Игра в имитацию

— Мисс, я ещё раз повторяю: Вы не можете пройти в реанимацию, — сидящая за стойкой медсестра с уставшим помятым лицом упрямо качает головой. И хотя она взирает на запыхавшуюся Аддамс с искренним сочувствием, но всё равно остаётся непреклонной даже после попытки дать солидную взятку. — Мне очень жаль, но посещения только для близких родственников. Можете подождать в коридоре. Когда доктор Портман освободится, он к Вам подойдёт. — Мне не нужен ваш чёртов доктор, — Уэнсдэй прожигает девушку в белом халате суровым немигающим взглядом и уже в который раз повторяет одну и ту же фразу словно заученную наизусть мантру. — Мне нужно попасть в палату. Немедленно. — Мисс, пожалуйста, присядьте, — та вымученно вздыхает, с досадой покосившись на накопившуюся сзади очередь. — Вы задерживаете других посетителей. Если Вы не отойдёте от стойки, я буду вынуждена вызвать охрану, чтобы они сопроводили Вас на выход. Словно в подтверждение своих слов медсестра опускает руку под стол, нащупывая тревожную кнопку. Уэнсдэй в сердцах ударяет кулаком о белую поверхность стойки, заставив девушку нервно дёрнуться — но всё же отступает на пару шагов, пропуская вперёд женщину средних лет с маленьким ребёнком. Нечего и думать, чтобы пробраться в палату к лжепрофессору законным путём. Придётся снова прибегнуть к излюбленному методу взлома с проникновением. Аддамс внимательно озирается по сторонам в поисках отделения реанимации, безуспешно пытаясь унять бешено стучащее сердце. Противный липкий страх сковывает все внутренности толстой коркой льда, и только природное самообладание позволяет ей сохранять непроницаемое выражение лица и рациональную трезвость рассудка. Но глупое сердце отказываться подчиняться воле разума — бьётся и трепещет в клетке из рёбер будто угодившая в паутину муха. Титаническим усилием воли Уэнсдэй напоминает себе, что излишнее волнение никак не поможет делу. Из короткого телефонного разговора с бывшей соседкой она узнала, что авария случилась сегодня утром по пути в университет — на оживлённом перекрёстке Мейн-стрит и Мемориал Драйв машина Торпа на полном ходу влетела в дорожное ограждение, и лишь по счастливой случайности не зацепила другие автомобили. После беглого осмотра покорёженной груды металла полиция установила, что причиной стал повреждённый тормозной шланг. Сам профессор был не пристёгнут, получил черепно-мозговую травму третьей степени тяжести и в данный момент находился в медикаментозной коме после проведения трепанации. Разумеется, Аддамс ни на секунду не поверила, что авария была случайной — с чего бы вдруг на относительно новом Шевроле сам по себе лопнул тормозной шланг? Очевидно, за прошедший месяц Торп подобрался к маньяку слишком близко, и тот решил сыграть на опережение, нанести ответный удар, пока его окончательно не прижали. Она отходит в дальний угол приёмного отделения и усаживается на приставленную к стене скамейку — но цепкий взгляд угольных глаз ни на секунду не прекращает сканировать окружающее пространство. Массачусетская клиника общего профиля представляет собой поистине огромное здание из нескольких этажей, и отыскать здесь отделение реанимации будет крайне непросто. Но Уэнсдэй категорически не привыкла сдаваться. В сущности, она даже не особо представляет, что будет делать, когда наконец проберётся в нужную палату — но сидеть сложа руки слишком невыносимо. Пожалуй, стоит запастись терпением и дождаться позднего вечера, когда в больнице не останется лишних людей, за исключением дежурных врачей и охраны. Покопавшись в картах на телефоне, она находит расположенный совсем неподалёку Старбакс, работающий до восьми — вполне подходящий вариант, чтобы скоротать время и не привлекать к себе излишнего внимания медицинского персонала, бестолково сидя в приёмном отделении. В кофейне практически нет других посетителей. Аддамс занимает угловой столик у панорамного окна и заказывает привычную убойную дозу эспрессо. Желудок сводит неприятным чувством голода, которое напоминает, что во рту не было ни крошки после вчерашнего хот-дога, но она не уверена, что сможет проглотить хотя бы кусочек еды в нынешнем эмоциональном раздрае. Первые часы она пребывала в неком подобии состояния аффекта — и лишь сейчас Уэнсдэй накрывает неутешительным осознанием, что профессор действительно может не выйти из комы. Мысль странная. Кажущаяся нереальной. Ей невероятно трудно представить Торпа на больничной койке в виде бессознательного беспомощного овоща, подключённого к аппарату искусственной вентиляции лёгких. С тугой повязкой на голове, с датчиком сатурации на указательном пальце... Ледяная волна липкого страха прокатывается по позвоночнику, сковывает сердце, парализует разум. Оh merda, он ведь не может умереть таким банальным способом, абсолютно никак не может. Руки начинают предательски дрожать — и Аддамс машинально вцепляется пальцами в обжигающе горячую чашку, чтобы унять волнение. Но помогает слабо. Приходится сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, мысленно сосчитать до десяти, а потом в обратном порядке — лишь бы только окончательно не свалиться в бездну бесполезной паники. Нехитрая психологическая уловка срабатывает относительно неплохо. Становится чуть легче. По крайней мере, в голове оживает хладнокровный голос рационального мышления, который упорно твердит, что излишняя эмоциональность нисколько не поможет делу. Нужно сконцентрироваться и разработать новый план действий — раз уж лжепрофессор вышел из игры, настало её время сделать свой ход. Больше некому. Пожалуй, завтра стоит вернуться в дом его матери, чтобы забрать оттуда папку со всей имеющейся информацией, а потом… — Уэнсди, слава Богу! — запыхавшаяся Энид буквально падает за её столик и мгновенно принимается сбивчиво тараторить со всей присущей ей экспрессивностью. — Наконец-то я тебя нашла! Обежала все кофейни в округе! — Что ты тут делаешь? — Уэнсдэй прохладно взирает на невесть откуда взявшуюся бывшую соседку, вопросительно изогнув бровь. — Как что? — блондинка с искренним недоумением округляет ярко подведённые глаза. — Я не могла оставить тебя наедине с таким дерьмом! Мы ведь… друзья. — О да. Друзья. Настолько близкие, что ты благополучно смоталась к скудоумным девицам из Сигмы, — хлёстко припечатывает Аддамс, смерив Синклер надменным немигающим взглядом и машинально отпивая большой глоток ароматного кофе, чтобы скрыть тотальное внутреннее смятение. Какая-то самая безвольная часть её сознания даже рада тому, что Энид первой сделала шаг к примирению — но другая настойчиво твердит, что соседка пошла по пути наименьшего сопротивления и попросту бросила её в ту поистине исключительную минуту, когда Уэнсдэй и впрямь не отказалась бы от чужого участия. И куда только подевались громкие обещания о вечной нерушимой дружбе? — Я ведь объяснила, почему так поступаю. А ты взяла и нагрубила в ответ, — импульсивно возражает блондинка, обиженно надув губы. — И даже сейчас, когда я прогуливаю занятия, чтобы поддержать лучшую подругу, ты ведёшь себя как… как… в общем, ужасно! — Уж не обессудь, что я не рассыпаюсь в благодарностях за твой героический поступок, — хмуро огрызается Аддамс, хотя в глубине души ей совсем не хочется продолжать ссору. Она на мгновение прикрывает глаза, понимая, что может наговорить лишнего и пожалеть о необдуманных словах. — Прости. — И ты меня прости, — Энид тянется к ней через весь стол и крепко сжимает ледяные бледные пальцы своими. Выдерживает продолжительную паузу и немного смущённо добавляет. — Только скажи мне одну вещь… Честно. Ты же не всерьёз жалеешь о нашей клятве? Потому что если да, то я… — Я не жалею о клятве, Ниди, — она сдаётся позорно быстро. Безвольная часть сознания неизбежно побеждает. А ещё ей совсем не хочется дожидаться вечера, сидя в полном одиночестве в углу полупустого Старбакса. Синклер расплывается в улыбке. К счастью, она всегда была отходчивой и никогда не держала долгих обид — а потому уже спустя пару минут блондинка принимается трещать без умолку на отвлечённые темы, тщательно избегая самой главной. Её нескончаемая болтовня впервые в жизни оказывается полезной. Тяжёлые гнетущие мысли отступают на задний план — и хотя полностью абстрагироваться от переживаний за лежащего в коме профессора у Уэнсдэй не выходит, она немного успокаивается. В конце концов, современная медицина достигла достаточно высокого уровня, а Массачусетская клиника по праву считается одной из лучших больниц в округе — недаром там работают многие выпускники Гарварда. Торп непременно выкарабкается. Иначе попросту не может быть. Верно? — …зато мы поговорили с Аяксом, и он объяснил, почему поначалу пытался меня избегать! — восторженно восклицает Синклер, эмоционально всплеснув руками. — Он знал, что твой Торп ведёт расследование и опасался случайно мне в чём-нибудь проболтаться. Фамилия фальшивого профессора заставляет Аддамс напрячься — и отступившая было нервозность накатывает с новой силой. Она с преувеличенной силой стискивает изящную ручку миниатюрной кофейной чашки и машинально моргает, чувствуя, как быстро нарастает сердечный ритм. Энид испуганно ойкает, сообразив, что ляпнула лишнего. — Прости, Уэнсди… Господи, вечно у меня язык как помело, — она с досадой хлопает себя по лбу и тут же предпринимает попытку склонить диалог в обнадеживающее русло. — Возможно, всё не так плохо, как кажется. Ох, ну что я такое говорю? Конечно, просто ужасно, что с ним случилось… такое. Я просто хочу сказать… — Сменим тему, — Уэнсдэй отводит взгляд, ткнув пальцем заблокированный экран лежащего на столе телефона. Часы показывают только половину пятого, а она уже вся извелась в напряжённом ожидании. Oh merda, какой ужасающий кошмар. — Нет! Ты так сильно переживаешь, а я не могу на это смотреть и ничего не делать! — невыносимо эмоциональная блондинка решительно подскакивает на ноги. — Живо вставай и пошли в больницу. Я помогу тебе пробраться к нему в палату, понятно?! — Энид, — Аддамс скептически хмурится. — Уэнсдэй, — но подруга непреклонна. — Я сама. Нужно только дождаться темноты, — она сопротивляется скорее по инерции, упрямо не желая принимать помощь. — Ни в коем случае. Что я за подруга такая, если позволю тебе разбираться с этим дерьмом в одиночку? — Синклер протестующе мотает головой, а на кукольном личике вспыхивает несвойственная ей непоколебимая решимость. Что ж. Попытка не пытка. И хотя Уэнсдэй слабо верит в успех наполеоновских планов подруги, томительное ожидание слишком невыносимо — она молча кивает в знак согласия и поднимается на ноги. В приёмном отделении стало ещё более многолюдно. Лёгкая на коммуникации Синклер умело строит жалобное лицо и протискивается сквозь внушительную очередь к стойке медсестры — Аддамс стоит в отдалении, но до чуткого слуха долетают некоторые обрывки разговора. Кажется, соседка пытается выяснить нужный этаж и номер палаты. Информация полезная, но что толку пытаться незаметно пробраться в отделение реанимации, когда повсюду снуёт бдительный медперсонал? Поблагодарив медсестру, Энид отходит от стойки и едва не вприпрыжку подскакивает к Уэнсдэй. — Третий этаж, палата 27, — сообщает она, явно чертовски довольная собой. Аддамс машинально возводит глаза к потолку, намереваясь резонно возразить, что в любом случае придётся дожидаться окончания рабочего дня, но Синклер вскидывает руку в предостерегающем жесте и понижает голос до вкрадчивого шепота. — Я всех отвлеку, и у тебя будет пара минут, так что не тормози. Уэнсдэй не успевает ответить. Энид театрально прижимает пальцы к вискам, издаёт преувеличенно громкий вздох, а мгновением позже оседает прямо на белый кафельный пол, имитируя обморок — причём настолько убедительно, будто делает это далеко не впервые. Толпа вокруг удивлённо оборачивается на актёрскую импровизацию, начинает встревоженно перешёптываться... И сомнительный план срабатывает безукоризненно. — Тут человеку плохо! — громко вскрикивает какой-то парень и подскакивает к лежащей блондинке, весьма убедительно изображающей состояние тотального анабиоза. Бережно приподнимает её светловолосую голову и озирается по сторонам. — Позовите врача! Воспользовавшись всеобщей суетой, Аддамс стремглав бросается в сторону лестницы, не желая тратить драгоценное время на ожидание лифта. К счастью, на неё никто не обращает внимания — мимо бегом проносится женщина в белом халате, не удостоив её даже взглядом. Уэнсдэй буквально влетает на третий этаж, даже не замечая, что в правом боку начинает болезненно покалывать от быстрого темпа марш-броска вверх по лестнице. Здесь намного тише и совсем нет людей. Похоже, изменчивая Фортуна сегодня на её стороне. По левую руку от лестничной площадки над широкими двустворчатыми дверями с непрозрачным стеклом призывно маячит надпись «Отделение реанимации и интенсивной терапии» — и Аддамс снова устремляется в нужном направлении, уже не заботясь о необходимости вести себя незаметно. Вполне вероятно, охрана больницы уже обнаружила несанкционированное проникновение через камеры видеонаблюдения, а потому нужно действовать максимально быстро. Она даже не совсем понимает, что будет делать, когда увидит погруженного в медикаментозную кому профессора — но оставить это просто так не может. Безликие двери палат сливаются воедино. В висках гулко стучит тахикардичный пульс, дыхание перехватывает от бега, но Уэнсдэй не сбавляет шаг. Седьмая палата, одиннадцатая, двадцать третья… Двадцать седьмая. Вот и оно. Но добравшись до заветной цели, она замирает на месте как вкопанная, не решаясь толкнуть дверь от себя. Сознанием снова овладевает безотчётный страх за жизнь практически незнакомого человека, внезапно ставшего таким значимым. Oh merda, похоже, ядовитый росток непрошеных чувств — вовсе никакая не иллюзия. Досадуя на непривычную собственную нерешительность, Аддамс делает глубокий вдох словно перед прыжком в бездонную пропасть — и одним резким движением распахивает злополучную дверь, за которой… только пустая больничная койка и выключенные мониторы. Лихорадочно бьющееся сердце пропускает удар, резко ухает вниз с километровой высоты, а в голове проносится стремительный вихрь самых жутких, самых леденящих душу мыслей — она не успела, Торп умер, и в следующий раз она увидит его только в гробу со сложенными на груди руками. А потом больше не увидит никогда. В горле возникает мерзкий колючий комок, очертания пустой палаты начинают вращаться перед глазами. Уэнсдэй приходится вцепиться в дверную ручку, чтобы сохранить равновесие, но это почти не помогает. Oh merda, нет. Такого просто не может быть. Он не мог умереть… так. Да и вообще никак. Это же просто несусветный, абсолютно невозможный бред. Аддамс машинально моргает несколько раз подряд, словно это поможет развидеть ужасающую картину аккуратно заправленной койки. Но жестокая реальность не меняется — с каждой секундой становится только хуже. Больнее. Многократно. Так больно, что она даже не может сдвинуться с места, замерев на пороге как неподвижная каменная статуя и впившись невидящим расфокусированным взглядом в чёрный экран ближайшего монитора. Едва уловимый звук движения сбоку доносится до её слуха словно сквозь плотный слой ваты — наверняка, это охрана, которая сейчас вышнырнет её на улицу за проникновение на запрещённую территорию. Титаническим усилием воли Уэнсдэй соскребает воедино жалкие остатки самообладания и очень медленно поворачивает голову к источнику звука. И ей тут же начинает казаться, что она окончательно лишилась рассудка. Просто напрочь свихнулась на почве нервного потрясения. Иного объяснения нет. Живой и практически невредимый профессор Торп сидит в дальнем углу палаты на приставленном к стене диванчике и молча взирает на неё с искренним удивлением. Чуть повыше левой брови красуется маленький белый пластырь, но в остальном на нём нет никаких следов от жуткой аварии. Не в силах произнести ни слова и будучи совсем не уверенной в реальности происходящего, Аддамс скользит по нему неверящим взглядом. На смертельно больного пациента он явно не похож — хотя бы потому, что облачён не в бесформенную больничную рубашку, а в обычную домашнюю футболку и клетчатые пижамные штаны. Oh merda, у неё точно начались галлюцинации. — Что ты тут делаешь? — абсолютно спокойным тоном спрашивает Торп после нескольких секунд звенящей тишины. Его голос звучит как обычно — слегка снисходительно и чуточку иронично, отчего Уэнсдэй окончательно теряется, не понимая, каким образом её мозг сумел сгенерировать настолько правдоподобную галлюцинацию. Так. Стоп. Или это никакая не галлюцинация? Она невольно трясёт головой, силясь сбросить до странности реальное наваждение — но ничего не меняется. — Ты… — ей приходится прокашляться, чтобы продолжить говорить. — Ты не в коме. Это звучит абсолютно по-идиотски. Как чёртов тотальный сюр. Но Аддамс просто обязана удостовериться, что собственные глаза её не обманывают. — Ты очень наблюдательна, — он кривовато усмехается уголками губ, но очень быстро становится предельно серьёзным. — А теперь живо закрой дверь и объясни, какого чёрта ты снова решила испортить мне весь план. — План? — эхом переспрашивает Уэнсдэй, безуспешно пытаясь разобрать по полочкам непонятные события последних минут. Выходит скверно — рациональное мышление парализовано крайней степенью шока вперемешку с волнением, и её скудный эмоциональный диапазон никак не может справиться с таким торнадо из самых разных чувств. Шестерёнки в голове вращаются предательски медленно, практически со скрипом, но одну мысль из хаотичного потока сознания вычленить всё же удаётся. — Никакой аварии не было? — неуверенно бормочет Аддамс совсем севшим голосом. — Была, — Торп поднимается на ноги, оставив на диване чёрный пистолет, который она изначально даже не заметила. В несколько широких шагов он сокращает расстояние между ними и буквально силком затаскивает её в палату, плотно прикрыв дверь. — Маньяк догадался, кто именно за ним следит, и попытался меня убрать. Но я предвидел такой расклад. Ремни безопасности творят чудеса. Она ничего не отвечает. Просто-напросто продолжает стоять посреди безликой больничный палаты словно безмолвный памятник самой себе, не в силах выдавить ни звука. Но профессору диалог вовсе не требуется — он возвращается к диванчику и вальяжно усаживается на подлокотник, скрестив руки на груди. И продолжает говорить. — Но маньяк должен был думать, что его план удался. Поэтому я велел Аяксу пустить по университету слух, что авария была серьёзной, и я лежу в больнице при смерти, — подробно и обстоятельно вещает Ксавье, будто они снова находятся на семинаре и обсуждают историю искусства древнего Египта. — Тогда он бы ослабил бдительность, явился меня добить, и мы бы его взяли. Но ты как всегда решила вмешаться и спутать все карты. Oh merda. Что?! Серьёзно?! У него действительно хватило наглости её обвинить? Да это же уму непостижимо! Уэнсдэй чувствует, как глаза против воли шокировано округляются — пока она мучилась от пугающей неизвестности, строила хитроумные планы, как пробраться в палату, лишь бы только его увидеть, этот проклятый мерзавец прохлаждался на удобном диване и ни о чём не беспокоился. Разом накатывает ярость. Слепая бесконтрольная злость опускается на мозг красной пеленой, застилает разум, в щепки разносит пошатнувшееся самообладание — и сиюминутно возвращает ей способность складывать мысли в слова. — Поехавший ублюдок. Вот ты кто, — выплёвывает она, вперившись в лицо Торпа ненавидящим взглядом лихорадочно сверкающих глаз. Адреналин бурлит в крови, срывая чеку всякого здравомыслия, и Аддамс несёт со страшной силой. Она уже совершенно не способна умолкнуть и гордо покинуть палату. Только не после всего этого дерьма. — Ты мог бы меня предупредить. Но в твой сраный эгоистичный мозг такой вариант даже не пришёл, верно? — Предупредить? — Ксавье иронично усмехается, стараясь выглядеть спокойным. Но её не обмануть — даже с расстояния в несколько шагов Уэнсдэй отчётливо видит, как он сжимает челюсти с такой силой, что на шее проступают жилы. — Ты сейчас серьёзно? Их взгляды сталкиваются в непримиримой борьбе. Угольно-чёрный обсидиан против холодного зелёного малахита. Фальшивый профессор выдерживает короткую паузу, будто бы пытаясь остановить себя от необдуманных слов — но когда Аддамс презрительно морщит нос, эта попытка проваливается с оглушительным треском. — Какое тебе вообще до меня дело? — зло бросает он, резко взвиваясь на ноги. — Ты вроде неплохо проводила время с тем щенком. Или это было специально? Думаешь, я не заметил, как старательно вы двое изображали бурную страсть? Чуть не сожрали друг друга! — Бурную страсть мне приходилось изображать только с тобой, — ядовито припечатывает Уэнсдэй, втайне испытывая мстительный триумф от осознания, что сцена в ресторане настолько сильно ударила по профессорскому самолюбию. Пожалуй, стоит произвести контрольный выстрел. — А с ним, чтоб ты знал, всё было искренне. — Так какого хрена ты сейчас не с ним? — Торп повышает голос на полтона, по сантиметру сокращая расстояние между ними. — Что ты делаешь здесь? А? Он движется вперёд очень медленно, но она почти физически ощущает исходящую от него опасность. Словно большой хищник осторожно подбирается к своей жертве перед смертельным броском. Вот только она вовсе не жертва. И она не отступит. Не позволит ему в очередной раз уязвить её самомнение. Последнее слово сегодня непременно останется за ней. — Не смогла удержаться, чтобы не испортить твой идиотский псевдогениальный план, — деланно ровный голос Аддамс буквально сочится ядом. — Каким надо быть кретином, чтобы всерьёз поверить, что Энид послушается твоего дружка и ничего мне не расскажет? — А какой надо быть дурой, чтобы трахаться с подозреваемым? — Торп издевательски усмехается, но в его извечном фасаде спокойствия давно пробита брешь. Скулы заостряются, зрачки расширяются, на шее лихорадочно бьётся жилка. — Или тебе просто нравилось, как я тебя трахаю? — Не льсти себе. Это было ужасно, — она закатывает глаза с максимально надменным выражением, хотя внутри всё сводит от странного коктейля бушующих чувств. Пожалуй, не зря говорят, что злость и страсть — чувства единой природы, две крайности одной и той же сущности. Жгучая ненависть смешивается с отголосками предательского возбуждения, сокрушительная ярость — с недавним осознанием, что проклятый профессор глубоко проник в её разум, словно грёбаная раковая опухоль. Но Уэнсдэй не позволит ему насладиться собственной слабостью. Не допустит, чтобы чёртов Торп догадался, насколько глубоко она увязла в этой кошмарной трясине. — Знаешь ли, сложнее всего было имитировать оргазмы, — продолжает Аддамс, смакуя каждое слово и желая уколоть побольнее, задеть за живое, безжалостно сковырнуть коросту с незаживающей царапины. — А потом приходилось подолгу отмываться в душе от твоего мерзкого парфюма. — Мне тоже было несладко, — с готовностью подхватывает лжепрофессор, остановившись в нескольких сантиметрах от неё и презрительно глядя сверху вниз. — Мало приятного возиться с амбициозной малолетней идиоткой, которая портит абсолютно всё, к чему прикасается. Она едва не скрипит зубами от бесконтрольного раздражения, но его недопустимая близость изрядно выбивает из колеи. Уэнсдэй всеми силами старается сохранять лицо бесстрастным, но тело отказывается подчиняться воле рационального мышления — по позвоночнику бегут мурашки, жгучая волна иррационального желания воспламеняет все нервные окончания и разливается влажным жаром между бёдер, делая мокрым нижнее бельё. Oh merda, какой ужасающий кошмар. Они ведь ссорятся. Буквально поливают друг друга любым пришедшим на ум дерьмом — глупо, нерационально, без намёка на конструктивный диалог, с оскорбительным переходом на личности. Почему это действует на неё… так? Нет, пора прекращать этот балаган. Она должна немедленно уйти, пока окончательно не пробила дно. — Пошёл к чёрту, ублюдок, — зло выдаёт Аддамс, лишь бы что-то сказать. — Сама иди к чёрту, чокнутая ты стерва, — разумеется, Торп не остаётся в долгу. Впрочем, наплевать. Она фыркает со всем возможным презрением и уже начинает поворачиваться в сторону выхода из палаты, но у Торпа явно другие планы — цепкие мужские пальцы смыкаются на её запястье, и он грубым рывком разворачивает Уэнсдэй к себе. Вспыхнув от такого бесцеремонного обращения, она резко замахивается, чтобы влепить мерзавцу хлёсткую пощечину — но Ксавье ловко перехватывает её тонкую руку в паре сантиметров от своего лица. Она сверлит его ненавидящим взглядом исподлобья буквально долю секунды, а потом сокрушительное цунами чувств окончательно прорывает плотину здравомыслия. Проклятый фальшивый профессор в мгновение ока подаётся вперёд и… впивается жадным поцелуем в плотно сомкнутые вишнёвые губы. Быстро, решительно, не спросив разрешения. И всё. Просто всё. Всё то, что Аддамс старательно прятала за непроницаемой маской тотального равнодушия, вырывается наружу мощным ураганом. Она отвечает ему практически сиюминутно — приоткрывает рот, позволяя горячему языку скользнуть внутрь, и тут же безжалостно сильно прикусывает нижнюю губу Торпа. Металлический привкус крови становится последним катализатором сильнейшей химической реакции, способной спровоцировать взрыв атомной бомбы в Хиросиме. Земля мгновенно уходит из-под ног. Прежде Уэнсдэй была свято убеждена, что это просто клишированная избитая фигура речи… Но на поверку это оказывается очень даже реальным ощущением — голова предательски кружится, очертания палаты вращаются перед глазами, и она невольно цепляется за шею Ксавье обеими руками, притягивая его ещё ближе к себе. Его ладони перемещаются на талию и требовательно оглаживают все изгибы хрупкой фигуры, бесцеремонно забираются под одежду, задирают вверх вязаную ткань свитера. Прикосновения голодные, жадные, собственнические — они плавят лёд, воспламеняют нервные окончания и расцветают на коже бледными красноватыми отметинами от мужских пальцев. Близость его тела и одуряющий аромат древесного парфюма туманят разум, словно пущенный по вене героин. А она — зависимая, давно и бесповоротно подсевшая на эту иглу. Торп разрывает продолжительный глубокий поцелуй и отстраняется на пару миллиметров, но только для того, чтобы подтолкнуть её в сторону застеленной больничной койки. Аддамс подчиняется без возражений. Возбуждение за несколько секунд достигает критической отметки — её предательски безвольное тело слишком сильно изголодалось по его рукам и губам, чтобы она могла найти в себе силы протестовать. Он хочет отыметь её прямо здесь, в палате, на пропахших лекарствами простынях? Пусть так. Лишь бы только не медлил. Поэтому Уэнсдэй покорно отступает на шаг назад. Вслепую нащупывает кнопку, чтобы опустить мешающий бортик медицинской кровати, а затем садится на край, быстро стягивая свитер через голову. Фальшивый профессор неотрывно следит за её действиями потемневшими от желания глазами — и от этого пронзительного порочного взгляда внизу живота всё скручивается в тугой узел. Мышцы внутри отчаянно сжимаются вокруг пустоты, обильно выделяя липкую горячую влагу, насквозь пропитавшую тонкое кружево белья. — Долго тебя ждать? — она дерзко вскидывает голову, стремясь спровоцировать ответную реакцию. Одной рукой Аддамс впивается в светлое больничное покрывало, а второй дразняще проводит по своей груди, скрытой паутинкой из чёрной ткани. Соски мгновенно каменеют от интенсивности воздействия, и она с упоением подмечает, что Торп нервно сглатывает. — Или мне стоит начать самостоятельно? Вопреки обыкновению, профессор игнорирует ироничный выпад. Вместо этого он стремительно срывается с места и стальной хваткой стискивает обнажённые плечи Уэнсдэй, принуждая её откинуться на спину. Она снова принимает правила игры, сгорая от неумолимого желания поскорее ощутить его внутри себя. Ксавье явно не настроен медлить — быстро расстёгивает пуговицу на её джинсах, дёргает вниз язычок молнии и стягивает лишнюю одежду вместе с бельём. Нависает сверху, уперевшись одной рукой в матрас рядом с её головой, смотрит прямо в угольные глаза, затуманенные крышесносным возбуждением. Аддамс дышит загнанно и часто, грудь высоко вздымается, сердце тахикардично колотится в тесной клетке из рёбер. По артериям словно бежит жидкий огонь — та самая божественная смесь биохимических элементов, отвечающих за животное желание секса. Практически не отдавая отчёт в собственных действиях, она обвивает подрагивающими руками шею Торпа, старается притянуть его ещё ближе… Но он беспощадно останавливает её порыв одной-единственной фразой: — Поворачивайся спиной. Oh merda. Всего два слова прошибают её тело высоковольтным разрядом тока — градус возбуждения разом пересекает критическую отметку, а тягучее требовательное чувство между бёдер заставляет Уэнсдэй инстинктивно свести ноги. Мышцы внутри отчаянно пульсируют, трепетно сжимаются. Не имея никаких сил противостоять острейшему желанию, она приподнимается на локтях и переворачивается на живот, становясь на колени поперёк дурацкой больничной койки. Лжепрофессор удовлетворённо хмыкает — Аддамс не может видеть его лица, но почти физически ощущает тяжёлый взгляд болотных глаз, скользнувший от гибкой спины с выступающими хрупкими позвонками к призывно приподнятым бёдрам. Он подходит максимально близко, прижимается к её заднице, позволяя Уэнсдэй в полной мере почувствовать степень своего возбуждения — спасибо идеально отрегулированной высоте больничной койки. Даже сквозь его пижамные штаны она ощущает твёрдость напряжённого члена. И от этого из лёгких вышибает весь воздух. — Ты очень плохо себя вела, Уэнс, — Торп нависает над ней, уперевшись рукой в бортик у изножья кровати. Жаркий шепот опаляет мочку уха, заставляя её вздрогнуть и позорно застонать сквозь плотно стиснутые зубы. — Мешала расследованию, испортила мне замок в квартире, украла вещи, разбила окно в доме… И целовалась на моих глазах с тем щенком. За такое наказывают, ты понимаешь это? Природная строптивость не позволяет ей согласиться с подобным — и хотя между ног всё пылает, а внутренние мышцы сводит от дикого неукротимого желания, Аддамс упрямо молчит, уставившись затуманенным взглядом в светлое покрывало. Но чёткое устное согласие профессору, похоже, вовсе не требуется. Он выпрямляется, почти с нежностью скользит кончиками пальцев вниз по спине, щёлкает застёжкой бюстгальтера, ловко избавив Уэнсдэй от последнего элемента одежды — а потом вдруг заносит руку и с размаху ударяет её по ягодице. Резко, больно, с оттяжкой. Аддамс шумно втягивает воздух и инстинктивно пытается отодвинуться, но вторая рука Ксавье запутывается в её волосах. Он наматывает на кулак длинные смоляные пряди и безжалостно сильно тянет на себя. А потом снова шлёпает её по заднице раскрытой ладонью — аккурат по тому же самому месту. Второй удар ощущается гораздо болезненнее, и Уэнсдэй невольно дёргается всем телом, едва сдержавшись, чтобы не зашипеть. Но вместе с тем она чувствует, как острая вспышка боли отдаётся глубоко между ног, многократно усиливая и без того невыносимое желание. Странная реакция обескураживает, неизбежно сбивает с толку — никто и никогда не обращался с ней настолько грубо. Настолько властно. Настолько… великолепно. Ни в постели, ни в жизни. Острота новых неизведанных ощущений опьяняет, порабощает голос разума, на корню тушит искру возмущённой ярости — когда профессор заносит над ней руку в третий раз, Уэнсдэй сильнее прогибается в спине, подставляя задницу под очередной безжалостный удар. Кожа на месте шлепка ощутимо горит, но эта сладкая боль действует на неё подобно мощному афродизиаку, и с припухших губ слетает тихий несдержанный стон. Между ног становится так мокро, что влага уже пачкает внутреннюю сторону бёдер. Не желая больше тратить время на его игры в чёртового доминанта — хоть это и вправду оказалось очень… волнующим — Аддамс строптиво дёргает головой, высвобождая спутанные смоляные пряди из стальной хватки мужских рук. Торп отпускает её волосы и снова проводит пальцами вдоль позвоночника. Невесомо. Дразняще. Издевательски медленно. — Чего ты ждёшь? — шипит она, обернувшись на профессора через плечо. — Хочешь дождаться маньяка и предложить ему присоединиться? Уэнсдэй язвит нарочно, не желая сдавать позиций — неискоренимое упрямство не позволяет ей признать очевидного. Что его грубость распалила её до предела. Что она до потемнения в глазах хочет ощутить его член внутри себя. Что она действительно чувствует к нему так непозволительно много, что от этого эмоционального коктейля Молотова напрочь срывает крышу. — Нет, Уэнсдэй. Я больше не хочу ни с кем тебя делить, — внезапно признаётся Ксавье, почти бережно поглаживая её бледную кожу в том месте, где ярко алеет след от широкой ладони. Oh merda. Подобная внезапная откровенность обезоруживает, и все колкие фразы застревают у неё в горле. Аддамс машинально закусывает нижнюю губу, затем пару раз моргает — но она по-прежнему стоит на четвереньках поперёк убогой больничной койки, и подобная поза нисколько не способствует серьёзным разговорам. А вот очередному безудержному грехопадению — более чем. Поэтому она шире разводит колени и самым бесстыдным образом прижимается задницей к его эрекции. Плевать. Остальное подождёт. — Тогда трахни меня наконец, — с вызовом заявляет она, и все внутренности сжимаются от сладкого предвкушения. Призыв к действию срабатывает незамедлительно. Торп поспешно отстраняется, чтобы стянуть свои пижамные штаны вместе с боксерами, высвобождая стоящий колом член — а потом плавно подаётся вперёд, проводя головкой по нежным влажным складочкам. Уэнсдэй не может удержаться, чтобы не дёрнуться ему навстречу, попытаться насадиться на напряжённый член. Но профессор не позволяет ей играть ведущую роль и удерживает на месте, стиснув широко разведённые бёдра с такой силой, что пальцы впиваются в мягкую плоть. Она уверена, что увидит на бледной коже россыпь мелких синяков, когда посмотрит в зеркало. Его руки скользят вдоль изгибов стройного тела, внимательно изучая каждый сантиметр словно в первый раз. Аддамс теряется в водовороте упоительных ощущений, вызванных почти невесомыми прикосновениями. Каждое нервное окончание наэлектризовано, каждая клеточка пылает в огне безудержного вожделения. Дыхание сбивается в ноль, сердечный ритм шкалит за сотню — никогда прежде чужие касания не вызывали в ней такого мощного фейерверка чувств. Кажется, ей нужно совсем немного, чтобы накрыло окончательно. С искусанных в кровь вишнёвых губ поминутно срываются жалобные стоны, больше напоминающие жалкий скулёж. В другое время Уэнсдэй посчитала бы подобное поведение унизительным и недостойным, но только не теперь — только не тогда, когда разум буквально плавится от возбуждения. Спустя несколько мучительно-упоительных мгновений проклятый профессор наконец прекращает изысканную пытку промедлением. Склоняется на ней, податливой и дрожащей, оставляет короткий поцелуй на выступающей косточке шейного позвонка — и одним резким движением проникает внутрь, погружаясь по самое основание. Твёрдый член скользит между тугими влажными мышцами, мимолётно задев скопление нервных окончаний на передней стенке, и от этого Аддамс словно прошибает ударом электрошокера. Она чувствует себя невероятно полной, растянутой до предела на напряжённом члене. Из горла против воли вырывается протяжный громкий стон. Острота ощущений ошеломляет. То ли всему виной длительное воздержание — вчерашний инцидент не в счёт, там не было и толики происходящего сейчас — то ли пресловутые чувства, отравившие разум без шанса на спасение. Неважно. Наплевать. Довольно сложно заниматься самоанализом, когда Торп движется внутри её изнывающего тела так глубоко и жадно. Он сразу берёт быстрый темп, раз за разом выбивающий у неё стоны и не оставляющий возможности продержаться подольше. При каждом грубом толчке раздаётся влажный пошлый звук. Краем затуманенного сознания Уэнсдэй думает, что им стоило бы вести себя потише — недвусмысленный шум из незапертой палаты может привлечь внимание персонала. Но сдерживаться трудно. Практически невозможно. Особенно тогда, когда сильная мужская рука скользит вниз по её впалому животу и останавливается между бёдер — пальцы Ксавье тут же нащупывают набухший клитор и принимаются ласкать чувствительное место плавными круговыми движениями. Он то замедляет, то ускоряет темп касаний, быстро доводя Аддамс до состояния полнейшего беспамятства. Желаемая разрядка уже совсем близко, но проклятый профессор нарочно оттягивает момент кульминации. Всё-таки он невыносимый мерзавец, и этого не отнять. Не имея никаких сил ждать, она утыкается лбом в пропахшее лекарствами покрывало, переносит вес своего тела на левую руку, а правую опускает вниз и накрывает его широкую ладонь. Ощутимо сильно впивается заострёнными уголками ногтей, царапает костяшки пальцев и решительно надавливает на его руку, принуждая Торпа ускориться. Кажется, он самодовольно усмехается. Ничего страшного. Уэнсдэй непременно отомстит за всё происходящее — возможно, когда-нибудь позже, когда отступит почти болезненное желание получить оргазм. Ритм несдержанных толчков меняется, становясь почти бьющим — амплитуда сокращается, скорость возрастает. Липкая влага стекает по внутренней стороне бёдер, каждое проникновение отзывается в теле острым импульсом наслаждения, каждое прикосновение растекается по разгорячённой коже электрическим разрядом. Ей нестерпимо жарко и одуряюще хорошо. Настолько, что перед закрытыми глазами начинают вспыхивать цветные мушки. В какой-то момент Ксавье надавливает на изнывающий клитор особенно сильно, и это становится катализатором. Оргазм обрушивается на Аддамс сокрушительной волной цунами, двенадцатибалльным ураганом по шкале Бофорта, грёбаным стихийным бедствием… Крышесносным и восхитительным. С губ срывается особенно громкий стон, мышцы внутри сжимаются тугим кольцом вокруг твёрдого члена, и на несколько секунд она напрочь теряет связь с реальностью. Конечности отказываются её держать, и Уэнсдэй обессиленно опускается на осквернённое больничное покрывало, пока Торп с животным рыком вколачивается в её безвольное тело, преследуя уже собственное удовольствие. Проходит не больше пары минут, прежде чем он входит особенно глубоко — и замирает с низким глухим стоном. Аддамс смутно чувствует, как тёплая жидкость заполняет её изнутри — а мгновением позже слабо ощущает нежное прикосновение губ аккурат между взмокших лопаток. Двигаться не хочется. Разговаривать тоже. Хотя им надо бы поговорить. По логике вещей и всем законам межличностных отношений, после бурного примирительного секса непременно должен следовать обстоятельный диалог с обсуждением текущего расклада событий. Но в переговорах Уэнсдэй никогда не была особо сильна, особенно после крышесносного оргазма. Сейчас она чувствует себя медузой, выброшенной на отмель во время шторма. Вдобавок начинает клонить в сон. Но поддаваться слабости и засыпать здесь категорически нельзя. Приходится приложить колоссальные усилия, чтобы оторвать голову от постели — Торп слоняется по палате, собирая разбросанные вещи и складывая их в аккуратную стопку на белом диванчике. Ох уж эта его извечная педантичность. — Останешься? — вдруг спрашивает он, остановившись посередине комнаты и едва заметно улыбнувшись уголками губ. — Можем покараулить маньяка вместе. Не самое романтичное занятие, но ничего другого пока предложить не могу, уж извини. Такого исхода она не ожидала. Аддамс предполагала, что профессор поспешит спровадить её куда подальше — и даже была внутренне готова к этому. Но его внезапное предложение удивляет ещё больше. Вот только она уже не чувствует былого азарта по отношению к расследованию. Тут нет абсолютно никакой заслуги Уэнсдэй, а разделять чужой триумф ей категорически претит. Вдобавок она попросту не понимает, как вести себя теперь — ненавидеть его было куда проще, нежели… Oh merda. Аддамс отрицательно качает головой, машинально моргает, а потом сползает с больничной койки, не глядя сунув ноги в массивные кожаные ботинки. Спасаться бегством от этих странных, едва зародившихся отношений чертовски унизительно — но иного выхода она попросту не видит. Нужно всё тщательно взвесить, нужно хорошенько подумать, нужно просто-напросто остаться наедине с собой. Слишком долго она избегала любых проявлений чувств, чтобы так легко сдаться во власть иррациональной влюблённости в практически незнакомого человека. У них ещё будет время для неудобных разговоров. И для всего остального тоже. — Энид ждёт на первом этаже. И у меня завтра занятия. Нужно идти, — бесстрастным тоном сообщает Уэнсдэй, стараясь говорить как можно убедительнее, чтобы это не прозвучало как наспех выдуманная отмазка. — Ты уверена? — с сомнением переспрашивает лжепрофессор, но всё же протягивает ей аккуратно сложенные джинсы и свитер. — Думаю, нам стоило бы многое обсудить. — Обсудим. Позже, — она подхватывает валяющиеся на полу трусики. Надевать обратно грязное мокрое бельё чертовски противно, но реанимационная палата не предполагает наличия даже минимальных удобств. — Договорились, — если его и расстроил её отказ вести душещипательную беседу, Торп не подаёт виду. Оставив одежду на краю койки, он возвращается к дивану и усаживается, вальяжно вытянув длинные ноги. Но глаза не отводит, пристально наблюдая за её торопливыми сборами — под цепким взглядом Аддамс невольно начинает ощущать небольшую нервозность. Бюстгальтера в зоне видимости не обнаруживается, поэтому она поспешно натягивает колючий вязаный свитер прямо на голое тело и быстро застёгивает молнию на джинсах. Не особо понимая, как полагается прощаться в настолько нестандартной ситуации, она молча кивает и направляется к двери. — Уэнсдэй, подожди. Oh merda, ну что ещё? Ей дискомфортно и до крайности странно. Чертовски хочется поскорее уйти, но Торп поднимается с дивана и приближается к ней. Запускает руку в карман пижамных штанов и выуживает оттуда тонкий кожаный браслет с подвеской в виде египетского коптского креста. — Возьми это, — не дожидаясь ответа, он тянется к запястью Уэнсдэй и защёлкивает на нём застёжку браслета. Она вопросительно изгибает бровь, переводя непонимающий взгляд с маленького серебряного украшения на непроницаемое лицо Ксавье. — Это символ вечной жизни и защитный талисман. Он не мой. Это из вещдоков по делу Клеманс. — Даришь мне браслет пропавшей сестры? — вслух это звучит ещё более бредово. Как и вера профессора в силу талисманов. — Зачем? — Не нужно везде искать глубинный смысл, — Торп усмехается со своей привычной снисходительностью, но секундой позже подносит её руку к губам и запечатлевает на мертвенно бледных костяшках короткий поцелуй. — Если строить слишком много логических цепочек, рискуешь пойти по неверному пути. Я просто хочу, чтобы он был у тебя. Хотя бы в честь дня рождения. Откуда он вообще знает? Наплевать. Это некритично. Аддамс кивает в знак согласия и снова решительно оборачивается в сторону выхода — благо, Торп больше её не останавливает. Оказавшись в прохладном больничном коридоре, она наконец возвращается в перманентное бесстрастное состояние. Но не полностью — сердце всё равно лихорадочно колотится в грудной клетке, а противная липкость между бёдер не позволяет игнорировать навязчивые мысли о произошедшем. Вот только Уэнсдэй абсолютно не понимает, что будет дальше. Что значили его странные реплики? Кто они теперь друг другу? Как ей себя вести? Стоит ли прийти сюда завтра или в какой-то другой день? Вопросов гораздо больше, чем ответов, и это изрядно сбивает с толку. С Джоэлем всё получилось само по себе, она не прилагала никаких усилий для развития отношений, первое время действовал только он. Но теперь всё обстоит иначе, и Аддамс не имеет никакого представления, как распутать этот клубок. Полностью погрузившись в водоворот напряжённых размышлений, она незаметно преодолевает все лестничные пролёты и возвращается в приёмное отделение. Здесь по-прежнему настолько многолюдно, что никто даже не смотрит в её сторону — оказывается, со спектакля Энид прошло совсем немного времени, даже солнце не успело полностью опуститься за горизонт. Зато по внутренним ощущениям минула целая вечность. Кстати, об Энид. Блондинки нигде не видно, и Уэнсдэй решает набрать её номер — но телефон не отзывается на нажатие кнопки блокировки. На чёрном экране на пару секунд появляется индикатор разряженного аккумулятора, а потом дисплей полностью гаснет. Очевидно, связаться с соседкой или вызвать такси не получится. От Массачусетской клиники до университетского кампуса идти пешком не меньше часа, но это даже к лучшему — ей жизненно необходимо проветрить голову и хотя бы попытаться привести в порядок спутанные мысли. Опавшие листья приятно хрустят под ногами, город утопает в мягких осенних сумерках, шумные улицы понемногу пустеют. Ночной Бостон нравится Аддамс гораздо больше дневного — после заката становится меньше людей, меньше давящего на барабанные перепонки монотонного гула, меньше бестолковой окружающей суеты. Она никуда не торопится. Покупает тройной эспрессо навынос в крошечной кофеенке с незнакомым названием, успевает зайти в Кембриджский антикварный магазин за двадцать минут до закрытия, присмотреть там парочку занимательных предметов в комнату, и даже делает небольшой крюк, чтобы прогуляться по парку Линкольн. Температура воздуха едва ли превышает десять градусов, но Уэнсдэй это нравится — свежий уличный воздух уже отдаёт скорыми заморозками и приятно пощипывает разгорячённые щёки, возвращая ясность ума. Понемногу становится совсем темно. Приходится слегка ускорить шаг, чтобы успеть подготовиться к завтрашним занятиям. За прошедшие два дня она не прочитала ни строчки из учебников, и теперь настала пора нагонять пропущенный материал. Перспектива получить диплом с отличием призывно маячит на горизонте, отказываться от такого нельзя. Уже на подходе к Гарварду Аддамс решает сократить путь через Ирвинг Террас — крохотный короткий перешеек с одинаковыми безликими домиками. Здесь почти не горят фонари, если не считать одного-единственного в самом конце переулка. В голове проносится мимолётная мысль, что она поступила чрезвычайно глупо, оставив рюкзак с остро заточенным отцовским подарком в своей комнате — разгуливать по улицам без ножа сродни самоубийству. Впрочем, шанс наткнуться на серийного маньяка именно сейчас чертовски мизерный. Но когда позади вдруг раздаётся странный шорох, Уэнсдэй резко оборачивается и рефлекторно принимает оборонительную позу, готовясь отразить удар. И тут же закатывает глаза, досадуя на себя за внезапно обострившуюся мнительность — источником шума оказывается бродячая собака, которая копается в мусорном баке в поисках еды. Oh merda, как можно было вздрогнуть от подобной ерунды? Расследование явно обострило у неё паранойю. А долю секунды спустя Аддамс снова вздрагивает всем телом — потому что правую ногу повыше колена неожиданно простреливает уколом резкой боли. Она машинально опускает растерянный взгляд вниз. Oh merda. Трижды. Десятикратно. Стократно. Даже в окружающей темноте на фоне чёрных джинсов ярко выделяется красный наконечник шприца от дистанционного инъектора. Уэнсдэй едва успевает подумать, что маньяк действительно выбрал очень ловкий метод, чтобы похищать жертв абсолютно бесшумно — а потом мышечный релаксант начинает действовать в полную силу, веки опускаются, конечности становятся ватными, и она безвольно оседает на грязный асфальт.