Flawless

She didn't want him to run, he didn't want her to fear Она не хотела, чтобы он сбежал, а он не хотел, чтобы она боялась.

Воздух уподобается льду, крошится морозными иглами и роняет себя на кожу. Тает, становясь меньше, и опускается острием ниже, глубже, до сокращающихся в боли мышц. Течет по венам, смертельно холодный, до самого сердца, и растворяется в участившихся ударах. Тишина впускает в себя неспокойный вдох неохотно, не принимая, и делает его тише. Один, следом еще два и снова один, такой короткий, истошный, сравнимый с криком во всем, кроме громкости. От него отказаться невозможно. И вся рушится черным мутным стеклом на пол. Не открывая заплаканных, с красными и слишком явными для спокойствия, капиллярами глаз, Эшли во сне облизывает пересохшие губы. Ведет языком спешно, пачкая себя слюной, и со стоном поворачивает голову. Дергает ногой, болит сильно и долго. Шевелит ей снова, но ничего не меняется. Морщится, морщинку прокладывает между бровей, и руками ударяет по воздуху. Думает так, но руки не поднимаются, все её тело – эти худые, трясущиеся, покрытые синяками от растущих кошмаров, конечности запутались в одеяле. Она старается еще раз, мотает головой, не переставая облизывать губ, и что-то звонкое вырывается из горла. Не крик, короткая мольба о помощи названная именем. Даже не знает, как часто зовет его посередине ночи. Ей жарко, холодно, жарко и холодно. Ногами не пошевелить. Вдох путается с выдохом, и тот воздух, едва поднявшийся к глотке, в ней и замирает. Эшли пробует еще раз, отказываясь просыпаться, старается поднять руку, прогнать тень вокруг себя. Вместо этого пальцы ведут по чему-то гладкому, мягкому, горячему. Девушка вскрикивает, широко распахивая глаза, отползает назад, на край кровати и ниже, больно ударяясь копчиком о холодный пол. Выставляет обе руки вперед, закрывая раскрасневшееся, перекошенное от ужаса лицо, и просит не приближаться. Ноги все еще в коконе одеяла, не пошевелить и не встать. Кто-то с силой встряхивает за плечи. Затем прижимает к себе, удерживает, не давая повернуть голову, и Эшли чудится знакомый голос, прерываемый криком раненного животного. Она цепляется в родное воспоминание пальцами, так сильно, что будь настоящим, ему было бы больно. Хочет приоткрыть рот, прошептать благодарность, но он уже открыт. А она кричит. Отстраняется, зажимает рот ладонью, и боится открыть глаза. Мотает головой из стороны в сторону, не позволяет взять себя за подбородок, кусает, не его конечно, но свою руку, и видение отступает обратно в темноту. Душащая темнота смыкается над головой. Отчего-то приятно-колючая, похожая, наверное, на смерть, и пальцы на ногах подтверждением мерзнут. Неприятно. Эшли шевелит ими, хмурясь. Подтягивает колени к груди. Меняет прошедший крик поскуливанием и чуть покачивается, отмеряя мгновения перед следующим вдохом. Если дышать достаточно медленно, едва набирая в легкие воздух, то голова заболит, а потом новая тишина, желанная, накроет с головой. Как одеяло. Девушка приподнимает руку, желая поправить волосы, но что-то мешает ей. Такое же теплое, такое же обманчиво мягкое, но теперь уже точно реальное. Она качает головой, приоткрывая глаза, и обнаруживает одеяло, наброшенное на свою голову и плечи. Комната тонет в приглушенном желтом свете от лампочки, которую она не включала. Замерев от страха, шевеля одними только глазами, Эшли смотрит вбок на кровать, против которой сидит, и остановившееся сердце замирает окончательно от её боли в его взгляде, в его судорожном выдохе и напряженных плечах. – Ты… - проглатывает окончание фразы, борясь с желанием подняться на ноги и обвить его шею своими руками, прижаться так сильно, чтобы прочувствовать его тепло всей замерзшей от страданий кожей. И не отпускать, никогда. Эшли пробует заговорить снова, но невысказанные слова не обретают звука. Они, соленые как морская вода, стекают по болезненно покрасневшим щекам, быстро стираемые подрагивающей ладонью. Девушка виновато шмыгает носом, не переставая плакать. И впивается в его руки, протянутые, чтобы помочь ей подняться с пола, мертвым грузом. Тянет вниз, к себе, в ту бездну, в которую сама себя загнала и запоздало одумывается. Отпускает, вскакивает так резко, что в ногах путается, отталкивает от себя оба одеяла разом. Зазря. Под ними розовая огромная пижама, за ней – силуэт исхудавшего тела и все те ничтожные попытки справиться с возрастающим безумием, которые она испробовала на себе. Эшли делает поспешный шаг назад, поднимая одеяло с пола, и прячется за ним. Вся, израненная и истерзанная. Маленькая глупая, но слишком важная для страны девочка. – Эшли я… Я даже не подозревал, что тебе настолько, - он выделяет слово интонацией, смотрит прямо в глаза, и взгляд этот хлеще ножа режет по рваной материи давно исчезнувшего самообладания. И её гордости тоже, – Плохо. – Что ты тут делаешь, Леон? – выпаливает раньше, чем мозг по осколкам собирает воспоминание, и не позволяет приблизиться к себе. Выставляет вперед руку, нарочито опуская рукав ниже. Но красные полосы на коже, бесконечность красных полос замечаются ужасом в глазах смотрящего. В его открывшемся в беспомощности рте, и Эшли горькостью упивается этим чувством. Что-то в груди от него греется. Она спешно прячет руку за спину, рычит, замахивается слабой ладонью, не разрешая подойти к себе, будто бы он послушает. Грубые пальцы на ранах. Стискивают до вскрика и тотчас отпускают, лишь чтобы прикоснуться еще раз, нежнее. Он ведет по заживающему медленно, ощущая неровную корку кожей и что-то в этом действии кажется девушке едва ли приличным. Она одергивает руку, прижимает к груди и не дает посмотреть снова. – Эшли, Эшли, зачем? – прижимает к себе её всю, накрывает затылок широкой ладонью, и ей кажется, что он вдыхает запах её волос. Покачивает немного, точно ребенка, стараясь успокоить её, либо же себя, – Зачем? – Не спрашивай меня, - просит, шумно втягивая воздух, и силится в который раз отстраниться. Крепкие руки сильнее давят на лопатки, не желая отпускать, – Пожалуйста, не спрашивай. – Зачем? – так строго, что Эшли слышит рык, поднимающийся в его груди, и ежится, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Потревоженные полосы на руках болезненно ноют, – Из-за кошмаров? Что-то неосязаемое, пропитанное гнилью насквозь, что та липнет вместо воздуха в разгоряченные лёгкие, мешает ей. Жить. – Не спрашивай меня! Не спрашивай! – Эшли мотает головой, вырывается из объятий против воли и остатков здравого смысла, шагает еще дальше, чтобы всего кошмара не видно было, и замирает, – Не спрашивай! Замолчи! Уйди, Леон! Зачем ты вообще сюда приехал? Последняя сказанная фраза вырывается из горла рыданием, и девушка ломается пополам. Упирается ладонями в трясущиеся колени, наклоняет голову так сильно, что за волосами лица не видно, и кричит истошно на каждый чужой шаг. – Оставь меня в покое, Леон! – поворачивает голову, когда замечает мужской силуэт рядом с собой, и сама в свои слова не верит ни на каплю. Помоги же. Заметь. Это так ужасно, умирать здесь одной. Просто спаси меня снова. – Ты уже оставил меня одну, так повтори же, чего тебе это стоит? – и ложь льется прямиком из горла, перемешиваемая с хриплыми вдохами непрекращающегося рыдания. Эшли садится на пол, роняет голову на ладони и всхлипывает, – Оставь меня еще раз.

She said, "You better not leave me" Она сказала "Тебе лучше не покидать меня"

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, - шепотом в воцарившуюся тишину. Эшли чуть приподнимает голову, уверенная, что он ушел. Снова. И поправляет прилипшие ко лбу волосы нервным движением. – После Ракун-Сити, - девушка в ужасе оборачивается, замечая мужчину, что сидит на самом-то деле близко, прижавшись спиной к кровати, и чуть стуча пальцами по полу, – Всего того кошмара, я думал, что убью себя. И почти убил. Он ухмыляется, горько, грустно. И так обреченно, что что-то сломавшееся от крика внутри Эшли теплеет, заново наполняясь кровью. Она больше не гонит его, но не приближается, оставаясь на своем месте. – Что спасло тебя? – её голос слишком хриплый, сломанный, и Эшли думает спросить еще раз, не уверенная, что было слышно. Леон поворачивает на неё голову, сожалеющий взгляд замирает на заплаканном лице. – Не знаю. Время. Врачи, - он вновь ухмыляется защитной реакцией на вспарываемую душу. Стучит теперь не пальцами, ладонью по полу, приглашая к себе. Специально уводит взгляд, пока девушка крохотными шагами подбирается ближе, – Ты же знаешь, что я не обижу тебя. – Знаю. – Тогда не бойся и позволь мне помочь тебе, - и он не требует, он просит так, точно его собственная жизнь на волоске. Бережно накрывает ладонь девушки своей. Переплетает пальцы и подносит к губам, – Ты сильная, ты справишься. Эшли мотает головой из стороны в сторону явным несогласием. Протягивает руку вперед, израненную, и кивает на ноги, все покрытые синяками от бесконечных падений с кровати. Не сильная, нет. И уже не справилась.

Nobody said it'd be easy, they knew it was rough Никто не говорил, что будет легко, они знали, что будет тяжело.

– Нет, Эшли, это просто осколок времени в твоей коже. И он исчезнет, обязательно, - уверяет Леон, не выпуская ладони девушки из своей руки. Прижимает её всю к себе, обхватывая за плечи, и позволяет чужим слезам растечься пятнами на серой футболке. Они сидят так до угрюмого рассвета, скромно поджигающего розовые занавески чрезмерно больших окон. Голова Эшли на чужом плече, её прикрытые глаза, ровное спокойное дыхание, чуткое прикосновение сна – все исчезает в колком осознании. Она действительно не помнит, по какой вообще причине он приехал. Леон не звонил последние шесть месяцев, время её непрекращающегося личного круга ада, он не появлялся у отца, его не было в городе. Её не было в его жизни. – Леон, я могу спросить кое-что? – Эшли поворачивает голову, замечая, что глаза мужчины закрыты, и зовет еще раз, чуть встряхивая за плечо. Встречает его непонимающий взгляд испугом, извиняется, и вновь оказывается крепко прижатой к груди. Повторяет пропущенный вопрос. – Ты можешь спрашивать что угодно, - не до конца проснувшись бормочет Леон, открывая и закрывая глаза. Касается губами её виска, и девушка шумно вздыхает, запоздало осознавая происходящее. Храбрится, поднимает голову гордо и смотрит прямо в глаза. Говорит быстро, пока не передумала, и ту надежду греет у груди, представляя, как больно будет услышать ответ. – Потому что ты позвонила мне, не помнишь? – она впервые осознанно видит его улыбку, это естественное движение уголков губ, и не позволяет этому чувству докоснуться до себя. Прикусывает губу, не отступая. Она позвонила ему в половине третьего ночи в приступе очередного кошмара. Набрала номер по памяти, узнала его давно, почти сразу как вернулась домой, лелея надежду, что он однажды позвонит. Прижала телефон к уху и случайно нажала на вызов. А потом два гудка, три, четыре. Знакомый голос по ту сторону невидимого провода, и её невозможность сказать хоть что-то вразумительное, кроме бесконечной просьбы о помощи, сменяемой его и её именем. «Это Эшли. Эшли Грэхэм, ты помнишь меня? Ты же помнишь? Ты помнишь? Эшли, девчонка с острова. Дочь президента. Ты можешь ко мне приехать? Пожалуйста, Леон, помоги мне». – И потому что мне самому нужна помощь.

I fell in love today, There aren't any words that you can say That could ever get my mind to change Я влюбился сегодня, Нет таких слов, подобрав которые, Ты могла бы заставить меня передумать.