not like this

Минхо не единственный, кто думает о том пьяном вечере. Произошедшее в шкафу каким-то образом заставило голову Джисона наполниться мыслями, но одновременно с этим словно вынудило выпасть из жизни. Честно говоря, единственная причина, благодаря которой Джисон до конца осознает, что проснулся, а не находится в каком-то дьявольском, пугающем сне, — это дрожь, охватившая его с четырех утра, когда он проснулся в холодном поту. Они оба заслуживают того, чтобы сесть и сделать несколько основательных и глубоких вздохов — это помогло бы им нормально обдумать произошедшее. Или, что более вероятно, подавить все воспоминания о ней. Вот только их работа не позволяет таких радостей, и Джисону приходится идти в звукозаписывающую студию вместе с Чаном прямо на следующий день после вечеринки. — Джисон, — он впадает в реальность благодаря двум крепким рукам, потряхивающим за плечи, и Хан вскидывает взгляд, сталкиваясь тем с глазами Чана. — Чувак, я говорю с тобой уже минут десять. Ты вообще тут? — Ох, извини. — Ты в порядке, Джисон? Что случилось? В этом и есть проблема: Джисон не знает, что случилось. Минхо не разговаривает с ним с прошлой ночи — на деле, младший не видел друга весь день, — и пробуждает в Хане отголоски паники. В смысле, Джисон не знает, сколько Минхо помнит или что он может вспомнить, если попытается. Это было причиной? По правде говоря, Джисон хотел бы знать ответ на вопрос Чана больше, чем кто-либо другой. — Я не знаю, Чан. Думаю, я просто устал. Я не смог нормально поспать ночью, так что, вероятно, дело в этом. — Слушай, я видел, как ты написал тонны текстов после двух бессонных ночей. Плюс, ты пялишься не в свой блокнот, а мимо него, уже на протяжении двух часов. От чего бы ты там ни устал, это точно не нехватка сна. Как на это вообще отвечать? Это даже не вопрос, а утверждение, сделанное Чаном. Правдивое, — пиздец какое правдивое, если честно, — но что Джисон может на это ответить? Хотя, по правде, ему даже не хочется отвечать. — Окей, ты можешь не отвечать, — черт, Чан умеет читать мысли? — но тебе стоит пойти домой и отдохнуть. — Нет, мне не стоит. — Я сильнее тебя и, что очевидно, не такой уставший, так что я просто могу взять и отнести тебя в общежитие, если захочу. Но, что более важно, я твой хён, который говорит тебе идти домой. — Окей. Но не будь я настолько уставшим, я бы сделал всё, чтобы доказать тебе, что ты ошибаешься. Увидимся, Чан. — Пока, Джисон. Думаю, всё могло бы быть куда хуже. Он мог бы допытываться, пока я бы всё не рассказал. Он бы был в ярости. Он мог бы отчитать меня за незрелость и за то, что я скрываю потенциально опасную для группы влюбленность в моего лучшего друга. — И, Джисон… Нет, я же почти сбежал. — Ты же знаешь, что можешь поговорить со мной о чём угодно? Мне без разницы, смущающее это, разочаровывающее или до невозможного скучное, настолько, что я бы уснул. Я переживаю за тебя и готов выслушать всё, что ты мне скажешь. Но я также отлично понимаю, что ты можешь не хотеть об этом говорить, так может ты напишешь песню, заметку или что-то такое, что мог бы прочесть только ты? Я люблю тебя, Джисон, надеюсь, тебе станет вскоре лучше. К чёрту этого Бан Чана и его глупое, большое сердце и добрые глаза. Как он смеет быть таким милым, когда меня и так мало что удерживает от того, чтобы не сломаться. — Спасибо. Кажется, что Чан хочет обнять Джисона, прижать его к себе, лишь бы тому не пришлось делать всё в одиночку. Но двери студии со скрипом открываются, тем самым отрезая возможность любого физического контакта, который неизбежно приведет к тому, что заплаканный Джисон окажется в теплых объятиях Чана, исповедуя свои грехи, как кающийся в воскресное утро. Но теперь, когда он пробирается по пустым коридорам, пытаясь найти место, где парень был бы уверен, что никто не прервет его мысли, которые сочатся из уставшей головы, Джисон чувствует себя чертовски одиноким. Я люблю тебя, Джисон. Я здесь. И Чан, и Феликс старались изо всех сил внушить Джисону чувство защищённости, капельку комфорта, что отличались бы так сильно от жестоких слов, которые воспроизводит его собственный мозг. Они с тобой, но подожди, пока они узнают, что ты чувствуешь и кто ты такой. Будут ли они и дальше рядом? Заткнись. Заткнись. Заткнись! Джисон открывает дверь ближайшего танцевального зала, проверив заранее, выключен ли свет, чтобы быть точно уверенным: в помещении никого нет. У парня хватает сил лишь для того, чтобы закрыть за собой двери, прежде чем он валится на холодный, жёсткий пол, покрытый линолеумом. Он задыхается от недостатка кислорода между рыданиями, что были настолько сильными, что кажется, будто воздух каким-то образом пронизан маленькими лезвиями, которые разрезают его горло, вынуждая ещё сильнее задыхаться. Там он и лежит больше часа: в кучке собственных чувств, настолько сильных, что каждая эмоция накладывается на другую, сливаясь воедино, чтобы создать нечестивое чудовище, именуемое самоуничтожением. Достаточно сильная вибрация в кармане выводит его из задумчивости, из-за чего он достаёт телефон и отвечает на входящий звонок. Феликс. — Хэй, Джисон, как ты? — слова в конце звучат совсем тихо. Так обычно делают, когда говорящий знает, что обращается к кому-то, у кого дела идут не очень хорошо. «Как ты?» становится не столько вопросом, сколько способом показать, что Феликс уже знает ответ, поэтому ответа как такового от него никто не ждёт. — Чан написал мне недавно, что он отправил тебя домой, но я не могу тебя найти. Ты ещё на работе? Хочешь, я приду и заберу тебя? Вдох. Выдох. Ты в порядке. Всё хорошо. Окей, очевидно, что это неправда, но тебе стоит убедить Феликса в обратном. Поэтому на протяжении следующих нескольких минут у тебя всё чудесно. — Я в порядке, Феликс, не переживай. Э-э… Я до сих пор на работе, у меня появилась парочка идей для песен, когда я вышел из студии, так что я просто зашёл в другую, свободную, чтобы поработать. Я в порядке, честно. — Джисон, — я в порядке. — Это точно правда? Джисон? — Извини… — несчастный крик изнутри прерывает Джисона до того, как он решает, что вообще сказать. — Что? Нет, Джисон, ты не делал ничего плохо, тебе не нужно извиняться. — Делал, Феликс. Конечно, делал. Нет ничего хорошего в том, чтобы влюбиться в своего лучшего друга, а ещё хуже, что это самая любовь может разрушить всю нашу группу и всё то, что мы все так стремились построить. Это неправильно. Это пиздец как неправильно. И мне бы очень хотелось всё это прекратить, но я, блять, не могу. Мне жаль, — последние слова звучат заметно тише, прерываясь всхлипом, и ему приходиться чуть ли не выдавливать из себя последнее предложение. — Мне очень жаль. — Джисон-и, нет ничего плохого в том, что ты влюбился. Мы не можем контролировать наши чувства, мы можем лишь контролировать то, как мы их раскрываем. Пожалуйста, не думай, что твои чувства — вещь, за которую нужно извиняться, хорошо? И не подавляй их в себе, ты ведь делаешь сам себе больно. Тебе не надо извиняться, ты ничего не сделал. Феликс прав, Джисон понимает это, будучи даже в таком состоянии. Но независимо от слов утешения, которые ему вложили в голову, Джисону всё ещё очень больно. Настолько, что действия, которые должны быть инстинктивными, вдруг начинают выполняться с трудом. Он, истекая слезами, вдруг понимает, что ему приходится сознательно напоминать себе о необходимости дышать, моргать и даже простукивать пальцами ритм для того, чтобы сердце билось в нужном ритме. Бум-бу-бум-бу-бум-бу-бум. Бум-бу-бум-бу-бум-бу-бум. Бум-бу-бум-бу-бум-бу-бум. Счастлив ли ты там? Даже если я не рядом с тобой, надеюсь, ты счастлив. Бум-бу-бум-бу-бум-бу-бум. Умоляю, будь счастлив — Джисон? Джисон, ты тут? — Да, да, я здесь, Феликс. по правде говоря, мне пора идти, так что встретимся уже в общаге. — Будь осторожен, Джисон. Бум-бу-бум-бу-бум-бу-бум. Как мозг может отключиться и не выполнять обыкновенные функции, но всё ещё генерировать песни? Как может человек, который годами отказывался признаться в своих чувствах даже самому себе, выразить все фибры своего существования с помощью простого ритма? Джисон не знает ответы на свои вопросы, но строчки песни льются из него, словно кровь из раны. Каким-то образом в вихре дерьма, которым на самом деле является его голова, он находит момент ясности, благодаря песни, которая сочится через кончики его пальцев на блокнот, который он достает из сумки. Ты вынуждаешь меня плакать Но что насчёт тебя? Ты счастлив без меня?

***

— Хеджин, если ты прямо сейчас не свалишь с кухни, я засуну тебе это яйцо в твой за… — Минхо… --… и взрослая курица, покрытая твоим же собственным дерьмом, вылезет из твоего рта… — Минхо… — Потом я вырву у неё каждое перо и воткну тебе в уши, — поскольку очевидно, что у тебя проблемы со слухом, учитывая, что я сказал тебе отъебаться по крайней мере пять раз за сегодня, а ты так и не послушался, — а после я буду проталкивать их дальше и дальше, туда, где должен быть твой мозг. — Боже, Минхо, ну-ка идём со мной, — Чанбин хватает Ли за руку, утягивая того через силу в свою комнату, сразу же захлопывая дверь за их спинами. Возможно, немного сильнее, чем того требовалось. — Окей, чувак, я отвалил от тебя вчера, когда ты сказал, что не хочешь ничего обсуждать, но сегодня ты наорал на трёх парней и нагло игнорируешь четвёртого на протяжении всего дня. Что, блять, случилось? — и вновь Чанбин не теряет ни минуты, сразу переходя к важным разговорам. — Ничего не случилось. Я просто устал. — Херня. Ты не устал, ты просто невъебенно расстроен, из-за чего спускаешь всё своё напряжение на своих же друзей. Говори, что произошло. — Нет. Нет смысла тебе рассказывать, ты всё равно ничего не исправишь. — Минхо. — Чанбин, отвали. — Нет. Минхо, ты можешь ненавидеть открываться, но есть причина, почему люди это делают. Рассказывая людям о своих чувствах, ты можешь лучше понять их сам, а если ты расскажешь друзьям о своих чувствах, то они могут помочь тебе пронести то дерьмо, с которым ты явно не справляешься сам. Блять. Почему он всегда должен быть прав?. — Хорошо. — Чудно, а теперь сядь на мою кровать и подыши пару секунд, потому что нам обоим нужно успокоиться и подготовиться к тому, что так отчаянно старается из тебя вырваться. Они так и делают. Дыхание Минхо быстро превращается из неглубоких вздохов, которые он использовал, когда кричал на Хенджина, в глубокие, которые колеблются, когда до него доходит, что ему действительно придётся сказать, что он на самом деле чувствует. — Окей, Минхо. С чего бы ты хотел начать? — Я не знаю. Я не особо хорош в этом. — Ты отлично справляешься. Что насчёт того, чтобы я задавал тебе вопросы, а ты постарался на них ответить? Как тебе такой вариант? — Да. Думаю да. — Хорошо. Ты сам не свой после той игры в «правда или действие». Твоё поведение связано с чем-то, что произошло той ночью? — Да. — Это из-за того действия для Джисона? — Да. — Из-за того, что он сказал? — Да. — Что ты чувствуешь по этому поводу? — Я не знаю. — Постараешься понять? — Я не знаю, Чанбин. У меня слишком много чувств, но все они меняются внутри меня с такой скоростью, что я не могу до конца сообразить, что именно я ощущаю. Во мне словно торнадо из собственных мыслей, и это невыносимо. — Хорошо-хорошо, по крайней мере, это помогает хотя бы немного, — возникает пауза, пока Чанбин обдумывает свои следующие слова, давая понять Минхо, что все, что он собирается сказать, будет иметь большой вес. — Минхо, возможно ли то, что ты сейчас чувствуешь, связано с тем, что ты на самом деле хотел поцеловаться с Джисоном? — Чанбин. — Минхо, ты можешь сказать «да». Я никогда не осужу тебя за твои чувства. Минхо? — Да. — Тебе нравится Джисон? — Да. Минхо чувствует, как стены, выстроенные вокруг, рушатся, обломками падая на него, раздавливая каждый орган, необходимый ему, чтобы быть живым. Он оказался в ловушке под тяжестью собственных слов, не в силах даже попытаться спастись. Он задыхается, но его легкие наполняются кровью. Он не может остановить это. Он умирает. Да. Да, он мне нравится. Но мне нельзя, так что я должен делать вид, что всё не так. Я играю в эту дружбу уже много лет, и оно сжирает меня изнутри, я больше не могу, но я должен сдерживаться, иначе будет хуже. Мне нравится Джисон, но мне нельзя, я не должен. Я не могу. Не могу. Не могу. Не могу. Не могу. Почти сразу же мучительное давление собственной слабости Минхо сменяется нежным объятием рук Чанбина, который притягивает к себе и держит до тех пор, пока не стихает боль и он не слышит звуки города за окном. — Всё хорошо, ты в порядке. — Я не… Мне нельзя его любить, Чанбин. — Нет, можно, и в этом нет ничего плохого. Никто не будет расстраиваться из-за того, что ты никак не можешь контролировать. Всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Почему не может быть хорошо именно сейчас?