Иногда принадлежу тебе, иногда - ветру

После битвы, Гарри с Гермионой аппарировали с Уизли в Нору и незаметно для себя самих задержались здесь почти на две недели. Они изредка выбирались куда-нибудь погулять, особенно после того, как пережили торжественную церемонию награждения в Министерстве. Вот было зрелище! Поттер едва оклемался после него. Казалось, поклонники и журналисты были готовы выпрыгнуть из каждого мусорного бака. Гарри не спешил на Гриммо: рядом с друзьями в голову лезло меньше мрачных мыслей. И, видит Мерлин, это для него имело огромное значение. Но Гермиона намеревалась отправиться вскоре на поиски родителей, да и он не мог совсем прописаться в Норе. Сейчас они пьют кофе на кухне, утопающей в предрассветных сумерках. Шум раздражает: проклятые совы продолжают стучать в окна с очередными благодарственными посланиями. Нервный тик, здравствуй! Отчаянные поклонники присылают вопиллеры с торжественными поздравлениями; отдельные личности клянутся Гарри в любви, и сетуют, что ответов не получают. Слова благодарности были приятны — сначала, но удовольствие от общественного признания быстро сошло на нет. Выпрашивания свиданий, намёки на них лишь тяготят до такой степени, что все трое могут издать буклет о способах соскочить с неудобной темы. Новые транши писем отправляются прямиком в камин, но борьба с птицами тщётна. Молодые люди недовольно переглядываются, захлопывая окно за очередной сипухой. Гермиона отставила чашку, смахнула со стола мелкое пёрышко. Она снова заговорила о дисциплинах, которые следует взять на седьмой год обучения. Когда в прошлый раз Рон заявил, что зелья брать не будет, девушка посмотрела на него так, словно перед ней — неразумный куст малины. А Гарри обещал, что подумает. Пойти на высший курс рун или нумерологии с бухты-барахты Поттер не мог. А выбор между прорицаниями и зельями был просто смешным. Он прекрасно знал: для аврората будет полезно вовсе не умение имитировать гадание по чаинкам. И не бездумный гипноз хрустального шара. На этот раз они окончательно заявили Гермионе, что зелья, так тому и быть, придётся брать, деваться некуда. Но Рон добавил, на своё горе, что сильно стараться не обязательно: всё равно им там, как всегда, крышка. Девушка пришла чуть ли не в ярость, отставив чашку ещё дальше от себя. Перевела взгляд с одного на другого и обратно. — Гермиона, ну не совместимы мы с зельями! — прошептал Рон, покосившись на их заявления о зачислении после вынужденного отсутствия — на седьмой год обучения. Заявления лежали тут же, — на столе, в самом углу, — брошенные веером на кухне ещё вчера. До этого дошло, опять же, благодаря Гермионе. Та заявила, что никакие звания героев войны не оправдают их невежество, что надеяться на удачу в дальнейшей опасной карьере — настоящий кретинизм. — Я не смогу помочь с высшими зельями, если, — и она глухо стукнула пальцами по столу, — вы так относитесь! До сих пор путаете разные ингредиенты! Ну, скажите мне! Будущие авроры, на что вы надеетесь? Мадам Помфри не станет подавать готовые зелья за пределами школы, я тоже не смогу, — потрясла она головой, — а пока мы до этого момента не дожили, вы на высших зельях всё равно что будете в дремучем лесу. Может, мы теперь и герои войны, но мы ещё и школьники без аттестации! — Знаешь, Гермиона, — начал Рон, невольно пытаясь защититься от натиска, — мы бы лучше понимали зелья, если бы Снейп не вёл себя как… — Рон, мне тебя даже жаль! — Я совсем не горю желанием видеть его снова! — возмущённо заявил Рон, — ему только и нужно демонстрировать, какие мы с Гарри имбецилы. Вот бы перебрался в другую страну! Гермиона едва не закатила глаза, откидываясь на спинку стула. — Тебе просто лень учиться, — как ни в чём не бывало, вздохнула она, придвигая чашку обратно к себе, — даже несмотря на то, что это облегчит жизнь. А последнее, что вас должно волновать, — она многозначительно заломила бровь, — это личное отношение профессора Снейпа. В конце концов, не он будет принимать экзамен на ТРИТОН. В Аврорате будет другой зельевар. Может, даже требовательнее Снейпа, и будет вас нещадно кошмарить! Может, в будущем вы ещё будете мечтать вернуть светлые времена в подземельях Хогвартса. — Совсем не светлые… Гермиона, там темно! — прошептал обескураженный Рон. В его голове живо предстал старец-брюзга, покачивающий пальцем перед его носом. Некий профессор Академии Аврората по зельям, требующий мешок свитков «на завтра» в качестве домашнего задания, который будет сниться ему в ночных ужасах или вообще лишит сна. Гермиона как будто и не заметила его унылый вид. — Или что скажешь, когда тебе нужно будет самому варить каждое зелье? — тем не менее, тише проговорила она, — в Аврорате, между прочим, кроме аттестата требуют ещё и вступительные экзамены. Вы хоть знали? Последняя фраза почти убила. Гарри тяжело выдохнул, но Гермиона не прекращала свою речь. — Что скажешь, глядя в котёл на вступительных, Рон? «Умоляю не взрываться»? Рон открыл рот, пытаясь что-то возразить, но ничего не придумал. Так и застыл с краснеющими ушами. Гарри с досадой понимал, что Гермиона права. На подавляющей половине уроков зельевара они с Роном едва не занимали пьедестал недоумков рядом с Невиллом. Но эти занятия словно были теперь из другой жизни. И всё из-за пресловутого профессора. Последние воспоминания Снейпа буквально перевернули картину мира, в которой Гарри чувствовал себя на неправильном месте, как мелкая букашка — несознательная, пришпиленная к картонке по собственной глупости. Это не давало покоя, даже физически изматывало, подрывало что-то внутри него. Казалось, раньше он, в принципе, практически ничего не знал. Болтливый Хагрид, эмоциональный Сириус, ностальгирующий Люпин, всезнающий Дамблдор, — никто не говорил ему о его матери и Снейпе, будто такого никогда не было. Прямо-таки мелкий факт, не стоящий упоминания. А, между тем, он сам увидел в воспоминаниях Снейпа как Лили говорила: «Ты — мой лучший друг, Сев», трогательно сжимая руки и глядя в тёмные глаза. Лучший друг его мамы? Шок! Но именно о ней профессор вспоминал в минуты, которые считал для себя последними. Каждая картинка воспоминаний о ней была яркой, нетленной, просто до ступора. Когда Лили не стало, в глазах у Снейпа было лишь горе, не скрытое привычной холодной маской. Обещания, — короткие, но такие весомые, сыпались из него вместе со слезами. Они так и остались для зельевара прописными истинами. А после, — чёрная тоска на много лет. Она во многом ощущалась, умноженная, устрашающая в своей незыблемости и монолитности. И, какое совпадение, чувства Гарри были абсолютно такими же, когда он просматривал воспоминание о мёртвой маме у его колыбели, ставшие словно ударом под дых, хотя и знакомым, но от того не менее сильным, даже хуже — видеть это воочию. Его боль утраты набрала бешеные обороты, вступив в резонанс со словами Снейпа. Слова вторили его сердцу, соединяя его с ним в этом горе как что-то ошеломляюще родное. Никогда в жизни он не ожидал такого. Это поражало так же сильно, как и «добрая весть» от Дамблдора под названием «Мальчик должен умереть». Гарри трясло, даже колотило, когда он понял, что за всеми резкими словами скрывалось обещание его защищать. Это последнее, что было нужно Снейпу — шаг до превращения своей жизни в кромешный ад, служение Тёмному Лорду, не говоря уже о служении Дамблдору, на которые он подписался не ропща. Вовсе не для себя, а во имя более светлого будущего для других. Пока все его считали мрачным и страшным, избегали, сторонились, сомневались в адекватности Дамблдора, который говорил о доверии к Северусу Снейпу. Гарри злился едва ли не больше всех, считая директора фатальным слепцом в отношении слизеринского декана. А теперь он даже горько посмеяться не мог. Ведь идиотом оказался сам. Вот уж точно идиотом в квадрате. После увиденного в воспоминаниях Гарри казалось: Снейп должен знать о несправедливости действительно всё. Как было бы проще для профессора всё это отпустить ещё много лет назад. Просто взять и покончить со всем своим несчастливым прошлым, не углубляя его борозды дальше. Может, уехать в другую страну, начать с начала. Гарри, оказывается, никогда не понимал этого сурового мага, разве что приписывал ему хроническую злобность, отсутствие любви ко всему живому и недостаток такта. Но, в целом, и не пытался понять, чуть ли не лелея свои детские обиды от его придирок, доходя до полной одури в подозрениях. Но откуда он мог знать это всё раньше? Где был Хагрид, которому ничего не стоило хотя бы намёк обронить? Разве не мог крёстный рассказать о такой примечательной детали? А Люпин, нейтральный, дружелюбный и дипломатичный, не мог пролить ему на это хоть каплю света на их встречах? Ни у кого из них не повернулся язык, никто не сказал: «Твоя мама общалась с Северусом Снейпом!» — и, шёпотом, — «дружила, Гарри!» Тёмное пятно в её биографии. Настоящий скандал, недостойный упоминания всуе! Сначала он и сам бы оторопел, скажи кто-нибудь об этом. Но не после всего того, что увидел и понял… Эмоции превращались в дребезжащее стекло, — стоило об этом подумать. Неприязнь к профессору оборачивалась в подавленное восхищение его стойкостью и верностью, пополам со страхом. Подозрения — в молчаливую, разъедающую вину, хорошо приправленную ошеломлением. Раздражение — в чистейшее недоумение и глубочайшую растерянность. Он не знал, как быть. Не знал, как это всё отпустить или делать вид, что забыл. Блаженный покой трещал по швам, устраивая из его мыслей настоящий кавардак. Гарри и умом и сердцем мог ощутить отношение Сириуса, — крёстный был дружелюбным, тёплым и родным, всегда готовым выслушать… но его больше нет. Он по-прежнему мог понять Рона и Гермиону, они столько лет были рядом. Молли и Артур практически заменили ему родителей. Все они выражали своё отношение открыто, были в его жизни, занимая в ней прочные места. Но Гарри ещё никогда не сталкивался вот с таким — с участием в его судьбе, которое скрывалось за семью печатями, исходящее от совершенно неожиданного, закрытого для него человека. И это будет настоящим поражением, если он так и останется безнадёжным тупицей, заслуживающим колких слов о недоразвитости, — в дополнение ко всему хаосу, что уже устроился в его душе благодаря открывшимся поступкам зельевара. Да что там, Северус Снейп, сам того не ведая, толкнул Гарри лёгким движением руки в настоящую пропасть, показав свои воспоминания. А сам Гарри давным-давно открыл ящик Пандоры, и просто держал лицо перед ним, не пропуская ни одной беды. Земля уходила из-под ног, качалась, словно он не на устойчивом полу стоял, а плыл на мелкой шхуне посреди бурного водоворота. Он ощущал кожей что-то безумное и неуместное ещё тогда, на пятом курсе, на особенно неудачном уроке окклюменции, когда Снейп сжал ворот его рубашки отчаянно и яростно. Натяжение ткани, вызвавшее боль, ничего тогда не значило. Гарри застыл, с ошеломлением отмечая, что ни боль, ни дурацкая ситуация, в которую он снова угодил, ни рвущиеся нити, ничего из этого так много не значит. А лишь то, что это прикосновение было первым. Чувствуя близость его лица, оцепенение, отчётливое: «Вон», он с огромным трудом взял себя в руки, уносясь прочь из кабинета стремительной пулей, пытаясь догнать неизвестно что в своих мыслях. И отчаянно пытаясь от этого откреститься и избавиться. А после, когда устал бежать по коридорам, остановился, облокотился о стену спиной и, как в замедленной съёмке, сполз вниз, осел на полу в тёмном закоулке замка. Гарри чувствовал себя так, словно жизнь вокруг бурлила, продолжалась, но ничего на свете не поможет ему выйти из тупиковой точки. И тогда он провёл рукой по своей шее, которой коснулся Снейп. Не нарочно, конечно. Провёл рукой по рваному вороту, месту, где была одна из пуговиц. И от собственных чувств просто хотелось сгинуть. — Ладно, — обреченно тихо проговорил Гарри, тряхнув головой, едва различая свой надломившийся голос и сжимая ладони, — что делать с зельями, Миона?