not like this

— Правда или действие? — Подождите, а чья вообще очередь? Игру предложил Чанбин, как и всегда, стоит лишь капле ликёра попасть в его организм, но на деле он уже давно потерялся в том, что вообще происходит. — Чонин задаёт Феликсу, Феликс — тебе, ты — Джисону. Теперь-то ты разобрался? Хоть Сынмин и звучал довольно вежливо, все в комнате понимают, что он завуалированно просит Чанбина закрыть рот. Тот так и поступает, позволяя игре продолжится, как только Феликс отвечает. — Правда. — Кто твой любимый хён? — Что? Но как я могу отвечать, если они все в комнате? — То есть, тебе было бы нормально, если бы они ушли? У тебя вообще не должно быть любимчика! — Не веди себя так высокомерно, Чан. Мы все знаем, что Джисон — твой любимчик, — Сынмин вновь затыкает одного из своих старших. Вот только, к сожалению, Чан не столь пьян, как Чанбин, и всё ещё способен отвечать на выпады. — Это ложь, Сынмин. Я всех своих детей люблю одинаково. Но, если ты еще раз попытаешься выставить меня в плохом свете, я без колебаний откажусь от тебя. Этого, кажется, достаточно, потому что Сынмин тихо хихикает и перестаёт создавать проблемы. Как раз вовремя: Феликс выпивает обязательную рюмку соджу за уклонение от ответа на свой вопрос. После этого Ли обращается к Чанбину. — Правда или действие, хён? — Действие. — Хён, совсем не весело задавать тебе «действие»! Ты и в трезвом состоянии делаешь достаточно глупостей. Куда выгоднее заставить тебя выдать свои самые сокровенные тайны — ты никогда не рассказываешь нам ничего личного. — Вот такой вот облом, Феликс. Я сказал «действие». — Окей, выпей три полных стакана воды, прямо сейчас. — Боже, ты такой скучный. — В этом и суть. Может, в следующий раз тебе стоит выбрать «правду»? Группа отвлекается на несколько минут, наблюдая за тем, как Чанбин захлёбывается водой, будто ему трудно глотать, несмотря на то, что за вечер он с легкостью выхлебал полторы бутылки соджу. — Окей, Джисон, твоя очередь. — Возьму пример с Чанбина. Действие, — дерзость на его лице держится недолго, быстро стираясь под гнетом невероятно непрошеной фразы, которая вырывается изо рта Чанбина вместе с дьявольской ухмылкой на губах. — Окей. Ты должен пойти в один шкаф вместе с Минхо, — у него двигается всё тело, пока он пьяно указывает на большой шкаф в коридоре, который восьмеро парней используют для хранения верхней одежды, — и не выходить оттуда, пока вы не поцелуетесь. Реально типа. — Чанбин, не думаю, что это правильно, играть на чувствах других людей, — Чан, несмотря на угрозы отречься от Сынмина, всё же выполняет роль родителя слишком серьёзно, заботясь о своей команде, поэтому, очевидно, что он встревает в разговор. — Это не игра с чувствами, пока вы оба ничего не чувствуете, не так ли? Нет, но, если они чув… — Нет. Мы не чувствуем. Окей, я сделаю это, всё нормально, — возможно, Джисон бормочет слишком быстро, но ему действительно не хочется, чтобы Чанбин что-то понял. Итак, он лжёт. Он поклялся себе не влюбляться в лучшего друга. В этом нет ничего страшного, в конце концов, он лгал себе об этом уже много лет, так почему бы не позволить всем остальным иметь те же привилегии. Только на этот раз его ложь заканчивается тем, что он оказывается один на один в шкафу с объектом своего влечения. Которому, на деле, не суждено выбраться, пока Джисон не начнет действовать в соответствии с этим влечением и притворяться, что в его поступках нет ничего, кроме пьяных, платонических намерений. Обычно ложь заканчивается тем, что он плачет в одиночестве под одеялом, ест сухие кукурузные хлопья горстями и тихо молится не разбудить спящего Феликса на кровати над ним. Что бы он только ни отдал, чтобы оказаться на своей кровати, а не тут, запертый в маленькой, темной норе со своим лучшим другом. Его лучшим другом, которого он должен поцеловать. Которого он хочет поцеловать. Которого он должен целовать, но не должен хотеть целовать, и который не должен знать ни об одной из этих мыслей, которые сейчас мельтешат в голове Джисона. Я больше не буду пить. Я больше не позволю Чанбину пить. — Так. Нам надо просто… — кажется, что Минхо некомфортно, но он достаточно спокоен. Чего нельзя сказать о Джисоне, который ментально умирает, пытаясь придумать оправдание, которое не привело бы его в полнейший ужас. Как он может быть настолько спокоен? Я еле дышу, а он просто говорит «давай это сделаем», как будто мы не должны поцеловаться. Он говорит это так, будто это самая обыденная вещь в мире, будто он говорит о пудинге или о чем-то таком. — Э-э-э… — Джисон, мне нужно, чтобы ты сказал «да», иначе я ничего не смогу сделать. Ох, ты, блять, и представить себе не можешь, как я хочу сказать «да». Так сильно. Но не таким образом. — Джисон, если тебе некомфортно, то мы просто можем выйти, и ты сможешь выпить рюмку соджу, чтобы пропустить свой ход. Конечно, мне комфортно. Ты издеваешься? Я мечтал об этом с тех пор, как встретил тебя. Но, если мы поцелуемся, я не уверен, что смогу остановиться. И ты всё поймёшь. А потом поймут и все остальные, и нам придётся расформировать группу, потому что каким образом тебе работать с отчаянным идиотом, который влюбился в своего коллегу, который ещё и его лучший друг? Но, если я выйду, не выполнив действие, они всё равно поймут. И я, конечно, хочу. Но не так. — Джисон? Господи, Минхо, прекрати так произносить моё имя. Прекрати говорить так, словно моё имя — лучшее, что ты когда-либо испытывал. — Джисон, ты хочешь поцеловаться? Не таким образом. — Что? Что? — Что ты имел в виду под «не таким образом»? Святая гуакамоле, он сказал это вслух. Всё остальное тоже было произнесено вслух? Нет. Он бы тогда намного раньше прокомментировал мои внутренние бредни. Но, чёрт, это было произнесено вслух. — Я просто… В смысле… Знаешь, это просто, я… Я выпил довольно много и не знаю, что имел в виду. Я просто уставший и пьяный, оговорился. Окей, всё, хватит. Мне нужно успокоиться. Успокойся прямо сейчас. Он не успокоился. Его пульс учащается, пот струйками льется с дрожащих рук. Стук заполняет его мозг в непостоянном темпе. Это звук биения моего сердца или кто-то нападает на меня? В принципе, кое-что его действительно атаковало. Тревожность. — Джисон? Что такое? Ты в порядке? Крепкие руки Минхо подхватывают дрожащего Джисона и утягивают его к земле, одновременно отбивая ритм по спине. Стука пальцев Минхо и то, как он держит Джисона, достаточно, чтобы постепенно вернуть его в адекватное состояние, хоть на это и уходит более тридцати минут. К тому времени, когда Джисон полностью успокоился, Минхо задремал рядом с ним. Должно быть, он пьян больше, чем я предполгал, раз уснул так быстро. Возможно, хён даже не вспомнит, что здесь произошло, и, когда проснется, все это может быть просто дерьмовым опытом, свидетелем которого является только спиртное в нашей крови. Наверное. Надеюсь. Они сидят так некоторое время: Минхо слегка похрапывает, а Джисон гладит его волосы, зная, что это настолько интимная близость, насколько это вообще возможно для них. Недовольные вздохи переходят в тихие всхлипы, когда Джисон позволяет себе почувствовать всё, что он так отчаянно сдерживал до этого. Они сидят так ещё некоторое время, его слёзы рисуют мокрые дорожки, которые стекают с подбородка и мягко падают на макушку Минхо. Пока Феликс не приоткрывает дверцу шкафа и не просовывает голову внутрь, рассекая пустоту, окутывавшую пространство. — Джисон? Ох… Ох. Очевидно, до Феликса доходит слишком быстро. Возможно, это хорошо, у Джисона вряд ли есть моральные силы солгать Феликсу о том, что тот увидел, и, совершенно точно, у него нет никаких сил признать правду. — Закрой глаза на мгновение, доверься мне, — шепчет Феликс, прежде чем повернуть голову в сторону друзей, что, кажется, всё ещё в гостиной. — Кажется, они оба уснули здесь, так что твоя игра окончена, Чанбин. Сопящая кучка в виде Джисона тихо благодарит Феликса за то, что он пощадил его, взял парня на плечо, отнес в их общую комнату и подавил икоту, вызванную плачем. «Феликс — просто бог, раз вытащил меня из этого затруднительного положения без дальнейших неприятностей», — думает про себя Джисон, когда дверь в спальню, которую они с Феликсом делят, мягко захлопывается, и они оба садятся на кровать. Теперь, когда они наедине, Ли уточняет, что случилось ранее. Или, по факту, он рассказывает всё за Джисона, потому что очевидно, что Феликс и так всё понял. — Итак, ты его не поцеловал, потому что он действительно тебе нравится, да? И, поскольку, ты не мог просто поцеловаться, не раскрыв своих чувств, у тебя случилась паническая атака? И, исходя из всего это, ты просто просидел в шкафу, пока Минхо не уснул, верно? Звуки, которые он получает в ответ, кажутся Феликсу достаточно убедительными, так что он просто укладывает Джисона в его кровать и забирается на койку выше. — Мне жаль, Джисон. Я не знаю, как тебе помочь, но, если тебе понадобится кто-то, с кем ты захочешь поговорить, то я буду здесь. И я обещаю, что постараюсь решить проблему между вами, когда понадобится. Я здесь.

***

— Эй, Минхо, просыпайся, чувак, я хочу знать, что тут случилось. Почему, блять, у Чанбина нет похмелья? Минхо же лично чувствует себя так, словно его переехал поезд: во рту пустыня, пока все тело колотит от головной боли, которая парализует конечности. Я больше не буду пить. — Минхо, я знаю, что ты проснулся. Рассказывай. Рассказать что? О… Ох. Он должен был поцеловать Джисона прошлой ночью, и Чанбину теперь интересно, что между ними было. А что было? Очевидно, пьяный Минхо не обладает способностью хорошо запоминать, потому что всё, что он сейчас помнил: ему сказали войти в шкаф и поцеловать своего лучшего друга, а потом его память захлопнулась одновременно с дверью шкафа. Он дублирует всё это Чанбину, в ответ получая лишь нескрываемое нетерпение. — Боже, чувак, я был тут, я знаю. Что было дальше? Не таким образом. Мозг Минхо, вероятно, жестоко отыгрывается над ним, позволяя вспомнить лишь одну эту фразу. Не таким образом. Но тогда каким образом? Не так. Это значит, что он не хотел этого делать? Не таким образом. Значит ли это, что Джисон хотел поцеловаться, но не будучи пьяными? Нет. Джисон мой друг, я его знаю, у него не может быть ко мне никаких недружеских чувств. Но что он тогда имел в виду? Не так. — Что? — спрашивает Чанбин, который, вообще-то, не умеет читать мысли и не имеет ни малейшего понятия, почему Минхо молчит на протяжении пары минут и что-то бурчит. — Он сказал это ночью в шкафу. Это всё, что я помню, извини. — Нет, не извиняйся. Этого достаточно, чтобы меня удовлетворить. Что ты ответил? — Я не помню. — Как думаешь, что он имел в виду? — Не знаю. — А что бы ты хотел, чтобы он имел в виду? Что? Почему Чанбин спрашивает об этом? Очевидно, он хотел бы, чтобы Джисон хотел целовать его, что он на деле хочет его, но мог ли Ли сказать об этом другу? Он едва ли смог признать это самому себе. Произнести это вслух превратило бы всё в реальность. Пока что, если Минхо не нужно признавать серьезность своих эмоций, ему не нужно им поддаваться. По крайней мере, не полностью. — Я не знаю, к чему ты клонишь, и у меня слишком сильное похмелье, чтобы пытаться понять. Дай мне поспать. — Хорошо, но когда ты неизбежно переосмыслишь его «Не таким образом», поговори со мной. Минхо ненавидит, когда Чанбин прав, но, разумеется, сейчас так и есть. Минхо ни за что не собирался провести обозримое будущее, размышляя о трех словах, которые он не ожидал услышать в адрес лучшего друга, в которого был влюблен. Не так.