы давало Тэхену энергию и силы на следующие движения? Хотя кому он врет. Зарыдает ведь от гаммы чувств как только сядет на член. И сразу же не сумеет с него слезть, зная, что придется насаживаться обратно, раскрываться навстречу каменному органу. Да даже сидеть на нем толком Тэхен не сумеет — удерживая спину прямо, омега определенно будет ощущать, как крупная головка давит ему в матку.  Но если Чонгук его прижмет, если не позволит слезть, а его крепкие руки будут безжалостно удерживать Кима за талию и требовательно сажать обратно, не успокаиваясь, пока не убедится, что Тэхен сел до конца, то… Тэхен вздрагивает всем телом, когда снизу раздается громкий хлюпающий звук. Пальцы Чонгука прокручиваются в его проходе, собирают чавкающую смазку. — О чем таком человечек задумался, что из него так потекло? — потешается Чонгук, подгребая смазку к себе.  И тут Тэхен срывается. Удерживать в себе эмоции, потайные чувства и собственную гордость более не выходит. Все это рвется наружу в погоне за чужой лаской. — Обо всем! Обо всем, что ты мне только что пообещал! Пожалуйста, прошу-прошу, давай сделаем это все прямо сейчас! Ты ведь, когда рассказал мне все эти страсти, ты ведь мне их пообещал?! Ты ведь сделаешь мне хорошо? Не скажешь, что это было шуткой, а я слишком слабый для такого?! Если… если скажешь, я привяжу тебя к кровати и… и сам возьму то, что мне нужно! Воспользуюсь твоим членом по назначению! — Какой храбрый человечек, — урчит Чонгук, — а внутри тем временем сжимаешься, нервничаешь.  — Я не нервничаю! Я злюсь! Нет! Убери свою руку! — визжит Тэхен, стоит альфе начать активней двигать запястьем. — Я не хочу рукой! Я хочу, чтобы ты взял меня, Чонгук! Звуки взбиваемой смазки раздаются все отчетливее, их словно даже не заглушают стоны омеги. Запястье Чонгука движется все интенсивней, пальцы толкаются вперед-назад, все стремительнее выжимая из Тэхена не только соки, но и приближающийся оргазм. Когда толчки переходят на мелкую дрожь, касаются мельком, задевают простату поверхностно, но часто-часто, не давая Тэхену даже вздохнуть лишний раз, Чонгук, не выдерживая, тянет безоружного человека к себе, глубоко и властно целует, забирая последние крупицы дыхания. А юноша, всхлипывая в рот альфе, лишь ярко дергается и вскрикивает, когда в ответ на опытные, познавшие его тело движения пальцев, оно отвечает Чонгуку густыми белыми каплями и едва ли не потоками, текущими по запястью и локтю.  — Я не хотел… — ему не дают договорить, перехватывая подбородок и погружая в расслабленный рот горячий язык, — я не хотел рукой, — пытается протестовать, когда его совершенно наплевательски чмокают, зацеловывают, губами и кромкой зубов захватывая опухшие уста. — Человечек, — оторвавшись и сладко облизнувшись, словно испил медового нектара, пьяно всматривается в заплаканное лицо омеги Чонгук, — все будет, обязательно будет. Но после Испытания Права и церемонии венчания. Как только мы станем супругами и вся стая признает и смирится, что ты как самка принадлежишь только мне, мы проведем брачную ночь. Я не позволю ни одной нашей секунде ускользнуть, все тебе посвящу. Буду целовать, буду брать, буду любить как супруга, как партнера, как самку и папу моих будущих волчат. И уж тогда, маленький жадный негодник, я не спущу тебя со своих бедер не то что до рассвета — до полудня следующего дня! — Ты забыл главное… — недовольно вздыхает Тэхен, на трясущихся ногах силясь подняться и уйти от придавливающего тона альфы, — это все будет, если Испытание Права состоится. А если нет… Если нас разлучат на целый год?! Об этом ты подумал, глупый альфа?! И все равно никакого венчания у нас не будет, пока ты не поставишь мне метку! Что скажет наш ребенок спустя десятки лет, когда поймет, что его папа ходит немеченый? Как я ему объясню и докажу, что отец его любит? Чонгук удивленно округляет глаза, замолкает и даже не смеется, явно впечатленный такой серьезной речью в не совсем подходящий момент. А после, не слушая противящегося писка и не замечая слабых брыканий Тэхена, сгребает его все еще угловатое тело себе в руки, грохается сам на скамью и укладывает себе на грудь омегу.  — У нашего с тобой, человечек, сына, даже не возникнет таких вопросов. Глупый ты. Он же будет жить в семье, в которой с утра и до ночи будет править любовь. Она будет разная. Нежная и тихая в холодные зимние вечера под плотным одеялом, простая и обыденная в сонные совместные завтраки на кухне, искренняя и наполненная смехом в редкие летние дни. Человечек, наш с тобой ребенок, кем бы он ни был, — сразу же предупреждает Чон, — и когда бы он ни появился на свет, будет знать о любви больше, чем любой другой в стае. Он увидит любовь и воспитание отца, ласку и заботу папы, с ранних лет сам поймет, как выглядит нерушимая связь омеги и альфы.  — Но он будет знать, что я человек, — на грани отчаянной истерики, готовой накатить внезапно, вставляет Ким. — Он будет видеть и понимать, что его папа не такой хороший, как остальные. Я не хочу, чтобы он видел, как я хромаю. Вдруг он будет считать меня калекой и беспомощным? — Наш ребенок будет знать, что у него самый лучший, уникальный и неповторимый папа. Потому что такого другого в стае не найти. В ней больше не будет второго человечка. — А если он сам родится человеком? — Значит, каждый оборотень будет стремиться создать с ним пару, — находит что ответить Чонгук. — Будут глядеть на нас и завидовать нашей любви и взаимности.  — А если он… Тэхен не успевает договорить, как из предбанника доносится бесцеремонный стук. Ким вздрагивает, рефлекторно сводит плечи, и прячется в груди у Чонгука, пускай и знает, что ворваться в баню никто не может. — Эй, любовнички, я знаю, что вы там, — кричит через дверь Чимин. — Солнце уже садится. Просто отдай мне Тэхена, Чонгук, — заканчивает лекарь, и в его голосе слышны нотки злорадства.  Тэхен переводит тоскливый взгляд на смиренного вздохнувшего Чонгука. У омеги глаза на мокром месте, будто он готов разрыдаться в эту же секунду. От подобного вида у Чонгука нет усталости — одна лишь бесконечная нежность. — Человечек, пожалуйста, послушай меня, — рукой обхватывает щеку Тэхена, заставляя того смотреть ему в глаза, — мы сейчас расстаемся с тобой не навсегда. Даже если во время испытания что-то пойдет не так, нас с тобой никто не разлучит. Мы оба с тобой свободны в своих решениях и действиях, поэтому даже если мы не получим благословение стаи и вожака, никто из них не посмеет и слова нам сказать. Мы все равно останемся парой. Это уже неизменно. Но как альфа, как твой будущий супруг, а им я рано или поздно стану, несмотря на любые препятствия, я тебе клянусь, что сделаю все возможное для человека и для волка, чтобы заслужить тебя. Ты же мне веришь, Тэхен? — Верю, — и все равно не сдерживается, проливает от переизбытка эмоций пару капель Ким. — Верю, но боюсь. — То есть, когда ты рвался меня защищать зимой, а потом вытаскивал из лап смерти, тебе страшно не было, а сейчас от глупого ритуала коленки затряслись? — улыбается Чон. — И тогда страшно было. Но сейчас почему-то еще страшнее. Может быть потому, что я уже однажды почти потерял тебя? — На сей раз точно не потеряешь. Мы друг друга у смерти выкрали, думаешь, не сможем Чимина надурить? Тэхен согласно кивает, шмыгает носом и тыльной стороной ладони утирает слезы, чтобы те поскорее перестали течь. Действительно. После всего что они пережили, страшиться нечего. 

***

Окутанный в сумеречный свет, лес наполнен таинством. Где-то далеко в небе, над высокими шапками сосен еще гуляют золотые лучи, но вниз, через изгородь строго выстроившихся хвойных не проходят, отчего земля наполняется синими и фиолетовыми оттенками заката. В конце концов и небо окрасится в темные цвета. Можно подумать, что ночь приходит к ним не с неба, а поднимается с земли. Она выбирается из зияющих провалов канав, выползает из-под тяжелых низких кустов, в которых пряталась от сжигающего солнечного света весь день, незаметно выпрыгивает из-под непонятливых камней, закопавшихся в мох. А оказавшись на поверхности, обнаружив, что солнечный свет на момент ослаб, распространяет свое убаюкивающее покрывало по всему миру, поднимаясь все выше и выше и окончательно прогоняя солнце за полосу горизонта. Интересно, а куда же оно уходит? Умей Тэхен бегать быстро-быстро, наверняка бы сумел отыскать ответ на этот вопрос. Может быть за лесами и горами у солнца есть своя пещера, в которой оно тоже отдыхает? Но тогда возле этой пещеры всегда должен быть день. Разве найдется на земле такое волшебное место, где светло и днем, и ночью? От стремительно надвигающейся темноты на траве и мху успела выступить первая вечерняя роса. Тэхен, вынуждено повернутый лицом к земле, успевает рассматривать такие мелочи как крошечные капли на темных травинках, раскрывшиеся светлые цветы, что в ковре зелени светят своей белизной, успевает услышать треск сверчков, прячущихся в кустах и цветах неподалеку. Забавно, что трусливые и сонные днем создания становятся столь наглыми в темное время дня. Ночами от их стрекотания прямо под окном невозможно заснуть. А стоит задержаться в лесу под покровом тьмы или выйти в него по нужде после полуночи, так кажется, что их звуки наполнены возмущением, словно ты ступил на запретную территорию, где тебе вовсе не рады. А цветы? Почему цветы выглядят такими яркими, стоит солнцу опуститься? По утрам Тэхен их никогда не замечает. А сейчас его взору предстает целый белый ковер из маленьких, нежных бутончиков. Привыкший к тому, что все белое есть часть морозного, омега думает, что и наощупь цветочки будут холодными и жалящими, словно крошечные льдинки, попавшие под варежки. Возможно, оттого эти цветы и прячутся от солнца? Может быть, они тоже любят холод и темноту. Или они вестники зимы? Тайком высовываются, когда солнце их не замечает, проверяют, не пора ли зимушке просыпаться и возвращаться в свои излюбленные земли.  Чимин несет его на руках. Закинув тело человека словно пойманную на охоте тушку, лекарь даже не пыхтит и не сгибается под весом Тэхена, идет как ни в чем не бывало, вынуждая омегу болтаться мешком у него на плече. Конечно, он основательно подошел к подготовке плана: убедился, что Тэхен одет в чистое и свежее, осмотрел его тело на наличие меток и укусов, даже сам натерся какими-то лекарственными травами, чтобы сбить аромат своего феромона. Казалось, Чимин и шанса не оставил Чонгуку.  Сперва Тэхен пытался запомнить дорогу, думал, что сможет подать Чонгуку знак, отметив их путь. Может, оборвал бы где-то кустик, потоптался бы по грязи, чтобы оставить следы. Затем, когда ему не дали идти и касаться ничего вокруг, понадеялся, что сам Чимин не заметит оставленный им след. А после едва не завыл обреченно, увидев, что волк ступает по влажной траве совершенно босой. И упругая трава, миниатюрные цветочки, которые должны морозить, совершенно не прибиваются под ногами Чимина. Напитанные влагой, они почти сразу же поднимаются, отскакивая от пяток Пака. Или они и вовсе расступаются перед лекарем? Он не только врачевать, но и колдовать умеет? Остается Тэхену только смириться да понадеяться на чудеса и милость леса, что, возможно сам решит указать Чонгуку путь.  Картина под ногами сменяется. Теперь цветочный ковер пестреет, и среди белых цветков-снежинок попадаются и другие, фиолетовые и голубые. Они качают головами, кивают, приветствуя Чимина. Или их обоих? Если замолкнуть, перестать даже дышать, чтобы расширяющиеся легкие перестали шуметь, можно наверняка услышать шуршание и шепот проснувшихся после обеденного сна цветов. Их бутоны словно тянутся к небесной синеве, купаются в сумеречных оттенках, дарующих интимность и уединение. Сумрак подобен туману или волшебному полотну. Он мягко оседает на стволах и еловых лапах, меняя им оттенок на голубоватый, перекрашивает траву, даже звучание ветра и шелеста вокруг изменяет. В сумрачном лесу вовсе не страшно, здесь даже уютно. В окружении цветов и кольце из мягких, ластящихся к коже трав, в сердце любого поселится романтика. Тэхен бы хотел встретить закат и последующую ночь в лесу вместе с Чонгуком. Возможно, они бы тоже прогулялись босиком по зеленому ковру, повалялись на бархатном мхе, провели бы последние лучи любимого, ласкового и теплого солнца на опушке, проследили бы, как оно, прощаясь, пробежалось золотыми искрами по их ногам, в моменте зацепилось за кроны, а в самом конце, укатываясь за горы, в последний миг попыталось ухватиться за их острые царапающие верхушки. А после, погрузившись в темноту, в которой они бы потеряли очертания друг друга, пустились бы в задорные юношеские заигрывания — бегали бы, прыгали бы, прятались среди деревьев и сами себя выдавали, желая поскорее оказаться в объятьях друг друга. Лес бы смеялся вместе с ними, а после, когда синева бы окончательно сгустилась, поглотив собой все оттенки розового и фиолетового, задержавшиеся в ветвях и воздухе вокруг, спрятал бы влюбленных в самом сердце своих владений. Приказал бы деревьям схватиться за руки и сомкнуться, сгорбившимся располневшим кустам выпрямиться, а лоснящейся траве расстелиться перед ними. Никто бы их не нашел в сумраке. Слышны были бы лишь легкие пересмешки да тихие, но не потому что смущенные, звуки поцелуев. И только этим самым цветам, холодным льдинкам, душистым фиолетовым гроздьям и голубым глазкам было бы позволено видеть человека и волка, погруженных в любовь. Кусты бы вновь отвернулись, убедившись, что спрятали за своими фигурами молодоженов, деревья бы подняли взгляды к небу, но рук не распустили, чтоб никакой зевака не прошел бы и не прервал чужого счастья своим любопытством. Может, кто-то особенно любознательный и ходил бы вокруг да около, пытался прорваться сквозь зеленую ограду, но мудрый лес ловко бы его заводил в тупики да темные участки чащи, с высоты посмеиваясь и чужой упорности. Позволил бы слышать только пересмешки да осколки голосов, но не подпустил бы ближе. А цветам пришлось бы краснеть от смущения — они бы надолго запомнили страстные речи влюбленных, сохранили бы в себе отпечатки их тел. Конечно, поутру цветы да трава сами бы в спешке равнялись и прибирались, ведь два влюбленных сердца даже не удосужились бы спрятать следы своего пребывания в лесу. А поляна, на которой остались силуэты их заночевавших тел не вызывала бы смущения. Так о чем-то странном и негласном, случившемся ночью, вскоре узнали бы птицы и звери. Вновь засматриваясь на формы лепестков и узоры расположившейся на них пыльцы, Тэхен внезапно смутно припоминает эти формы. Кажется, именно из этих цветочков волчата так активно плетут последние дни венки. Чонгу что-то рассказывал о значениях каждого цветка, обещал, что и для Тэхена сплетет венок с особым смыслом, но человек, признаться, в тот момент слушал его вполуха, терзаясь мыслями об Испытании. Но венок Чонгуку он бы сейчас с удовольствием сплел. Не стал бы задумываться о смыслах каждого цветка и его оттенка, выбрал бы душой, а не разумом. Даже сейчас, без долгих мук выбора знает: Чонгуку подошел бы голубой венок. В размышлениях Тэхен совершенно не замечает, как его резко подбрасывает на плече споткнувшегося Чимина. Раскрытый рот при толчке смыкается, а зубы бьются друг о друга, сжимая между собой язык.  — Черт побери! Дрянные кочки! — ругается Чимин. — В темноте не видно ни зги! — Разве оборотни не обладают острым ночным зрением? — спрашивает Тэхен, тихо шипя от боли — язык прикусил сильно. — Волки ведь могут видеть в темноте. — Естественно, и мы можем. Но я же смотрю вперед, а не под ноги, — фыркает Чимин. — Блин, больно-то как, — все еще поскуливает лекарь. — Дурацкий корень, чтоб тебе пусто было! — Может, лучше будет, если я пойду сам? — интересуется Тэхен, осторожно пытаясь заглянуть вперед через плечо Пака. — Все-таки ты находишься в положении и на большом сроке. Со стороны вид омеги на последнем сроке беременности, с выпирающим объемным животом, выглядит и так тревожно. Любой здравомыслящий альфа тут же вызвался бы помочь Чимину, проводить его до дома да проследить, чтобы омега нечаянно не упал, не навредил растущему внутри него малышу и сам остался в целости и сохранности. Но Чимин шел один, да не просто шел, но еще и Тэхена тащил на плече. Лицезрей Юнги эту картину, он бы совершенно точно пришел в ужас. — Я на твои уловки не поведусь. Сейчас еще сбежать вздумаешь, — цыкает Пак. — Или пошлешь Чонгуку какой-то знак. — Но я беспокоюсь за тебя. Тяжести носить нельзя. А что если у тебя прямо сейчас начнутся роды? — Ну коль начнутся, то ничего не поделаешь. Поможешь мне, примешь, — мотает головой Чимин. — Я омега не проблемный, как-никак уже четвертого рожать буду. А тебе полезно будет понаблюдать, понять, к чему нужно готовиться.  — Это в к-каком смысле? — холодеет всем телом человек. — А хотя да, тебе готовиться бесполезно. Это ж все равно моя головная боль будет, как твою беременность перетерпеть и родить помочь. Травинки с тебя сдувать придется. Тэхен гулко сглатывает. К мыслям о таком он не был готов. О детях думал. О том, какими они с Чонгуком родителями будут, тоже размышлял и не раз. Но о том, как этому ребенку предстоит появиться на свет… Тэхен соврет, если скажет, что это его совсем не пугает. Рот наполняется солоноватым привкусом. Касаясь языком нёба, омега с удивлением морщится от того, что язык режет и щиплет. Раскрыв рот и вытянув язык, Тэхен сведя глаза на красноватом кончике, наблюдает, как на землю капает несколько капель крови. — Что это за запах? — тут же замечает Чимин.  — Я, кажется, язык себе прокусил немного, — все еще держа высунутым его наружу, бормочет Тэхен, — когда ты на кочку наступил.  — И почему я не удивлен, — Тэхен не видит, но ощущает, как оборотень закатывает глаза. — И о ком здесь еще беспокоиться надо, если ты убиться можешь сидя на попе смирно. Но постарайся все же остаться живым, нам идти недолго осталось.  Они действительно были близко. Совсем скоро Чимин останавливается, оглядывается по сторонам, все еще не думая спускать Тэхена, уложенного себе на плечо мешком, на землю. В последние мгновения юноша пытается сориентироваться, понять, где он находится хотя бы примерно, но, признаться, стройные ряды сосен для него везде были одинаковыми. Они расположены хаотично, их образы наслаиваются друг на друга, путаясь с мелкими лиственными деревьями и тонкими острыми ветками особенно вытянувшихся кустарников. Одним словом, пейзаж был точно таким же, как и возле их дома. Тэхен понимает, что они находятся где-то в глубине лесного массива лишь потому, что в какую сторону ни посмотри — не видно просвета среди деревьев. Значит, они точно далеко от опушки и его старой деревни.  — А сейчас сиди смирно. Тэхен и слова сказать не успевает, как Чимин, спустив его на землю, тут же мягко проталкивает куда-то вперед, в темноту. Вовремя успев пригнуть голову и почувствовав под собой опору, Тэхен раскрывает глаза и обнаруживает себя в чем-то наподобие пещеры? Нет, слишком маленькая. Больше похоже на старую медвежью берлогу, вырытую под корнями огромного дерева. Обзор закрывают свисающие засохшие корни, комки земли да трава, но можно все равно наблюдать, как взошедшая луна освещает поляну перед.  — Маловато здесь, конечно, места, поэтому тебе лучше не дергаться. А то глядишь землей засыпет, — улыбается Чимин. — Давай сюда руки.  — Это еще зачем? — Тэхен недовольно наблюдает, как его запястья связывают веревкой. — Чтоб точно ничего не удумал. Я тебя знаю, — щурится Чимин, — ты ведь только и думаешь, как бы Чонгуку помочь. Я только отвернусь, как ты вылезешь и сбежишь. Кричать и говорить, кстати, тоже нельзя, — явно наслаждаясь процессом, Чимин тянется ко рту омеги с подозрительным платком. — Да это же ни в какие ворота не лезет! Это уже не Испытание… — мотает головой из стороны в сторону Ким, увиливая от платка. — Это больше похоже на похищение! — А может, это оно и есть? — глаза Чимина зловеще поблескивают в темноте. — Если Чонгук не отыщет тебя за данное ему время, то потеряет тебя навсегда. Тэхен упорно убеждает себя, что это не может быть правдой, но вид Чимина, с головой погрузившегося в придуманную им игру, не может не пугать. 

***

Стоит поляне у поселения словить первые серебристые отблески лунного света, как всем стало очевидно: время пришло. Зажженные по периметру деревни факелы мерцали рыжиной, будто соревновались с луной, желая доказать свою силу и яркость. Уже с первыми лучами рассвета они с позором проиграют, а затем потухнут. Факелы и свечи в летнюю пору никто не признавал, а многие и вовсе забывали до первых холодов и ранних темных вечеров. На окраине поселения, поднявшись с низины, под кронами деревьев горстками стояли оборотни. В большей степени на предстоящее Испытание пришел поглядеть молодняк — подростки, влюбленные, распаленные и завороженные волшебством главного и будущего ритуала их жизни. Молодым волчатам на деле неважно, кто принимает участие и в чем суть грядущего Испытания — их приводит в юношеский восторг одна лишь мысль о таинстве церемонии. Молодые альфы же обычно наблюдают внимательно, изучая и запоминая поведение тех, кто в этом году бросает вызов в погоне за семейным счастьем. Молодые альфы учатся на чужих ошибках, в глубине души переживая, что однажды и им придется доказать свою силу. Среди хмурых, прячущих свои эмоции альф, Чонгук краем глаза замечает и Чонгу. Он в толпе самый младший, дети его возраста обычно первыми сбегают с Испытаний и последующих церемоний венчания. Но этот мальчик глядит серьезно, хмурится, ожидая начала процесса. По другую сторону, не сдерживая шепотков, писков и бормотаний, кружатся неполовозрелые омеги. Они, в отличие от альф, серьезностью не обладают и усидеть на месте не могут, вьются в длинных свободных платьишках, надетых в честь праздника, бегают вокруг стволов елей, выглядывают из-за них и визжат по любому поводу. Для них Испытание не более чем забава, в которой можно увидеть красивого, взрослого альфу да помечтать о дне, когда возлюбленный волк наконец решится побороться и за их сердце. Часть из молоденьких и маленьких омег собрались здесь ради своих ровесников альф — поглядывают на них исподтишка, надеясь на какие-то действия. Все же время венчаний — самое романтичное и волнующее.  Поодаль располагаются и волки из стаи Дана. Они держатся все также обособленно, не показывают явного интереса, но наблюдают. Это то, чего так хотел Намджун? Он сам позвал их сюда или же это было их инициативой? Чонгуку не нужны никакие знаки от Юнги и Намджуна, чтобы понять, что Испытание Права началось. Времени ему отведено всего несколько часов — пока луна не встанет в центре небосвода. И стоило бледной наблюдательнице показаться над его головой, как Чонгук сорвался с места. Сзади доносятся голоса и неразборчивые крики — его Испытание Права началось. Теперь альфа обязан доказать, что достоин быть защитником своей омеги и главой семьи, которую они так жаждут создать. Чонгук должен проявить силу, показать стае и Тэхену, что он подходящий партнер. Он хочет показать смелость, решительность и уверенность, увидев которые, Тэхен почувствует себя в безопасности. Он хочет, чтобы благодаря этому Испытанию все раз и навсегда осознали, что он — лучшая пара для человечка.  И Чонгук станет лучшим, чего бы это ему ни стоило. Ради человечка. Ради его спокойствия, ради его счастливой улыбки, сытого живота и ради мгновений, в которых он нуждается в Чонгуке.  Стоит деревне остаться позади, Чонгук недолго думая подскакивает, моментально удлинившимися когтями цепляется за дерево, в несколько прыжков оказываясь на ветке. Когтями одной руки продолжает держаться за кору, готовый также стремительно спуститься, как только возьмет след.  На лесные тропы спустился первый ночной туман. С высоты обзора Чонгуку видно, как неосязаемый пар медленно наплывает на травы, готовый вот-вот заполонить собой весь лес. Глубокий вдох полной грудью, такой, от которого кажется даже кости хрустят. Холодный воздух пахнет исключительно лесом. Как Чонгук и полагал, отыскать Тэхена будет не так просто. Вероятно, даже Хосок со своим нюхом не сумел бы уловить человеческий запах на таком расстоянии. И как бы Чонгук ни напрягал обоняние, чуда не произойдет.  Чимин знает, что взять след человека невозможно. Наверняка он нашел способ заглушить и собственный запах. Чонгук улавливает лишь стойкий запах лекарственных трав, несвойственный этой части леса. Но идти по нему нельзя — от столь специфического запаха уже через половину часа обоняние притупится, а Чонгук потеряет всякую возможность ориентироваться в пространстве.  Следующий глубокий вдох для спокойствия. Редко к этому прибегая, Чонгук пытается взять под контроль все свое тело и сущность. Концентрируется, ища отклика волка в глубине души. Ищет его чувства, его мысли, его силы. Находясь в человеческой форме, Чонгук еще никогда не терял контроля над телом и сущностью. У них с волком с детства не было конфликтов — он не вмешивался в человеческие дела Чонгука, а Чонгук старался не препятствовать его действиям в звериной сущности. Волк его сила, живая, обладающая своими чувствами и желаниями. Одними днями Чонгук его не ощущает вовсе — зверь, будто скучая, уползает вглубь его разума или души как можно дальше, не желая принимать участие в повседневных делах. В иных же ситуациях Чонгук ощущает полное единение с хищником. В момент драки с отцом волк был продолжением его когтей, зубов и, главное, боли и обиды. Две эти эмоции пульсировали вдвое сильнее — волк так же, как и он, был ранен до глубины своей звериной души. Интересно, считал он своим отцом человеческую или волчью ипостась Чонхена? Разделял ли он их так, как обычно разделяют люди? Оборотни мало интересовались своей природой. Мало кто пытался разобраться в собственном происхождении, и на сей день известно лишь то, что однажды человек и волк создали союз, следствием которого и стал оборотень. Была то магия, стечение обстоятельств или намеренное действие — сегодняшние оборотни уже давно об этом позабыли. Волк внутри ощущается как брат, напарник, друг и никогда враг.  И когда оборотни создают пары, это означает, что переплетаются не только человеческие, но и звериные сердца. Бывает, что влюбленность наступает быстро, а духовной связи двух волков так и не образовывается — такие пары обречены на страдания, ведь тоска и одиночество волка рано или поздно передадутся и человеку, развеяв любые чувства. Именно этого и боится Чимин, когда препятствует их с Тэхеном союзу. Согласно законам природы, их любовь обречена. Волк Чонгука будет непрестанно звать и искать в Тэхене родную сущность, которой, увы, не существует. Тэхен не сумеет ему ответить. Так было бы, не откликайся волк сейчас. Так было бы, не реагируй он на Тэхена так же, как человек. Его чувства и притяжение к человеку необъяснимо, но очевидно. Еще тогда, в их далекую первую встречу, будучи раненым и уязвимым, волк не проявил к чужаку враждебности, позволил ему остаться рядом, проявил сочувствие и пытался согреть в холодную ночь. Вдуматься только: зверь, совсем недавно испытавший боль от врага, без всяких сомнений подпустил и позаботился о незнакомом ему создании. А затем, увидев его страдания, пришел в ярость и испытал страх. Волк, что не может, согласно природе, чувствовать человека, испугался за его жизнь настолько, что был вынужден позвать Чонгука. И вновь вопреки природе этот самый волк жаждет внимания Тэхена. Он наслаждается редкими моментами наедине с ним, его глубинные дикие желания идентичны чонгуковым и периодами их едва ли можно держать в узде. Как бы то ни было, волк признает Тэхена как свою самку и принимает всю возложенную на него ответственность, как и Чонгук. Они оба считают хрупкого человечка своим. И сейчас волк откликается. Глаза Чонгука наливаются янтарем, клыки заостряются и вытягиваются в деснах, а когти становятся еще крепче, прочно и надолго застывая в лунках. Две его сущности сливаются, вновь застывая в промежуточном состоянии. Сейчас и волк, и человек, оба должны работать слаженно и равно. Прыжок на двух ногах выходит куда мощнее, и Чонгук ловко и легко перемещается на соседнее дерево. Хватаясь за сухие хрустящие под когтями стволы, альфа быстро перескакивает поверху, как любит это делать Хосок. Сколько раз он успеет прочесать лес, пока луна будет подниматься на небо? Вероятно, раза три. А если сразу устремиться вглубь и не брать в расчет окрестности деревни и опушку возле человеческой деревни? Если первое место кажется слишком очевидным, то второе Чимин бы отмел как чересчур открытое и знакомое как Тэхену, так и Чонгуку.  Надо думать и двигаться, как на охоте. Нужно представить, что это охота. Кого Чонгуку нужно выслеживать, Чимина или Тэхена? Обоих.   Продвинувшись вперед на несколько десятков метров, мужчина резко останавливается, упирается ногами в длинную толстую ветвь сосны, отчего она сухо скрипит и провисает под весом Чона, распугивая задержавших рядом птиц. Чонгук замирает, ждет, пока успокоятся взбудораженные птахи, и прислушивается. Лес замолкает, даже листва неподалеку перестает шуршать, страшась разозлить напряженного оборотня.  Чтобы отыскать Тэхена с Чимином, необходимо понять, как они думают. Нужно прочувствовать их эмоции, страхи и уловить мысли. Где бы спрятался Тэхен? Чонгук опускает голову вниз на раскинувшуюся цветочную поляну. Трава на ней колышется высокая, мягкая и нежная, наверняка достает человечку до колен. Тэхен наверняка прятался бы в таком приятном месте, лег бы где-то под кустом, носом уткнувшись в душистые бутоны, может, так бы и заснул, запрятанный травой. Но поляна ровная, на свежей траве ни намека на вмятину. Ее давно никто не тревожил. Чимин бы наверняка постарался найти самое сокрытое место, где его тяжело было бы не только обнаружить, но и достать. Вероятно, он предпочел бы забраться на дерево, затаиться где-то у самой верхушки в расчете на то, что Чонгуку не взбредет мысль поднять голову. Но затащить наверх Тэхена у Чимина никак бы не получилось. А даже если бы и поднял силой, то заставлять его сидеть там точно бы не решился — побоялся за безопасность человечка, для которого падение с дерева может быть смертельно.  Это означает только одно: прячутся и Тэхен, и Чимин на земле. Но место это наверняка неприметное, далекое от тропинок и не просматриваемое. Чонгуку вряд ли удастся обнаружить их посредством одного лишь взгляда, даже если он будет передвигаться поверху. В таком случае необходимо не только смотреть, но и слышать, наблюдать и ждать, что при его приближении Чимин с Тэхеном сами себя обнаружат.  Короткий взгляд наверх — луна незаметно, но уверенно катится к центру небосвода, отмеряет своим неторопливым движением минуты и часы, данные альфе. Напрягая память, Чонгук продолжает свой путь, ориентируясь на знакомые места. Где можно спрятаться? В болотистую местность близ поселения Дана ходить сейчас запрещено, и Чимин не стал бы идти против правил Намджуна. Подобраться к подножию гор на втором краю леса Пак бы за такое короткое время не успел. Где еще можно спрятаться? Где? Куда он утащил его человечка?! От нетерпения и копящегося напряжения в Чонгуке зарождается нечто похожее на злость, смешанное с беспокойством. Крутящаяся в голове мысль о том, что им необходимо срочно найти Тэхена, не дает покоя и нервирует также и его волка. Где-то в далекой части сознания уже зарождается мысль о провале. Чонгук гонит ее прочь. Когти и зубы начинают непроизвольно зудеть от возбуждения — он хочет применить силу, готов драться, бежать, догонять, но не бессмысленно метаться, даже не видя того, кого он преследует.  Чонгук пересекает журчащий ручей, глубина которого чересчур мала, чтобы выкопать там пещеру размером с человека, просачивается через густой ряд елей, не обращая внимания на царапающие лицо и руки иголки. Чонгук спускается пониже, внимательно осматривая темные недвижимые канавы — вдруг в них он заметит силуэт, напоминающий знакомую худую фигуру. Чонгук рвется как сумасшедший, заслышав тихий треск, с рычанием перескакивает на своих двух через пару молодых дубков, чтобы всего-навсего цапнуть за бок нерадивую косулю, решившую полакомиться зеленью среди ночи.  Сердце стучит уже где-то в ушах, глаза бегают из стороны в сторону, а грудь вздымается. В легких, однако, нет ни намека на тонкий запах человечка, даже та лекарственная какофония уже не улавливается. Неужели Чонгук окончательно и бесповоротно потерял след? Запрокинув голову, Чонгук снова упирается взглядом в темно-синее небо, дает себе минуту, чтобы отдышаться. Кровь по телу бежит слишком стремительно, заглушает даже мысли. Нужно ее замедлить. Нужно унять дрожь в конечностях и перевести дух. Сердце принудить к спокойствию тяжелее всего, особенно когда с противоположной стороны, внутри его тела воет от тревоги зверь. Прикрыв глаза, Чонгук вспоминает Тэхена. Образ аккуратной фигурки всплывает в голове сразу же. Чонгуку легко вообразить темные, совсем недавно начавшие блестеть задором глазки, отросшие и оттого завивающиеся кудри мягких волос, что наощупь мягче любого одеяла. Чонгук помнит, как звучит тихий голос его человечка, как выглядит румянец на его щеках и как проявляются радость с благодарностью. Он помнит, как омега реагирует на объятья и поцелуи, как тянется и идет на контакт сам. Чонгук помнит каждую составляющую Тэхена по отдельности, и все они создают образ его человечка, дорогого и любимого, жить без которого уже не представляется возможным. Чонгук больше не видит смысла и цели без мечтаний Тэхена, без его смелости, без его доброты и самоотдачи. Только рядом с ним, спокойным, понимающим и незаметно для других поддерживающим, Чонгук начал обретать покой. Только Тэхен, сам того не понимая, залечил душу альфы.  И как после такого он может его не найти? Как он может нарушить обещание и позволить Испытанию Права сорваться? Венчание, брак, их союз — это лишь крошечная часть того, что он может и должен дать своей паре. Это лишь первый шаг на пути Чонгука как супруга, будущего отца и защитника семьи. И он не имеет права поселить в сердце человечка сомнение, не имеет права его разочаровать и разбить надежду. Он ведь помнит, помнит каждое его слово, истерзанное переживанием. Его человечек день и ночь не выкидывал из головы мысли о предстоящем испытании, беспокоился, искал выходы и способы Чонгуку помочь. И наверняка прямо сейчас он до сих пор погружен в беспокойство. Наверняка он ждет, считает минуты не меньше Чонгука до их с ним встречи. Означает ли это, что с каждым мгновением, в которое Чонгук так и не приходит, надежда Тэхена угасает? Внезапный солоноватый запах заставляет мужчину вздрогнуть, схватиться когтями за ближайшие дерево. Глубокие борозды и противный скрипучий звук заполоняют собой пространство, пока Чонгук, едва удерживая равновесие, наконец останавливается. Этот запах… Ощутив его всего лишь единожды, он навеки отпечатался в его памяти. Это запах боли, смешанный с его собственным эгоистичным блаженством. Это то, что вызвало в нем в моменте жажду к жизни, прилив сил и возродило в нем нечто дикое, неподдающееся контролю. Возможно, это есть одна из первобытных причин притяжения волка к человеку.  Так пахнет кровь Тэхена. Уловив один только намек на знакомый запах, Чонгук с ужасом отмечает, как его рот наполняется слюной, а зрачки моментально расширяются. Все чувства бесконтрольно обостряются, а тело непроизвольно рвется вперед, рвется отследить, поймать, найти, заполучить ту желанную добычу, без которой он больше никогда не найдет успокоения. Однажды испив кровь Тэхена, Чонгук навсегда запомнил ее вкус. Она стала одновременно его нектаром исцеления и проклятьем, из-за которого он боится причинять человечку боль. Это является второй причиной, по которой он никогда не поставит Тэхену метку, помимо неспособности хрупкого тела ее принять. Но в то же время, мечась где-то на грани инстинктов, его дикая сущность, именуемая жаждой, то и дело натыкается на некий барьер. Во время гона он не позволил Чонгуку обезуметь рядом с Тэхеном, а сейчас не дает ни волку, ни человеку в беспамятстве сдвинуться с места. Ощущая давление звериного голода, Чонгук все еще остается в холодном рассудке.  Любовь к человечку и тут оказывается выше природы, заставившей их встретиться как хищник и добыча. Разум Чонгука, его чувства, его способность любить не видят в Тэхене добычу, как бы ни пыталась ему вбить это природа. И волк Чонгука такой же. Он тянется к человеку не как к пище, хочет к нему прикоснуться, но не укусить, хочет его видеть расслабленным не для того, чтобы напасть.  Пока легкие никак не надышатся солено-кислым запахом, в голове опять проносятся воспоминания. Они смешанные, обрывистые, похожи на череду несказанных сновидений. Это смешались воспоминания его и волка? По сути, воспоминания зверя всегда были рядом, Чонгук помнил в общих чертах все, что происходило в моменты, когда волк брал верх. Но сейчас каждый из этих моментов в голове был приправлен необъяснимым чувством. Чонгук улавливает лишь однообразный оттенок этих чувств — волки не умеют говорить и не знают слов, но они умеют испытывать счастье. Источник запаха находится на земле, недалеко от выпирающего из-под грунта корня. Заметить или потрогать капли уже невозможно, их присутствие здесь сгустками улавливает нос оборотня. Через несколько десятков шагов Чон обнаруживает новый всплеск следа. Ясно одно: Тэхен по дороге поранился.  «Вряд ли стоит беспокоиться», — объясняет самому себе Чонгук, — «будь это нечто серьезное, Чимин бы не позволил Испытанию продолжиться». Но след четко прослеживается. Он слабый, но вполне отчетливый. Очевидно, что Тэхен совсем близко. Дальше Чонгука ведет не только запах, но и чутье. Альфа движется не спеша, местами застывает, прислушиваясь к волку, что также неустанно ищет человека. Капель крови на земле больше нет, но раз Тэхен где-то рядом, то кровавый след дальше не понадобится — на коротком расстоянии Чон сумеет заметить свою самку. Идет прямо, ибо понимает уже примерный маршрут Чимина, пока в конце концов не выходит на поляну. Надежда и стойкое чувство, что пара близко, не отпускают.  И под светом луны, что уже почти заняла свое коронное место по центру, выходит на неприметную поляну. Без пойманного следа так и прошел бы мимо, не обратив внимание на маленький, спрятанный в круге деревьев островок. Но стоит здесь оказаться, как понимание, где спрятали его Тэхена, приходит сиюминутно.  Чонгук чувствует свою самку. Пока не видит, но улавливает ее тихое ровное дыхание. И наклонившись над скрытой под травами и кореньями дырой старой берлоги, тут же обнаруживает на себе пронзительный взгляд. Господи, Чимин чертов садист: связал человечка по рукам и ногам, прикрыл ему рот какой-то повязкой. Столько усилий, словно ему нужно было удержать буйного альфу в его первом гоне, а не покладистого человека, что даже на своих двух сбежать бы не сумел.  — Чонгук, — первым же делом развязывает Киму рот, и слышит после продолжительного молчания голос с легкой хрипотцой, — Чонгук, это ведь правда ты? — А что? Уже и альфу, мужа своего не признаешь? — гладит щеки и виски, зачесывает со лба прядки волос, что так и лезут в глаза.  — Я просто совсем не вижу в темноте,— оправдывается омега и тут же тянется навстречу, сам просится в руки. — А я думал ты так злишься, что пришлось долго ждать, — касаниями переходят на брови, нос, изучает родное лицо с осторожностью, чтобы не задеть когтями. — Главное, что пришел, — выдыхает омега. — Главное, что успел. Остальное не важно.  — Но еще чуть-чуть, и мог не успеть, — подтрунивает Чимин, внезапно образовавшийся за спиной. — Чимин, а-ну брысь отсюда. Я Испытание прошел, так будь добр, дай мне награду получить. Под бурчание лекаря Чонгук сгребает Тэхена себе на руки, шумно вдыхает его слабый аромат в области шеи, зарывается носом в волосы у виска. — Где поранился, человечек? — спрашивает спустя время, насытившись присутствием любимого. — А? Поранился? — сперва не понимает тот, нехотя отлипая от плеча мужчины. — Как ты узнал? — осознав, таращит свои огромные глаза. — Я язык… прикусил себе.  — Тогда целовать тебя на венчании буду с особой осторожностью.  Чонгук замечает, как вспыхивает румянец предвкушения на лице Тэхена.

***

— Уже можно открывать глаза? — Рано, — сквозь зубы шипит Чимин. — Не смей дергаться, а то у меня рука дрогнет, так и пойдешь чумазым чертенком! В доме Чимина стоит гробовая тишина. Лишь скрип стула, на котором Тэхен не может усидеть спокойно, отвлекает лекаря от кропотливой работы. Руки Пака давно перепачканы в угле, в напряженных пальцах он держит маленький, остро заточенный уголек. Им омега невесомо водит вокруг трепещущих ресниц Тэхена, делает их еще ярче, еще чернее.  — А теперь открой глаза и смотри в потолок. Только не моргай! — уголек подводит глаза и снизу, обрисовывая им четкий контур. — Чимин, точно выходит красиво? Я не выгляжу глупо? Ты же… — осекается Тэхен, — не пытаешься сделать меня безобразным? — Да за кого ты меня принимаешь?! — огрызается Чимин и в ту же секунду замолкает, будто пристыженный. — У меня ведь тоже когда-то было венчание. Я знаю, каково это. Тоже переживал и боялся. Я ведь еще младше тебя тогда был. Ну все, не отвлекай, а то до рассвета совсем мало времени осталось! — возвращается к привычной раздражимости Чимин. — Сейчас опоздаем, и на год отложим ваше с Чонгуком венчание! — А как я теперь выгляжу? — не унимается Тэхен, продолжая отвлекать. — Я понравлюсь Чонгуку? — Ты понравишься Чонгуку даже если станешь червем! — закатывает глаза лекарь. Пожалуй, Чимин в этот раз постарался на славу. С того момента как Испытание Права объявили завершенным, а Чонгук вынес Тэхена из леса, прошло около двух часов. Провели их омеги в хлопотах, а Чонгук в терпеливом ожидании. Тэхена переодели — сменили повседневную одежду на праздничную — белоснежная расшитая красными нитями рубаха аж до колен. Наряд пах свежестью и так и искрил белизной. Нарядив Тэхена, Чимин занялся его прической. Знахарь смазал кончики волос пахучей липкой пастой из трав, накрутил каждую прядь на тонкие кусочки бересты, а когда травяная смесь на волосах засохла и кудри окрепли, водрузил на макушку пахучий травяной венок. Колосья и стебли из него торчали в разные стороны, а по вискам омеги спускались от венка длинные ленты и веревочки, на которые дети нацепили разные украшения. В конце концов, когда образ «невесты» был готов, Чимин приступил к главному — лицу Тэхена. За прошедшую половину года, которую человек прожил в тепле и сытости, многое в его теле и внешности изменилось. У Тэхена стал ярче цвет лица, теперь на нем появился природный румянец, который Чимин совсем немного выделил свекольным соком. Человек также обзавелся щеками, а его острые от голодовки скулы перестали быть такими четкими. Брови и ресницы стали чуть гуще, темнее, и сейчас было совсем нетрудно сделать их еще выразительнее — стоило подвести глазки углем, как взгляд больших темных глаз стал виден издалека. Завершением стали губы, наконец растерявшие свою бледность и синеву, свойственную промерзлым волчатам после долгого валяния в снегу — сейчас они на порядок пухлее и вкуснее. В принципе, их даже не стоило макать в вишню — ярче уже не сделать особо. Зато Чонгуку целовать вкуснее будет.  — Все, закончил. Красиво, правда красиво, — предугадывает вопрос Чимин.  — Юнги, точно красиво? Оно точно в меру? — обращается Тэхен к стоящему на пороге комнаты мужчине. Вероятно, напрашиваться на комплименты чужого альфы не есть правильно, но сейчас Юнги единственный, кто может подтвердить или опровергнуть опасения юноши. — Прекрасно, — расслабленно кивает волк, опираясь плечом о дверной проем. — Чонгуку безумно повезло с парой. Но и ты не переживай, мы отдаем тебя в хорошие руки. — Опять ты начинаешь! — фыркает Чимин. — Омеги не собственность и не вещь альфы! И я тоже не твоя вещь и никогда ею не был! — Ты был и есть мое сокровище, — миролюбиво воркует альфа. — Сокровище, которое я каждый день держу в руках и никому не отдаю. Похоже, мы вот-вот опоздаем на венчание. Невесте позволительно опаздывать, но появиться рано или поздно на своей церемонии она должна. Тэхен, тебя понести? — Не стоит, — сидеть на руках постороннего альфы, пусть и близкого знакомого, ощущалось неправильным. — Я пойду сам. Там ведь недалеко? — Если выйдем сейчас, то успеем.  По босым ступням бежит холодок. Земля за короткую ночь успела остыть, затвердеть и сейчас цепляется за каждый шаг Тэхена, целует его стопу, налипая тонким слоем. Тэхен впервые ступает босиком, ежится первое время от разом накативших ощущений: легкая липкость земли, очертания корней и хвойных иголок, щекотка промокшей травы и пуховая воздушность мха. Каждое его движение словно навеки отпечатывается на земле маленьким, незаметным следом. Он ничтожен и не виден даже для других людей. Но он есть. Он здесь навсегда. Он есть доказательство того, что однажды судьба одного человека раз и навсегда смешалась с лесом. По одному лишь шагу лес будет помнить, что здесь когда-то жил и кропотливо строил свое счастье один маленький, неприметный человечек. Лунная дорожка идет вдоль шумного молодого ручья. Он бежит где-то за деревьями в темноте, изредка плещет, будто подпрыгивает в надежде увидеть, кто сегодня закрепит свою связь узами брака. Чимин с Юнги идут по разные стороны от омеги, поддерживают его, глазеющего по сторонам, и освещают небольшой участок пути перед ними мерцающими свечами.  В этих местах Тэхену бывать еще не доводилось — Чонгук о них лишь рассказывал, словно понимая, что время Тэхена для этого кусочка леса еще не пришло. И сейчас, ступая впервые, сразу возникает понимание, почему альфа так решил: воздух пахнет иначе, лес шумит по-другому. Вечный биом говорит с Тэхеном. В пролетающем над головой ветре можно услышать шепот, в движении листвы тихие слова, а в журчании воды мелодии никому неизвестных древних песен. Сегодня Тэхен почетный гость и любимец, как бы лес к нему ни относился. Как бы строг, безразличен и суров он к людям ни был, всего один раз в жизни он позволяет человеку почувствовать себя безграничным, особенным, уникальным и единственным. Лес будет до рассвета купать Тэхена в ласке, петь ему любовные песни и внемлить каждому его движению. Лунным светом, будто покрывалом, накрыта главная поляна. Здесь уже собрались все жители деревни, включая вожака и жениха. Ждали только Тэхена. В серебристом свете ручей затихает, сливается со своим родителем — широким умиротворенным озером. Оно совсем не глубокое, тихое, по его изумрудной воде, отражающей ночное светило, не идет даже рябь. У берегов озеро покрыто плотным зеленым ковром из листьев кувшинок, а между ними корабликами выглядывают нежные цветки. Белые и розовые, они блестят в бледном свете и тянутся своими хрупкими лепестками ввысь.  В центре озера, погруженный по голень в воду, спиной к Тэхену стоит Чонгук. Альфа наверняка услышал о появлении человека, но так и не развернулся, продолжает ожидать начала церемонии. Его руки сложены в замок за спиной, сам он облачен в широкую белую рубаху и тонкие штаны песочного цвета. Талию мужчины обхватывает широкий плотный пояс, а темные волосы зачесаны на затылок. О боги, Тэхен аж выдыхает от восхищения. Неужели его альфа всегда был настолько красив?! К дорогому сердцу мужчине хочется помчаться сию же минуту, Тэхена от мужа отделяет лишь узкая водная тропа, окруженная кувшинками и тянущимися влажными травами, сплетшими ковер с водорослями. Всего пару шагов, и он станет совсем другим человеком. Через пару шагов и мгновений Тэхен будет принадлежать любимому.  У водного края Юнги с Чимином отпускают Тэхена, отходят вдвоем в сторону, чтобы наблюдать за процессом. Все озеро окружено волками. Дети, старики, пары, семьи и одиночки — пришел абсолютно каждый, чтобы поприветствовать новобрачных и разделить с ними их счастье. На другом берегу озера Тэхен видит Намджуна, по правый бок замечает улыбающегося во весь рот Хосока, активно пытающегося привлечь его внимание, а слева, невзначай укрывшись за косами плакучих ив, стоит Сокджин с младенцем на руках. Омега молча кивает Тэхену в знак приветствия.  Отовсюду доносятся голоса, гул, смех, даже мотивы песен — пока церемония не началась, волки себя не сдерживают в эмоциях, искренне радуются и веселятся тому, что жизнь продолжается и в их стае образовывается новая семья. Прыгающие от нетерпения дети раскидывают во все стороны листья, заранее собранные в плетенные березовые корзинки. Самые возбужденные из них тычут пальцами в Тэхена, охают и дергают родителей за рукав, чтобы и те обратили внимание на нарядную «невесту».  И в этом шуме, в этом приятном беспорядке с сотнями пар глаз, обращенных только на него, Тэхен не чувствует себя неловко. Омега понимает: сейчас он на своем месте. Сейчас он часть стаи. Пусть и не волк по своей природе, для всех остальных оборотней он стал братом и другом.  До новой жизни остается всего несколько шагов, и уже собираясь их сделать, Тэхен осознает, что кое-что в этой еще не решено.  Чонгу все это время смотрел на него пронзительным взглядом, ждал, пока на него обратят внимание. И получив мягкую улыбку, мальчик наконец решается, подбегает к Тэхену и хватает за руку, словно боится, что тот в любой момент от него убежит. — Тэхен! — ничуть не стесняясь удивленных шепотков, альфочка держится смело. — Тэхен, мне нужно тебе кое-что сказать! Это можно сделать только сейчас, потом мне такие вещи нельзя будет говорить! Тэхен, не беспокоясь о белоснежном платье, присаживается на корточки перед Чонгу, берет его вторую ладонь в свою. — Мы всегда можем поговорить с тобой о чем угодно, Чонгу. Мы ведь с тобой друзья.  — Как только ты станешь мужем Чонгука, мне как мужчине нельзя будет говорить такое! — щеки мальчишки становятся пунцовыми. — Но я хочу чтобы ты знал! Даже если ты разозлишься и возненавидишь меня, ты должен знать правду! Это я предложил папе место, в котором тебя прятали во время Испытания Права. Я знал, что там из взрослых никто никогда не бывал, поэтому думал, что Чонгуку не удастся тебя отыскать! Я понимаю, что это совсем не мужской поступок, ведь я… ведь я должен быть твоим другом, — Чонгу дышит часто и глубоко, — и Чонгука я глубоко уважаю, но… но… — Все хорошо. Все в порядке, Чонгу. Ты следовал правилам и хотел, чтобы все было честно, — голос Тэхена звучит ласково и успокаивающе. — И я ни в коем случае на тебя не злюсь. И не стал бы, даже если бы Испытание Права провалилось.  — Я ужасный человек, — кажется, волчонок едва сдерживает слезы. — Я ничего не мог поделать со своими мыслями. Я п-правда желаю тебе только счастья, но… раз Чонгук доказал свои права на тебя, это означает, что мне даже не дали шанса. Хотя один год ничего бы не изменил, я это понимаю!  — Чонгу, — Тэхен заглядывает в красное лицо альфочки, ища осознанности в его глазах, — я понимаю, о чем ты говоришь, Чонгу. Но так уж вышло, что я оказался для тебя староват… — Нет! Нет, не староват! Просто я родился слишком поздно!  — Как бы то ни было, — соглашается Тэхен, не желая спорить, — жизнь распорядилась так, что нам было суждено встретиться друзьями. Ты восхитительный человек, заботливый сын и уже сейчас отважный мужчина! Ты уже герой, Чонгу. Но ты еще слишком юн. Пожалуйста, не проси время бежать слишком быстро и наслаждайся тем, что у тебя есть сейчас, — Тэхен поворачивается на тихо болтающих неподалеку Юнги с Чимином. — У тебя есть чудесные родители, скоро родится братик, которому будет очень нужно твое внимание и ответственность. У тебя есть друзья, есть будущее и у тебя будут подвиги, будут еще большие силы и будет своя семья. Ты еще захочешь вернуться в это беззаботное детское время, так что не проси его закончиться как можно скорее.  — Мне из деревни больше никто не нравится, — бурчит мальчишка. — Никто из них и близко не похож на тебя. — В таком случае, может твоя пара еще просто не появилась на свет? — смеется Тэхен. — Давай, когда ты достигнешь моего возраста, мы поговорим об этом снова. Тогда ты честно мне расскажешь, как обстоят твои сердечные дела. — Это ждать больше десяти лет… — задумчиво бормочет Чонгу. — Ладно, — наконец вздыхает он. — Мужчина должен быть терпеливым. Я уже не маленький, так что все понимаю. Поздравляю тебя с венчанием, Тэхен! Надеюсь, Чонгук будет хорошо о тебе заботиться! Тэхен согласно кивает, на прощание обнимает волчонка и целомудренно целует в лоб, наблюдает, как тот возвращается к родителям и облегченно вздыхает. Более ничего не гложет душу. Взгляд возвращается к озеру, к пути, что ему предстоит пройти.   Холодная вода целует лодыжки, гусиной кожей пробирается аж до бедер. Платье Тэхена растекается длинным шлейфом по озерной глади, плывет вслед за его фигурой. Вода, на самом деле, ледяная, и каждый шаг деревенеющих ног в ней дается все сложнее, но Тэхен не останавливается, движется в центр, погружаясь в студеную воду все глубже. Глаза прикованы к спине Чонгука, что приближается так медленно и одновременно с этим быстро.  Здесь соединяются все стихии леса. Вода сливается с землей в пруду, а с центра на будущих супругов глядят небеса. Здесь каждая частичка вечного обращает взор на молодоженов. Вода внемлет шагам Тэхена, ветер целует его кожу, земля баюкает следы, а все вокруг носят на устах его имя. Сегодня Тэхен хочет быть самым красивым. Сегодня он хочет быть самым важным. Сегодня Тэхен хочет стать центром мироздания. Он это заслужил. Он заслужил, чтобы весь сегодняшний день от рассвета и до заката шел ради него одного. Ни для леса, ни для мира один день ничего не значит. За день не вырастает дерево, не появляется гора, не создается жизнь. Прибавь лесу этот день, отними его, ничего не изменится. За день может измениться только судьба кого-то маленького, чья жизнь коротка. За этот день меняется судьба Тэхена. И раз времени человеку отведено столько, что его можно сосчитать на дни, один такой станет для него сокровищем, а для леса незаметной потерей. Подойдя к Чонгуку вплотную, Тэхен с придыханием замирает. Любимым альфой хочется любоваться: наблюдать за вздымающимися при вдохе плечами, за ровной широкой спиной, по которой спускается ткань рубахи.   — Позволите мне уже наконец взглянуть на своего будущего супруга? — спрашивает через плечо Чонгук, давно заметив приближение человека. — А если я дозволения не дам? — игриво спрашивает Тэхен. — Тогда со смирением буду ждать дальше. Хочу, чтобы моя самка чувствовала себя идеальной в этот день.  — Наверное, идеальным я не стану никогда, — отшучивается омега, кладя в знак согласия руку на плечо, — и одежда или прически этого не исправят. Чонгук медленно поворачивается. Вода под его такими же голыми ногами разгоняется, плещется от шага альфы. И замирает вместе с его телом, стоит взглядам пересечься. Руки Чонгука так и застывают в воздухе, не дотягиваются до предплечий Тэхена, за которые он хотел приобнять человека. Мужчина раскрывает рот в немом удивлении, глаза расширяет да дара речи лишается насовсем, пристально разглядывая смутившегося Тэхена. — Куда уж краше быть… — выдыхает Чонгук в восхищении. — Я словно слеп до сегодняшнего дня был. Не видел и не понимал, насколько ты красив.  — Тебе правда нравится? Честно-честно? Это не потому, что я это я, а потому что вышло действительно красиво? — Человечек, твой наряд правда восхитителен. Твоя прическа чудесна, — Чонгука проводит кончиками пальцев по локонам. — И лицо… Боже, у меня сердце трепещет от осознания, что ты такой изумительный весь мой и только мой! Но это не из-за платья или сладких губ, — напоминает Чонгук. — Это потому, что сегодня твое платье на тебе, — делает он акцент, — смотрится по-особенному хорошо. Ох, мое сердце… Я, кажется, схожу с ума, — неловко посмеивается альфа. Чонгук берет руку Тэхена, прикладывает к своей груди, давая омеге возможность слышать бешеный стук его сердца. У Тэхена грудь ходит ходуном точно так же, а по всему телу бегут вереницы мурашек. — Ты мой, человечек. Ты это понимаешь? Прямо сейчас ты станешь моим перед стаей и лесом. Все будут знать, что мы не просто возлюбленные. Мы вот-вот станем супругами. — Я понимаю. Да, да, я понимаю. Это будет не так, как прежде. Мы теперь будем связаны навсегда, — Тэхен тянется обнять мужчину, с удовольствием позволяет себе оказаться в кольце его рук. — Не то чтобы я боялся твоего ухода или измены, но… — Но сегодня все ощущается иначе, — заканчивает за него Чонгук. — Да. Сегодня. И завтра. И каждый следующий день будет для нас уже другим. Ты слышишь… Слышишь, как поет нам лес? Слышишь, как вокруг нас собирается вода?  — Теперь все берега этого ручья будут знать о том, что мы с тобой повенчались. Вода запоминает сегодняшний день, — Чонгук прикладывает запястье омеги к губам, — она запоминает очертания наших тел и душ, чтобы потом рассказать всему свету. — А лес? Лес ведь тоже расскажет? Новость разнесется по каждому листочку и травинке. — И завтра даже горные птицы будут знать, что человечек наконец обрел счастье. У Тэхена мутнеет взгляд от подступающих слез. В груди копится ком приятных переживаний, планов, целей и напряжения, которые они все несут. Вот-вот разрыдается в свой самый счастливый день.  Вокруг звучит музыка. Духовые инструменты вперемешку с бубнами сливаются с голосами. Волки поют им свои древние песни. Кажется, им уже начали читать ритуальные тексты, посвящая в таинство брака, но вслушаться в слова у Тэхена не получается — все его внимание концентрируется на счастливом лице Чонгука перед собой.  — Человечек, скажи мне, ты чувствуешь это? — Чонгук кладет теплые ладони на лицо, стараясь не смазать макияж. — Ты чувствуешь, что происходит вокруг? Ты слышишь, как молитва наших близких взывает к лесу? Ты чувствуешь, как пробуждается под нашими ногами или как колышутся в беспокойстве растения вокруг наших пальцев? Ты чувствуешь этот ветер, что танцует в кронах сосен над головами? А блеск луны? Они все ждут.  — Чего ждут? — Момента, когда наши души сплетутся воедино. Мы вот-вот станем родственны друг другу. А когда нас с тобой похоронят на аллее мертвых, наши души сумеют найти друг друга на небесах и отправиться в следующую жизнь рука об руку.   На этом моменте слезы все же прорываются наружу. У Тэхена дрожат руки и губы. Неужели это возможно? Неужели они могут остаться вместе даже за пределами этой жизни? Гул бубнов становится более мерным, тихим, словно звучащим на подкорке. По воде плывут круги, тревожат кувшинки и темный песок у берега.  — Это правда возможно? Мы можем… можем… можем и дальше быть вместе? Даже когда умрем? Ведь мы когда-то умрем, да? Просто… в последнее время я думаю о том, что все равно потеряю тебя, когда умру. — Лес поможет нашей связи. Он уже ее создает. Здесь, где переплетается земля, вода и небо, мы просим все три стихии соединить все наши начала. Пусть земля сплетет наши тела, вода соединит нашу кровь, а небо свяжет воздух, которым мы дышим. Души почувствовать нельзя. Но заметить связь, которую они образуют, можно. Как ребенок чувствует своего родителя, так и супруги ощущают потом близость куда более глубокую, чем физическую и эмоциональную. Наши души, наши судьбы — лес плетет из них узор, в котором две эти нити больше никогда не смогут быть порознь. Вот что делает нас супругами. Вот что происходит на венчании. Тэхен глубоко и судорожно вздыхает, опирается грудью на Чонгука, закрывает глаза, позволяя оставшимся чувствам обратиться к тому, что происходит вокруг. Музыка, песни, течение воды, шум листьев, запах цветов и ила, свет луны и неба — вокруг действительно все сплетается в единую мелодию. Закрыв глаза, спрятавшись в груди Чонгука, Тэхен одновременно остается здесь, в центре собственного венчания, и вместе с этим сливается с лесом и его частями. Небо есть его дыхание, земля есть его ноги, а вода его кровь. В Тэхене, несмотря на то, что он не является сыном леса, течет его каждая составляющая. И ко всем этим звукам, ко всем чувствам, что в нем зарождаются, а затем сливаются с первородным лесом, прибавляется стук сердца. Это стучит сердце, теплится жизнь Чонгука. — Наши волки внутри не умеют говорить. Но после венчания и образования связи они начинают чувствовать друг друга. Это дополняет любовь. Метка объединяет их феромоны, меняет тела и становится путем, по которым души находят друг друга. И после альфа, будучи в любой своей форме, постоянно ощущает свою самку на любом расстоянии. Он может заранее понять, что та находится в опасности, может разделить с ней радость или горе. И так же омега чувствует альфу. — Но у меня нет волка… ты же знаешь. И метки у меня тоже не будет. — У тебя она будет, просто другая. Чонгук достает нечто из кармана, пальцами поднимает в воздухе, задерживая прямо над головой Тэхена. — Это будет твоей меткой и талисманом. Она раз и навсегда покажет всем, что ты не просто принадлежишь волку. Ты принадлежишь Чонгуку. Об этом будет знать наша стая, мой волк и наши будущие дети. Ожерелье. Чонгук определенно сделал его сам. На тонком шнурке висят перья, в них завязаны маленькие деревянные украшения, а по центру свисает длинный острый коготь.  — Ты этого не ощущаешь, но оно пропитано моим феромоном. Перья надолго сохранят его запах. Нося его на шее, ты будешь пахнуть так же, как и омега с меткой. Ты всегда будешь пахнуть мной, — объясняет Чонгук. — Я бы хотел оставить клык, но посчитал, что ты не оценишь такой подарок.  — Это что, твой коготь?! — тихо вскрикивает омега. — Как?! Как твои руки сейчас?! Чонгук, тебе было ведь больно! — Это мой подарок на венчание. Это мой вклад в безопасность и спокойствие моей пары. Это твоя метка, Тэхен. Такая будет только у тебя.   Ким склоняет голову, позволяет закрепить ожерелье на своей шее, а после с неподдельным восхищением осматривает подарок. Только у него. Подарок только для Тэхена. Подарок, который делался ради него и для него. И на душе разливается такое тепло, что описать словами невозможно. Больше не холодит вода, не пускает мурашки ветер — шею и сердце печет любовью от проявленной заботы. И Тэхен снова не может не плакать. — Чонгук, — всхлипывает он, разглядывая поплывшее от ручьев слез лицо альфы, — послушай, Чонгук. Я очень тебя люблю. Ты мой первый и единственный. Я хочу сказать, что мне все это не важно. Нет, это мне очень важно, — указывает, хлюпая, на ожерелье, — но мне не важно, если какой-то ритуал не состоится. Я верю в нашу с тобой связь и мне кажется, что я ее чувствую… Чувствую еще с зимы, когда боялся, что не успею тебя спасти. Но даже если ее нет, даже если наша с тобой любовь неправильная, и она нарушает законы леса, я просто хочу сказать, что сердцу не прикажешь. Я простой человек. У меня короткая, непримечательная жизнь, которая не принесет пользы лесу или нашему поселению. Но это моя жизнь, даже такая, скупая и несправедливая, она у меня только одна. И все, чего я хочу — это быть рядом со своим любимым. Я не хочу богатств, не хочу даров высших сил и благосклонности, я просто хочу быть рядом со своим супругом. Слышите?! Вы слышите?! Лес, ты слышишь?! Я хочу строить счастье с Чонгуком. Я хочу быть с ним и в радости, и в горе, хочу с ним голодать и быть сытым. Мне большего не надо!  И скоро, всего через несколько десятилетий, я умру, так позволь мне прожить их так, как этого хочется мне! Раньше я жил и искал смысл в своей жизни. Я убеждал себя, что мое предназначение, как слабого, принести пользу более сильному. Я готовил себя к тому, чтобы стать пищей для зверя, даром для земли, но сейчас я не хочу так думать! Даже если следующие жизни существуют и я проведу их вместе с Чонгуком, я не хочу расставаться с этой жизнью так просто! Больше не хочу! Я сам нашел себе смысл. Теперь я уверен, я был рожден, чтобы встретить Чонгука! И я заслужил его! Я заслужил Чонгука и спокойную жизнь рядом с ним! Ты ведь тоже знаешь, что я заслужил! От переизбытка чувств Тэхен не выдерживает, в голос рыдает, крепче прижимаясь к груди Чонгука. Альфа баюкает свою невесту, водит пальцами по его спине, рисуя непонятные узоры. — Конечно, ты заслужил, человечек, — шепотом говорит Чонгук. — Ты мое исцеление души, ты мой дар и награда. Нам обоим было суждено пройти через все это, чтобы встретиться. И мы прошли. Мы шли сначала порознь, а после вместе, чтобы стоять здесь и сейчас. Сегодня на празднике. Я уверен, что завтра, которое для нас наступит, есть наша награда. Лес чествует нас за отвагу и признает нашу связь, — оборотень аккуратно приподнимает заплаканное лицо, — раз мы не нуждаемся в связи и не ищем ее, разве это не означает, что она есть у нас изначально? Так и должно быть. Она должна появиться сама собой, легко и незаметно. И она появилась. Благодаря ей я смог отыскать тебя и пройти Испытание Права. Чонгук ловко поднимает Тэхена себе на руки, обхватывает омегу за бедра, а плечи свои позволяет использовать как опору для рук. — Что ты… — Боюсь, как бы мой супруг вконец не остыл в этой воде. А еще, — загадочно улыбается Чонгук, — так мне будет удобнее тебя целовать.  — Ты будешь меня целовать?! Что, на глазах у всех?! — На глазах у всех, — кивает Чонгук. — Ведь сейчас я поцелую не просто человечка. Я поцелую своего супруга, родного человека. Время пришло, Тэхен. — Время стать семьей? Чонгук кивает. И пока сердце сходит с ума, разрываясь от впечатлений, пока руки трясутся, а по лицу еще катятся слезы радости, нежные губы накрывают целомудренным поцелуем. Уста влюбленных сливаются в теплом жесте надолго.  А отстраняются после уже губы супругов. Это видел сам лес. — И все же наша свадьба была лучше, — фыркает Чимин, наблюдая за всем этим издалека. — Неужто волчок завидует? — с добротой в голосе спрашивает Юнги, обнимая омегу за талию. — Д-да было бы чему завидовать! Как выдумаешь ересь всякую! — Мне интересно, а если бы Чонгук не справился с Испытанием Права, ты бы и правда позволил сегодняшнему венчанию провалиться? Заставил бы их ждать целый год? — Я что, по-твоему, похож на бесчувственное чудовище?! Конечно, я не дал бы этому произойти. Я решил, что за половину часа до конца Испытания подам Чонгуку знак какой, чтобы тот точно не провалился. Но тогда я бы до конца жизни припоминал ему, что был прав и связи у них никакой нет. — И все же она есть, определенно есть, — задумчиво бормочет Юнги. — Вопреки законам природы, человек и волк связали свои жизни. Интересно, когда они сумели поменять свои судьбы? В их самую первую встречу? Или эти перемены были запланированы самим лесом? — Ясно одно, — хмыкает Чимин, — нашу деревню ждут веселые времена. Тут со свадьбой их сколько мотались, а что будет когда пойдут дети… Боюсь представить, что меня ждет в следующий летний сезон. — Почему следующий? — А когда? — закатывает глаза лекарь. — Течка у Тэхена так и не пришла. Мне дали отсрочку в год.  — Но ты всю весну был уверен, что его тело восстановится к лету. Ни за что не поверю, что ты мог ошибиться. — Ну, все же Тэхен человек. Много я понимаю в их телах, — пожимает плечами Пак. — Или, может, дело в гоне Чонгука, который они провели весной? Два месяца с него минуло, а намеков на течку совсем нет. Как при беременности. Чимин ошеломленно смотрит на смеющихся, нежащихся в центре озера молодоженов.  — Возьми свои слова обратно! — опомнившись, протестует лекарь. — Возьми их! Все твои беременные предсказания всегда сбываются! Я не хочу, чтобы наши волчата были ровесниками! — воет Чимин. — А что, если у него родится альфа?! А вдруг крошечка влюбится в него! Да меня же удар хватит! Боги, умоляю, пусть только будет омега! Юнги, что ты чувствуешь?! — трясет мужа за плечо Чимин. — Кто будет у Тэхена и Чонгука?! — Время покажет, — загадочно пожимает плечами альфа. Время действительно покажет. И расскажет. О трудностях и радостях, о будущем и настоящем, о семье и их любви. У человечка и оборотня еще все впереди. А все, что было у них до этого, было только началом их жизни.  Они примерили на себя уже множество ролей: героев, неудачников, спасителей и спасенных. И впереди их ждет еще несметное количество: семьянинов, родителей и просто по уши друг в друга влюбленных.  В конце концов, они оба давно решили, что останутся в своем морозном лесу навеки. Их история должна твориться здесь, незаметно, под покровом вечного, замерзшего леса. А как сотворится — лес расскажет и перескажет. Морозный лес навеки оставит в своей истории тот промежуток, в котором горел огонь их неустанной любви.    Небольшое примечание по окончанию работы: спасибо огромное всем, кто ее читал в процессе и поддерживал меня на этом сложном пути. Спасибо, что прошли со мной путь от создания маленькой истории до полноценного мира. Мне очень грустно расставаться с человечком и его волком. Кажется, что еще слишком рано, что еще столько всего предстоит рассказать, и мы только начали… Но время летит незаметно, и мы уже перевалили за 400 страниц истории. Это моя вторая крупная история. В процессе работы над ней я многому научилась, обрела новые ценности и изменилась сама.  Морозный лес в моем понимании это история несправедливости. Я не могу сказать, что здесь есть чисто белые персонажи или чисто черные. Есть те, кому не повезло по жизни, есть те, кому не хватило смелости или тот, кто был психологически болен (именно этим я могу объяснить поведение Дана). И я считаю, что в морозном лесу нет ни одного персонажа, совершившего исключительно правильные поступки.  Морозный лес также про несправедливость с рождения. Не всем персонажам был дан шанс. Не все персонажи имели даже простые и базовые вещи с рождения. Но именно поэтому эта история о жизни, настоящей, несправедливой, местами очень обидной, как чаще всего и бывает. Так какой же вывод можно сделать по окончанию этой истории? Что я бы хотела донести? Как бы банально это ни звучало, счастье и успех складываются из мелочей. Нам всегда будет чего-то не хватать, мы всегда будем думать о том, что у кого-то есть нечто большее в материальном плане или физическом. И наша жизнь всегда будет оставаться вечной борьбой, вечным достижением и стремлением к лучшему. Возможно, это лучшее, каким оно видится в вашей голове, никогда и не наступит. Но мелочи, которые есть у нас всех, не должны из-за этого оставаться незаметными. Тэхен нашел свою мелочь, которая оказалась важнее остальных мечтаний. Он получил спутника жизни и его поддержку. Им с Чонгуком предстоит еще многое пройти, они многого будут достигать вместе, и это будет тяжело, и долго. Им нужно будет построить новый, большой дом для их семьи. Им нужно будет воспитывать чудесного малыша и продолжать вместе с остальными членами стаи строить деревню и лучшее будущее, сопротивляться морозам, засухам и иным уловкам природы.  У Тэхена изначально не было ничего, и получив, казалось бы, простую вещь –  поддержку и близких, он стал намного счастливее. Он нашел в своей жизни смысл. А ведь то, что он получил спустя такое долгое время, чаще всего есть у каждого из нас. Мы привыкли относиться к этому как к данному. Оглянитесь вокруг, посмотрите, что вас окружает семья, друзья, ваши любимые. Пожалуйста, учитесь радоваться тому, что происходит вокруг. Проблемы, к сожалению, будут всегда. И их всегда придется решать. Но и радости в жизни тоже будут всегда. Так, может, вместо того чтобы ждать, когда наконец станешь миллионером, переедешь, похудеешь, создашь жизнь из картинки в голове, может, стоит радоваться от своего пути и процесса? Это трудно, я знаю. Мне тоже трудно. Так давайте стараться вместе радоваться и любить жизнь. Впереди нас ждет еще как минимум один бонус о гоне Чонгука. Я знаю, что вы любите такое, и я тоже люблю. Впоследствии я задумаюсь о том, что стоит рассказать в 1-2 главы и историю повзрослевшего Чонгу и сына Тэхена. Интересно ведь узнать, кто у них все-таки родится, и найдет ли Чонгу похожего на Тэхена возлюбленного (мы все помним пословицу про яблочко и яблоню, да? Понимаете мой намек, да??? А вот будет сын Тэхена человеком или оборотнем, это предстоит узнать в бонусной истории)