Игра в имитацию

Чертовски хочется пить. В горле воцарилась самая настоящая Долина Смерти, словно Уэнсдэй крепко перебрала дешёвого пойла на студенческой вечеринке. Мучительная жажда и катастрофически сильное желание сделать хотя бы крошечный глоток воды становится первым катализатором, который помогает запустить цепочку нейронных реакций в одурманенном мозгу. Следом приходит боль. Неприятная тянущая боль от затекших в неудобной позе мышц, скованных выпущенным издалека релаксантом. Аддамс инстинктивно пытается пошевелиться, на пробу дёргает руками, которые сейчас кажутся совершенно ватными, сжимает ладони в кулаки — и постепенно к ней возвращается слух. Звон лязгнувшего металла доносится словно сквозь плотную толщу воды, после чего надпочечники начинают активно выбрасывать в кровь адреналин, сердцебиение моментально ускоряется, и все прочие органы чувств наконец-то запускаются в полную силу. Обонятельные рецепторы улавливают душный затхлый запах давно нестиранного постельного белья, по глазам бьёт яркий свет желтоватой электрической лампочки, а в голове взрывается калейдоскоп смутных воспоминаний. Она шла в кампус университета. И практически добралась до цели. Если бы не вонзившийся в ногу шприц с конской дозой проклятого мышечного релаксанта. Oh merda. Трижды. Десятикратно. Стократно. Приходится несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать рассеянный взгляд — а потом Уэнсдэй с усилием приподнимает голову, чтобы осмотреться по сторонам. Она лежит ничком на металлической кровати, застеленной некогда белыми простынями, которые давно утратили первоначальный оттенок и пожелтели от старости. Затёкшие запястья закованы в наручники с длинной цепью, прикреплённой к ржавым прутьям низкого изголовья. Прежней одежды нет — вместо свитера и джинсов на ней надета убогая пуританская ночнушка в мелкий цветочек, чем-то напоминающая больничную сорочку с завязками на плечах. Правое бедро, куда вонзился злополучный шприц, до сих пор кажется онемевшим. Каждое движение даётся с титаническим трудом, мозг и тело ещё не до конца отошли от действия мощного препарата. Oh merda. Она в клетке. И вовсе не в фигуральном смысле, а в самом буквальном — низкая койка стоит аккурат посреди просторной клетки с низким бетонным потолком, похожей на загон для животных в зоопарке. Окон здесь нет, и единственным источником освещения является одинокая лампочка в узком коридоре по ту сторону решётки. По всей видимости, это помещение является неким подобием бункера — и он наверняка находится глубоко под землёй. Худшего расклада и вообразить нельзя. — Эй… — откуда-то сбоку доносится тихий женский голос. — Слышишь меня? Шестерёнки в затуманенном мозгу вращаются предательски медленно — и лишь теперь Аддамс замечает, что она здесь не одна. Ну разумеется. По обе стороны расположены ещё две точно таких же клетки с толстыми металлическими прутьями и одинаковыми кроватями… И они обе заняты. На левой койке спиной к Уэнсдэй, свернувшись клубком и укрывшись видавшим виды одеялом, лежит темноволосая девушка — давно нечёсаные каштановые пряди со множеством колтунов спадают до самого пола. Аддамс не нужно видеть лицо пленницы, чтобы догадаться, кто это — слишком уж знакомым кажется оттенок волос. Пропавшая в прошлом году Клеманс Мартен и по совместительству непутёвая младшая сестра лжепрофессора. А в клетке справа прямо на грязном бетонном полу сидит Дивина Флоренс, которая взирает на Уэнсдэй с нескрываемым сочувствием на округлом личике с ввалившимися щеками. Её тонкие руки тоже крепко связаны, но вместо толстой цепи наручников на запястьях красуется джутовая верёвка, позволяющая девчонке свободно перемещаться по своему карцеру. — Эй, как ты? — обеспокоенно спрашивает Дивина, подползая поближе к решётке и скрестив ноги по-турецки. — Как тебя зовут? — Где… — ей приходится прокашляться, чтобы продолжить говорить. Но во рту по-прежнему сухо как в пустыне, отчего голос звучит совсем глухо и надтреснуто. Невыносимая жажда путает мысли. — Где мы? Что это за место? — Это место? — эхом переспрашивает Флоренс, а мгновением позже понуро опускает голову, скрывая лицо с почти детскими чертами за спутанными короткими лохмами. Она вдруг начинает раскачиваться из стороны в сторону как умалишённая, обнимая острые коленки связанными руками. Уродливая сорочка задирается на бёдрах, демонстрируя россыпь лиловых синяков на молочной коже. Похоже, девчонка не в себе. Отчаявшись добиться от неё мало-мальски вразумительного ответа, Уэнсдэй упирается ослабевшими локтями в жёсткую как камень подушку и пытается принять сидячее положение. Получается не сразу. Даже такое простое привычное действие сейчас даётся ей с титаническим трудом — голова идёт кругом, в ушах противно шумит, а холодный металл болезненно впивается в тонкие запястья. Но поддаваться слабости категорически нельзя, иначе она рискует в самое ближайшее время разделить плачевную участь тронувшейся умом Дивины. Ничего страшного ещё не случилось. Выхода нет только из гроба. И то не всегда. Помнится, двоюродная прабабушка со стороны матери однажды впала в глубокий летаргический сон — её сочли мёртвой, похоронили со всевозможными почестями, а спустя пару часов миссис Фрамп выбралась из могилы и вернулась домой к мужу и детям. Её благоверный от увиденного схлопотал инфаркт и скоропостижно скончался, но сама прабабка Донателла прожила ещё много лет. Аддамс машинально встряхивает головой, чтобы отогнать неуместные воспоминания о семейных байках. Всё-таки человеческий мозг порой генерирует странные мысли — очевидно, это просто защитная реакция организма, чтобы предотвратить приступ паники. Нет времени размышлять о посторонних вещах, сейчас необходимо сконцентрироваться на поисках выхода. Первым делом нужно попробовать вскрыть замок на наручниках. Вот только у неё нет ни одного подходящего инструмента — ни ножа, ни скрепки, ни чего-либо другого, что можно использовать в качестве отмычки. Не сумев придумать ничего лучше, Уэнсдэй складывает пальцы правой руки вместе и поворачивает кисть под разными углами, пытаясь выдернуть тонкое запястье из металлического кольца. Но ничего не выходит. Холодная сталь впивается в костяшку большого пальца и неизбежно застревает, не сдвигаясь ни на миллиметр выше. Бледная кожа краснеет и начинает ощутимо гореть от болезненного трения. Проклятье. Можно пойти на риск и попробовать самостоятельно вывихнуть сустав большого пальца, но Аддамс не имеет ни малейшего представления, какие опасности поджидают её за пределами клетки — и травмировать руку в высшей степени неразумно. По крайней мере, пока что. Лучше оставить этот вариант на самый крайний случай. — Не делай этого, — на этот раз болезненно слабый женский голос раздаётся слева. Невольно вздрогнув, Уэнсдэй оборачивается на звук и упирается взглядом в сестру Торпа — Клеманс теперь лежит на другом боку, подперев голову рукой со множеством чернильно-чёрных синяков от уколов на сгибе локтя. И в этой девушке нет совершенно ничего от той дерзкой оторвы, что Аддамс увидела на фотографии в личном деле. Нынешняя Клеманс больше напоминает скелет, обтянутый белой как пергамент кожей. Словно из неё разом выкачали всю жизнь, оставив только слабое подобие человеческой оболочки. Под ввалившимися глазами залегли огромные тёмные круги, а бескровные губы покрыты мелкими трещинками от явного недостатка витаминов и солнечного света. — Лучше не надо. Им не понравится, если ты себя покалечишь, — едва слышно бормочет Мартен и очень медленно моргает, как будто даже такое незначительное действие даётся ей через силу. Её голос звучит так тихо, что Уэнсдэй вряд ли смогла бы разобрать хоть слово, если бы не умение читать по губам. — Мы нужны им здоровыми. Стоп. Им? Им. Значит, маньяк действует не в одиночку. Странно, что такая мысль не пришла к ней в голову раньше — ведь совершенно очевидно, что одному человеку было бы крайне непросто похитить и удерживать двух девушек. Нет, не двух. Трёх. Теперь она тоже пленница. Больше не охотник, а новая жертва. — Зачем? — Аддамс ненадолго оставляет попытки освободиться от наручников и поворачивается всем корпусом к сестре фальшивого профессора — настолько, насколько позволяют крепкие стальные оковы. Похоже, Мартен удалось не повредиться рассудком за год заточения. Неплохо. Нужно её расспросить, чтобы наконец выяснить мотивы похитителей. Сбежать это вряд ли поможет, но желание докопаться до истины упорно точит разум подобно могильным червям. — Что здесь происходит? Что они делают с вами? Вместо ответа Клеманс очень медленно тянет вниз тонкое грязное одеяло. От увиденного Уэнсдэй на несколько долгих секунд напрочь теряет дар речи — слишком уж парадоксально в окружающей обстановке смотрится заметно округлившийся живот, обтянутый тканью уродливой сорочки в мелкий цветочек. — Они… насилуют вас? — и хотя ответ кажется предельно очевидным, она не может не задать этот вопрос. Слишком уж леденящей и жуткой выглядит подобная перспектива. Не то чтобы Аддамс питала фальшивые иллюзии в отношении парочки безумных маньяков, но от осознания, что ей тоже предстоит пройти через подобный кошмар наяву, сердце предательски сжимается вопреки всем законам анатомии. — Лучше бы так, — девушка грустно улыбается, становясь в этот момент ужасно похожей на старшего брата. — Это лаборатория. Oh merda, что? Уэнсдэй чувствует, как всё внутри обрывается и ухает вниз с километровой высоты — если до этого момента у неё ещё оставалась тень сомнений в профессионализме похитителей, то теперь хрупкие надежды разлетаются на мелкие осколки. Они не дилетанты. И даже не классические маньяки, которые испытывают извращённое удовольствие, удерживая людей против воли. У них есть конкретная цель, наверняка возведённая воспалённым коллективным разумом в ранг высшего блага или какой-то схожей невразумительной ереси. Но уточнить подробности она не успевает. Из полумрака длинного коридора доносится громкий скрип открываемой двери, а следом — звук неторопливых тяжёлых шагов. Все мышцы инстинктивно напрягаются, мощный выброс адреналина разгоняет пульс выше сотни, и Аддамс с удвоенным усердием возобновляет попытки избавиться от наручников. Хоть и понимает, что это заведомо бесполезная затея. Но сидеть сложа руки в ожидании неизвестности слишком невыносимо. Однако жгучее любопытство подстёгивает её на секунду обернуться через плечо. По ту сторону решётки стоит невысокая, но очень грузная женщина в бесформенном джинсовом комбинезоне, клетчатой рубашке поверх него и абсолютно идиотских круглых очках. Уэнсдэй стопроцентно уверена, что никогда не встречала её прежде, но грубоватые крупные черты лица по необъяснимым причинам кажутся ей смутно знакомыми. Впрочем, наплевать. Кем бы ни была эта женщина, ничего хорошего ожидать от неё не приходится. Поэтому Аддамс поспешно отводит взгляд и возвращается к прежнему занятию — измученное запястье неприятно ноет, раскрасневшаяся кожа буквально горит огнём от трения о твёрдый металл, а проклятые наручники всё никак не поддаются. Скверно, чертовски скверно. — Можешь не стараться, пташка. Ничего не выйдет, — психопатка издевательски ухмыляется, наблюдая за бесплодными попытками сбросить оковы. — Даже если освободишься, над нами три метра земли, а вокруг на многие километры — ни души. — Отлично. Значит, мне не придётся копать для тебя могилу, — едко огрызается Уэнсдэй, наградив женщину самым уничижительным взглядом, на который только способна. Предательский липкий страх сковывает сердце толстой коркой льда — но она ни за что на свете не позволит этой мерзкой жирной дряни насладиться её слабостью. Простейшее правило выживания из животного мира. Если дикий зверь учует запах твоего страха, он непременно нападёт. Нельзя поддаваться панике, нельзя терять самообладание, нельзя сдаваться. Вопреки ожиданиям, женщина даже не пытается предотвратить попытки Аддамс освободиться — просто продолжает стоять на одном месте в паре шагов от толстых прутьев клетки, слегка склонив голову набок и внимательно наблюдая за её действиями. Словно учёный, проводящий эксперимент, за сколько минут подопытная лабораторная мышь сумеет отыскать выход из лабиринта. Уэнсдэй с невольной опаской косится на неё через плечо. Неизвестная женщина по-прежнему кажется ей смутно знакомой — и это чертовски странно. А пару минут спустя из темноты коридора, ведущего в неизвестность, снова доносится лязг проржавевших дверных шарниров. Похоже, в бункер нагрянул сообщник психопатки. Шаги на этот раз звучат гораздо тише, словно второй похититель нарочно ступает крадучись, стараясь казаться как можно незаметнее. Аддамс отпускает металлическое кольцо наручников и резко оборачивается всем телом, чтобы увидеть, как из окружающего полумрака медленно выходит второй человек. Человек, которого она видела в Гарварде практически ежедневно. Человек, на которого ни разу не упала тень подозрений. Человек, который всегда казался настолько безобидным, что она даже мельком не могла предположить, что за всем этим кошмаром стоит именно он. — Профессор Ласлоу? — вопрос срывается с пересохших губ против воли. Уэнсдэй несколько раз моргает, не в силах поверить, что собственные глаза ей не лгут. Тихий занудный очкарик лет тридцати пяти, монотонно бубнящий себе под нос лекции о свойствах знаковых систем — он поминутно заикался, постоянно утирал носовым платком вспотевший от волнения лоб, повсюду носил с собой ингалятор… Oh merda, кто бы мог подумать, что за образом классического девственника из низкосортных ромкомов скрывается хладнокровный изощрённый серийник? А мгновением позже Роуэн Ласлоу плотоядно усмехается и начинает говорить — и в его ровном голосе неожиданно звенит металл без намёка на нарушения речи. — Добро пожаловать в мой настоящий мир, Уэнсдэй Аддамс, — он разводит руками, словно демонстрируя собственные владения. — Я должен сказать тебе спасибо. Всё это время ты мне очень помогала, сама того не ведая. Она ничего не отвечает, впившись в профессора ледяным немигающим взглядом исподлобья. Несмотря на то, что ситуация складывается откровенно дерьмовая, в голове вспыхивает ироничная мысль, что в пафосном Гарварде серьёзные проблемы с кадрами. Один оказался частным детективом, другой — маньяком. Президенту Уимс явно стоит пересмотреть критерии отбора в преподавательский штат. — Впрочем, как и профессор Торп, он тоже оказался невероятно полезным, — продолжает Роуэн, неприятно осклабившись и посильнее надвинув на переносицу нелепые очки. — Взялся словно из ниоткуда, странно себя вёл… Спал со студентками. Идеальный преступник. Кто же на его фоне заподозрит бедного заикающегося профессора Ласлоу? Он театрально загибает пальцы, имитируя конвульсивные движения, а потом вдруг разражается заливистым смехом, явно испытывая колоссальный восторг от собственного триумфа. Уэнсдэй закатывает глаза и брезгливо морщит нос, всем своим видом демонстрируя максимальную степень неприязни. Пусть чокнутый псих не думает, что она его испугалась. И пусть не надеется, что им удастся её сломить — сдаваться не в её правилах. — Ах да, я ведь забыл вас друг другу представить, — профессор с наигранной досадой ударяет ладонью по лбу, словно на него внезапно снизошло озарение. — Познакомься с моей матерью. Миссис Джеральдина Ласлоу, практикующий врач-психотерапевт. Ах вот оно что. Несмотря на туман в голове, разрозненные детали пазла складываются воедино практически моментально — обе пропавшие девушки посещали сеансы психотерапии в лагере для трудных подростков, и их врачом наверняка была эта грузная женщина в идиотском джинсовом комбинезоне. Oh merda, а ведь в какой-то момент Уэнсдэй действительно задумалась над тем, чтобы разыскать их психотерапевта, но быстро отмела эту затею, сочтя её трудноосуществимой… Подумать только. Прояви она тогда чуть больше стараний, всё могло бы быть иначе. Она бы точно не оказалась в клетке для животных со скованными ноющими запястьями. — Благодаря маме мы заочно познакомились с этими двумя юными леди. И я точно знал, что никто не станет прилагать больших усилий, чтобы их отыскать, — подробно и обстоятельно вещает Ласлоу, тем самым подтвердив закономерные догадки Аддамс. Псих явно смакует каждое слово своего монолога — буквально живое воплощение избитых клише о кинематографических злодеях, которые любят растрепать жертве о своих мотивах, прежде чем учинить расправу. Но раз ему так хочется поболтать, пожалуй, стоит поддержать разговор. Чтобы выяснить побольше ценной для суда информации. — Что это за бункер? — спрашивает Уэнсдэй, обводя пристальным взглядом низкий бетонный потолок, покрытые пятнами ржавчины прутья решётки и останавливаясь на массивном амбарном замке, висящем на двери клетки. — Я бы рад рассказать, но… Боюсь, у нас слишком плотный график, — заявляет Роуэн так деловито, будто они находятся на офисном совещании. — Тебе придётся подождать. Подождать чего? Аддамс едва заметно хмурится, но решает не продолжать задавать вопросы — гораздо лучше будет, если семейка маньяков уйдёт отсюда. За время отсутствия надзирателей она непременно что-нибудь придумает. Должна придумать. Мамаша Ласлоу шарит по карманам и после непродолжительных поисков извлекает наружу увесистую связку ключей. Уэнсдэй мгновенно впивается в ключи алчным пристальным взглядом — их много, и они наверняка открывают каждую дверь в этом бункере. Вот только у неё нет ни одной идеи, каким образом можно завладеть спасительной связкой. Пока нет. Ничего. Это поправимо. Джеральдина решительно шагает вперёд и ловко отпирает замок на клетке Дивины. Девчонка вздрагивает всем телом, словно моментально приходит в себя — и тут же испуганно отползает в самый дальний угол, забившись туда как загнанный дикий зверёк. Грузная женщина недовольно цокает языком и безо всякой опаски приближается к пленнице — Аддамс отмечает про себя, что в руках мамаши Ласлоу даже нет никакого оружия. Хороший знак. Значит, сталкиваться с сопротивлением похитители не привыкли. Что ж, в скором времени их ожидает неприятный сюрприз — пусть только рискнут подступиться к Уэнсдэй. Она уж точно не станет исполнять роль покорной безвольной овечки. Но вот Дивина оказывается совсем лёгкой добычей. Стоит Джеральдине приблизиться к ней, насмерть перепуганная девушка боязливо втягивает голову в плечи и зажмуривается, будто бы ожидая удара. Психопатка мёртвой хваткой вцепляется в её связанные запястья и грубо дёргает на себя, принуждая Дивину подняться на ноги. Та тихо всхлипывает, но беспрекословно подчиняется — позволяет мамаше Роуэна выволочь себя из клетки и увести вдаль по коридору. Сам Ласлоу ещё секунд тридцать неотрывно наблюдает за оставшимися пленницами, после чего резко разворачивается и скрывается в полумраке. — Куда они её повели? — спрашивает Аддамс, как только стихает звук негромких шагов. — В лабораторию, — вяло отзывается Мартен, с явным усилием перевернувшись на спину. Она выдерживает непродолжительную паузу, прежде чем собраться с духом и наконец выдать объяснение. Уже вполне очевидное… Но от этого оно не становится менее жутким. — Они проводят над нами эксперименты... Забирают яйцеклетки, оплодотворяют и вводят обратно. Oh merda. Господи. Она невольно зажмуривается. Сердце пропускает удар, чтобы через секунду зайтись в бешеном тахикардичном ритме. Уэнсдэй предполагала что угодно, перебрала в голове с десяток вариантов мотивов, которыми в теории могли руководствоваться преступники, но даже не могла вообразить, что правда окажется настолько пугающей — и настолько отвратительной, что её буквально передёргивает от омерзения. — Вернее, все медицинские манипуляции проводит только Роуэн, его мамаша в основном ухаживает за нами… — бесстрастно продолжает Клеманс. Её голос звучит абсолютно отстранённо и так равнодушно, словно речь идёт не о ней. — Кормит, водит в душ и всё в таком духе… Но будь с ней осторожна, она неуравновешенная. Лучше подчиняться. За неповиновение жестоко наказывают. — Мне плевать. Я их не боюсь, — вот только это ложь, прозвучавшая совершенно неубедительно. Теперь Аддамс становится по-настоящему страшно. Так страшно, что она напрочь забывает о бесплодных попытках освободиться и ложится обратно на жёсткую койку, устроившись на боку и инстинктивно подтянув колени к груди. Длинные пряди распущенных волос падают на лицо — противно щекочут, лезут в глаза, но Уэнсдэй их не поправляет. Ей даже не хочется знать, с какой целью безумный маньяк вознамерился превратить похищенных девушек в живые инкубаторы. Ей просто хочется, чтобы всё происходящее оказалось неправдой — всего лишь жутким ночным кошмаром, просто плодом разыгравшегося воображения, не способным причинить реального вреда. Да, именно так. Стоит только посильнее ущипнуть себя за руку, и бетонные стены мгновенно исчезнут, стальные оковы спадут, а она проснётся в своей комнате в родительском поместье. Oh merda, она ведь совсем позабыла о родителях… Даже не успела подумать о них в водовороте невообразимого дерьма. Мама, должно быть, уже оборвала все телефоны в бесполезных попытках до неё дозвониться, а взволнованный отец пачками глотает таблетки от давления. Отогнать гнетущие мысли никак не получается. Что, если она больше никогда не увидит собственную семью? Что, если она больше никогда не вернётся в родной Нью-Джерси? Что, если она никогда не выберется отсюда? Уэнсдэй даже не знает, какой сейчас день. Сколько времени прошло с тех пор, как она оказалась в ловушке? Как долго она валялась в отключке? Возможно, прошло уже больше семидесяти двух часов — и теперь полиция и сердобольные волонтёры развешивают её фотографии по всей округе с яркой надписью: «Внимание! Пропал человек!». Сколько раз она видела подобные кричащие заголовки на фонарных столбах и остановках общественного транспорта? И никогда всерьёз не задумывалась, какая именно жуткая история кроется за каждой такой листовкой. По статистике, в Штатах ежегодно пропадает без вести около шестисот тысяч человек. И теперь она одна из них. Но Клеманс продолжает говорить — рассказывает медленно, подробно и обстоятельно, неотрывно глядя в низкий потолок каменного мешка. Её слабый и какой-то совершенно механический голос вкручивается в сознание Аддамс словно кюретка для лоботомии, не позволяя абстрагироваться. — Раньше тут была лаборатория ветеринарной фармацевтической компании. В клетках содержались животные, на которых тестировали новые препараты. Но лет двадцать назад случилась вспышка сибирской язвы, и лабораторию прикрыли. Папаша Роуэна тут работал, подцепил заразу и умер. Хм. Ясно. Отец трагически скончался, а семейство дружно слетело с катушек. Вполне классическая история — всё как по книжке о становлении личности очередного серийного маньяка, основанной на реальных событиях. В детстве Уэнсдэй читала подобную литературу взахлёб. Тогда это казалось невероятно увлекательным. Помнится, все работники публичной библиотеки в Джерси-Сити косились на неё с нескрываемой настороженностью. Жаль только, что она упускала из виду другие книги — истории реальных жертв похитителей. Возможно, такое чтиво могло бы оказаться более полезным. — Хочешь пить? — вдруг спрашивает Мартен спустя несколько минут звенящей тишины. Да. Ей чертовски хочется пить. Но озвучить свои желания вслух не выходит. Уэнсдэй только молча кивает, даже не будучи уверенной, что Клеманс это видит. — У меня есть немного воды… — сообщает сестра Торпа. — Но я не уверена… Не уверена, что смогу встать. Сил совсем нет. Как ни странно, эти простые слова действуют немного отрезвляюще. Oh merda, какого чёрта она разлеглась и позволила себе так позорно расклеиться? Если продолжать бездействовать, она рискует превратиться в копию несчастной Клеманс — живой скелет, обтянутый кожей, не имеющий элементарной возможности принять сидячее положение. Нет, такого допускать нельзя. Пока что у неё ещё есть силы. А значит, надо бороться. Уэнсдэй резко садится на кровати, опустив босые ноги на шероховатый бетонный пол. Цепь наручников натягивается, холодная сталь впивается в ноющие покрасневшие запястья, но мимолётная вспышка боли подстегивает её к активным действиям. Она наклоняется вперёд, осматривая ножки койки — к счастью, они не приварены к полу. Отлично. Можно попробовать сдвинуть. Аддамс поднимается на ноги, сдувает со лба мешающую чёлку, а потом вцепляется обеими руками в ржавые прутья изголовья и тянет на себя. Проклятая кровать со скрипом сдвигается влево на пару сантиметров. Мышцы по-прежнему кажутся ватными, будто бы окоченевшими. Каждое движение даётся с невероятным трудом, грёбаная койка явно весит не меньше пятидесяти килограмм, но спустя несколько минут Уэнсдэй наконец удаётся дотащить тяжеленную металлическую махину до левого края клетки. Клеманс без особого энтузиазма наблюдает за её усилиями, повернув голову набок — а потом просовывает руку под подушку и вытаскивает оттуда пластиковую бутылку, на одну треть заполненную желтоватой водой. Расстояние между клетками составляет не больше полуметра, плюс ещё шагов шесть-семь от койки до решётки. Сестра Торпа болезненно морщится, приподнимаясь на локте — её руки тоже связаны верёвкой, но на вид совсем некрепко. По всей видимости, похитители уже успели увериться, что ослабевшая за год заточения жертва никуда не денется, и ослабили бдительность. Девушка делает глубокий вдох, покачивает бутылку в руке, примеряясь, а потом осторожно бросает её вперёд — пластиковая бутыль ударяется о прутья решётки и отскакивает обратно. Но относительно недалеко, буквально на десяток сантиметров. Дотянуться можно. Надо попробовать. Уэнсдэй рефлекторно облизывает пересохшие от обезвоживания губы, а потом садится на пол и просовывает ногу между толстыми прутьями. Цепь наручников натягивается ещё сильнее, боль в запястьях становится ощутимее, но всё это сейчас воспринимается совершенно побочно — ведь от невыносимой жажды у неё уже пульсирует в висках и противно саднит в горле. Миллиметр за миллиметром она тянется к драгоценной бутылке, пытаясь зацепить тонкое горлышко большим и указательным пальцем ноги. До заветной цели остаётся буквально полсантиметра, и взбудораженное воображение уже рисует в голове картинки, как она откручивает крышку, как чувствует на языке спасительную прохладу воды… Но со стороны коридора внезапно доносится громкий скрип дверных шарниров и звук тяжёлых шагов. Oh merda, похоже, чёртова надзирательница решила вернуться. Наплевать. На всё наплевать. Аддамс не оставляет попыток дотянуться до проклятой бутылки — даже когда видит краем глаза, как мамаша Роуэна проходит вглубь бункера и останавливается напротив её клетки. — Нет уж, дорогуша, — женщина цокает языком и шутливо грозит пальцем, словно отчитывает нашкодившего ребёнка. — Не так быстро. Джеральдина отпирает замок. Уэнсдэй не реагирует. Сейчас это неважно. Значение имеет только вода. Ей удаётся схватить горлышко бутылки ровно в тот момент, когда Ласлоу оказывается рядом и одним резким рывком отдёргивает кровать от решётки. Ножки койки с надрывным скрипом прокатываются по полу на добрых полметра — а вместе с ней по неровному бетону всем телом проезжается и прикованная Аддамс, в кровь сдирая колени. Это больно. Довольно-таки ощутимо. Но недостаточно, чтобы заставить её издать хотя бы один звук. Уэнсдэй дерзко вскидывает голову, впиваясь в женщину тяжёлым взглядом исподлобья, полным непоколебимой надменности. Пусть не думают, что им под силу сломить её волю. Это не будет лёгкой задачей. — Двигать. Кровать. Запрещено, — по слогам чеканит мамаша Ласлоу, а мгновением позже обходит койку и вцепляется Аддамс в волосы, с силой дёрнув вверх и буквально забрасывая её обратно на продавленный матрас. Уэнсдэй строптиво дёргает головой, пытаясь ослабить железную хватку на волосах. Это срабатывает — Джеральдина и впрямь разжимает кулак, но только для того, чтобы достать из кармана чёрный матовый электрошокер. Слышится характерный треск, электроды прижимаются к шее, и всё тело Аддамс мгновенно прошибает болезненным разрядом. Она невольно вздрагивает и зажмуривается — но тут же стискивает зубы, чтобы с пересохших губ ни в коем случае не сорвался позорный стон. Проклятая мамаша Роуэна удерживает шокер в течение минуты, показавшейся вечностью. Вспышки боли терзают нежную кожу на шее, распространяясь обжигающими волнами по всем нервным окончаниям. Уэнсдэй всеми силами старается сохранять непроницаемое выражение лица, хотя ей кажется, что мощный разряд пробирает до самых костей. Но демонстрировать слабость нельзя. Она должна держать себя в руках. Клеманс что-то сдавленно кричит на заднем плане, но нарастающий шум в ушах не позволяет разобрать, что именно — концентрированная жгучая боль затмевает абсолютно всё. Секунда, вторая, третья. Oh merda, когда же это прекратится? Но Аддамс упрямо молчит, стиснув зубы. Она не позволит чокнутой психопатке сполна насладиться происходящим. Наконец шокер исчезает, но остаточные импульсы боли вызывают мелкую дрожь во всём теле. Уэнсдэй смутно чувствует, как Джеральдина двигает кровать обратно в центр клетки, но не открывает глаз. Это слишком трудная задача. Шея горит огнём, в ушах шумит кровь, а невыносимая жажда неизбежно парализует мыслительный процесс. — Я принесла тебе воды, — с издевательским участием сообщает мамаша Роуэна. Вода. Вода. Вода. Аддамс резко распахивает глаза, чтобы увидеть, как женщина нарочито медленно достаёт из нагрудного кармана серебристую фляжку. В горле стоит колючий ком, она инстинктивно пытается сглотнуть, но ничего не выходит — в пересохшем рту нет даже слюны. Только мучительная сухость калифорнийской Долины Смерти, не позволяющая переключиться ни на что другое. — Но ты её пока что не заслужила. И с этими словами женщина откручивает крышку и выливает спасительную жидкость прямо на бетонный пол. Уэнсдэй вяло наблюдает из-под полуопущенных ресниц, как вода растекается небольшой прозрачной лужей… Наверное, она должна бы испытать отчаяние. Подумать о том, что спасения ждать неоткуда. Решить, что сопротивление бесполезно. Ведь цель похитителей именно в этом — заставить жертву поверить в необходимость беспрекословно подчиняться, сломить волю, примириться со своей плачевной участью. Но вместо этого она чувствует, как внутри жидким огнём разливается слепая ярость, сокрушительная ненависть и неуёмное желание отомстить. А когда Джеральдина Ласлоу покидает клетку, навешивает на прутья двери амбарный замок и исчезает в полумраке ведущего в неизвестность коридора, Аддамс вдруг понимает, что именно она должна сделать. Побег — не вариант. Это слишком просто. Она должна их убить.