Flawless

Лёд мгновением проникает в воздух, в само его естество, крошится в нем морозными иглами. Опускается на разгоряченную, покрытую влажными солоноватыми каплями кожу. Пробует, острием ниже в самые мышцы. Тает немного, становясь уже, просачиваясь в поры, до беспрестанно пульсирующих вен. И внутрь них, глубже и холоднее. Болезненно, ужасающе медленно до самого сердца. Тишина скрипит неспокойным выдохом, принимает его в себя неохотно, силясь заглушить и восстановить нарушенный порядок. Следом звучат еще два, один, два. Очередная мелодия возрастающего кошмара. Девушка на кровати бездумно ворочается, жмурясь во сне, и приоткрывает потрескавшиеся губы. Новый выдох короткий, истошный, подобный крику во всем, кроме громкости, и он рушит спокойствие вместе с тишиной, роняя серым мутным стеклом на пол и на одеяло. Эшли облизывает пересохшие губы, не просыпаясь, и шевелит рукой, ладонью, пальцем. Тело не слушается – весь этот набор худых конечностей, слабых рук и ног, напрочь запутавшихся в одеяле. Пытается поднять руку, думает, что поднимает, но она все так же неподвижно лежит на объемном золотисто-розовом одеяле. Жарко, холодно, и холодно и жарко. И страшно. Страшно. Страшно. Господи Боже, как же ей страшно. Вдох путается с выдохом и тот воздух, что поднимался по горлу в нем и замирает. Эшли переворачивает себя всю, стискивает зубы до отрезвляющей боли в челюсти, и пинает ногами одеяло. Скулит, и слезы спешат по бледным щекам, скатываясь на высокие измятые подушки. Быстро, нервно, ткань пододеяльника рвется, треща не по шву. Эшли выпутывает руку, хватается ей за воздух, замечая колючую прохладу меж пальцев. Переворачивается еще раз, глотая открытым ртом новый вдох. Падает лбом на ледяную плитку, секундой открывая раскрасневшиеся, все в линиях капилляров, с редкими каплями крови на неидеальной белизне, глаза. Закрывает тотчас, жмурясь, и растягивает облегчение между новых трещин пола. Старается улыбнуться, не до конца проснувшись. Надо же, хорошие девочки должны улыбаться. Не так сложно, возьми два заржавевших гвоздя и старый молоток. Дважды стукни здесь, дважды там, изогни эти неприятно бледные губы в улыбке, прибив её сразу к челюсти. Девушка вздрагивает, пачкает слюной щеку и подбородок, но рот прикрыть сил не находится. Только вдыхает все чаще и чаще, так, что плечи содрогаются. Пытается подтянуть колени к груди. Всё без толку. Что-то неосязаемое, пропитанное гнилью насквозь, что та липнет вместо воздуха в разгоряченные лёгкие, мешает ей. Жить. Девушка ёжится, закрывает ладонью рот и тихо всхлипывает. Вытирает влажные щеки пристыжено и словно бы силится встать. Поднимается на локтях, ведет ногу вперед, руки предательски вздрагивают, и та единственная попытка падает вместе с ней. Трет пальцами по лицу, маленькая напуганная девочка, и красные следы меняют едва ли привычную бледность. Касается ногтями кожи, неприятно, пощипывает. Так хорошо, почти что напоминает правду. – Просто сон, это просто сон, - уверяет себя неслышно, не открывая в действительности рта, и мысль эта, о тишине, давит внутри груди на что-то теплое и живое. Что-то, что так настойчиво болит и кровоточит. Эшли впивается в это что-то пальцами через кожу. Жмет, нарочито сильно, и ночная пижамная рубашка мнется под ними. Ударяет и сила её глухим звуком отражается. Поворачивается, подкладывает под голову руку. Поправляет волосы, прилипшие к влажному, в безобразности искривленному, рту и приоткрывает губы для неглубокого хриплого вдоха. Закидывает голову назад, ударяясь о деревянный каркас кровати. Поскуливает, касаясь затылка, и вновь жмет подбородок к груди. Она облизывает губы через каждые три вдоха, вытирает слезы через четыре. Трясущимися пальцами закрывает себе глаза, прижимая руку так сильно и тепло. Громко шмыгает носом, вздрагивая, и жмется вновь. Маленький худой силуэт в огромной комнате. Сны нереальные. Они отражение её измученного сознания, просто иллюзия о былом кошмарном воспоминании, и все вокруг, не стоит сомневаться, жалеют самую важную девушку всей страны. Эшли никогда не верит своему врачу, его кривым записям в толстом блокноте с желтыми страницами, и лишь вздергивает нос выше вверх. Для него она не страдает, все отлично, отлично, отлично, как и всегда. Она прибивает благодарную улыбку к своему лицу на каждом их сеансе. Подумаешь, стресс, подумаешь, похитили, подумаешь, видела как у людей взрываются головы, а вместо них, прямо из глотки, ломая искривленный позвоночник, пробираются вверх паразиты. Подумаешь. Прими таблетки и заткнись. Ты просто красивое личико этой страны, никому твой героизм и страдания не сдались. Молчи. Эшли перемещает пальцы на лопатки, надавливает чуть сильно, благоговея, замечает, как тело послушно расслабляется. Нажимает уже сильнее, что-то под пальцами хрустит, и она позволяет себе немного приоткрыть глаза. Поправляет запутавшиеся волосы, прилипшие к шее. Холод касается выпирающих позвонков. Приподнимаясь вновь, уже не трясясь так мучительно, девушка опускает руки на кровать. Подтягивает на них свое тело и опускает щеку на матрац. Замечает подступающий рассвет медленной сменой неоново-зеленых цифр современного будильника. Тянет воздух носом, прижимаясь уже вся к кровати, расслабляя затекшее тело, и что-то инородное в запахе заставляет закрыть глаза. Эшли поворачивает голову едва ли не до хруста и впивается зубами в ткань на матраце. Пересохший язык неприятно прижимается к нёбу. В воздухе пахнет ими. Их зловонным, прогнившим дыханием. Мокрыми обрывками одежды на изувеченных телах. И так много металлом, что мутит сразу же. Девушка старается вдохнуть через рот, но не может, не разжимает челюстей. Темнота протягивает костлявые, покрытые волдырями, не со всеми пальцами руки. Гладит её липкостью прямо по голой коже, опускается на кровать против неё. И смотрит на неё, хотя не имеет лица. Её извечный кошмар, длинные пальцы, сгорбленные тела и мертвенно-бледные зрачки, что-то двигающееся под иссохшей кожей. Темнота растет по углам, ширится от каждого случайного движения, каждого приподнимая грудной клетки. И обволакивает удушающим черным облаком. Капает с потолка стухшей патокой на темечко. Крупные черные капли, как наполненные кровью жуки с бесконечностью лапок. Между волос, по самой коже. Стекает медленно, на лоб, на щеки, перемешивается с солеными слезами. Эшли чувствует этот вкус на своих губах, мерзкий, металлический, пропитанный гнилой кровью, из нее и состоящий. Дергается всем телом против воли и остатков здравого смыла. Зажимает ладонями рот, сползает обратно на холодный пол. Поворачивает голову, носом прижимаясь к полу, так что воздуха отвратительного не вдохнуть и легкие обжигает изнутри. Резко убирает ладони от лица, перемещает их на горло, и открывает рот. По губам стекает слюна. Её не рвет, нечем просто, она же не ест по вечерам. Но девушка сплевывает желчь на пол, безобразно громко хрипя, и сжимает пальцы на шее сильнее. Тянет воздух, не получается. Руки расставляет по обе стороны, чтобы не упасть снова, и закашливается. Темнота обвивает её шею чернильными пальцами. Давит, Эшли хватается за них ладонями, продолжая содрогаться всем телом, и скребет по ним, ломая короткие тонкие ногти. Темнота ведет по вороту пижамы, за него, ниже, аккурат к замирающему сердцу и впивает иглу со всей мощи. То теплое и живое, отчаянно кровоточащее каждую ночь, умирает с чужим криком. На шее красные полосы, десять и каждая троится, расширяясь. Эшли ощущает их влажность, спешащие вниз к ключицам красные ручейки. Медленно, усилием, уводит пальцы от шеи. И темнота отходит следом. Слышными шагами, нарочито заметными и неспешными, жмется обратно в углы, позволяет включенному светильнику чуть припугнуть себя, но ответом оставляет свой запах на пушистом розовом ковре. И на её коже.

***

В истерике кривя рот, Эшли хватает половинчатую капсулу, разделенную на белый и голубой, прямо с пола. Не оттряхивает, не дует на неё даже, трясущимися пальцами заталкивает себе в глотку. Корчится от таящей на языке горькости, глотает, зажимая руками рот. Держит руки прижатыми ко рту долго и немного больше, втягивает воздух через нос. Капсула медленно скользит вниз по пищеводу. Девушка сглатывает слюну, стараясь закончить процесс быстрее. Она уронила лекарство мгновение назад, задыхаясь от кошмарной темноты, обвившей все её тело липкими пятнами, и вцепившись мертвой хваткой в ящики прикроватной тумбочки. Те теперь лежат рядом грудой поломанного перекошенного дерева. О воде зазря не подумала, вообще ни о чем не подумала, кроме того идеализированного спокойствия, которое обещает капсула при увеличении дозы. Эшли поднимает опрокинутый рядом с собой стакан, прижимается губами к еще влажному стеклу. На дне еще есть немного жидкости, торопящейся исчезнуть сквозь бесконечные мелкие трещины. Девушка наблюдает, как вода мочит её пальцы, крохотными каплями спадает на пол, и протягивает руку вбок. Двигает будильник в сторону и тянет пластиковый блистер с таблетками ближе. Врач сказал принимать по одной, чтобы справиться с нервозностью. Одна и ни капсулой больше, юная леди. Корявый подчерк на рецепте и громоздкая печать. При желании можно и подделать. Эшли выдавливает на руку новую капсулу. Зажимает ее указательным и большим пальцем, подносит к лампочке, чтобы просветила насквозь. Внутри перекатывается горстка порошка. Эту порцию она запивает жалкими остатками воды и прислоняется головой к каркасу кровати. Опускает стакан рядом с собой, чуть отпихивает в сторону выпотрошенное содержимое своей тумбочки. Такие глупые вещи, а ведь она за них готова была и подраться. Наивная. Нормальная. Шмыгая носом, девушка собирает разбросанные вокруг себя вещи в кучу и отправляет их внутрь пустой тумбочки. Косметичка, что-то внутри явно разбилось и протекает бежевыми пятнами. Эшли не обращает на это внимания, пачкая руки. Следом ключи от предыдущей машины, слишком беззаботной и розовой, чтобы все сверстницы проглотили языки. Вздрагивает от такой мысли и спешно прячет ключи в глубине тумбы, поднимает с пола записную книжку, нарочито распахнутую на самой середине. Вчитывается в ровные аккуратные буквы красивого воспоминания о прошлом. Закрывает с шумом, убрала бы еще дальше, да некуда. Эшли долго смотрит на телефон, силясь сфокусировать взгляд, поплывший от увеличенной дозы успокоительного, и медленно дотрагивается перепачканным в тональном креме пальцем его глупого пушистого и блестящего брелка. Стискивает с силой, отрывает от нитки и бросает в самый край комнаты, ближе к углу, чтобы тени сожрали его. Сейчас они не пугают, наблюдают издалека и смотрят за её разрушением с довольным интересом. Телефон пищит от случайно нажатой кнопки, и звук этот отражается болью внутри головы. Девушка касается влажного лба ладонью, садится на полу ни капли не ровно. Горбится безбожно, пряча лицо, и старается расслабить напряженные плечи. Получается совершенно плохо. Не глядя, щелкает выключателем лампы, позволяя приятному теплому, слегка приглушенному свету разлиться по погрому. Заскользить по осколкам стекла от треснувшего бокала, по парочке неубранных вещей, деревянным щепкам. Синеющим отметинам на худых ногах. Прикусывая в задумчивости губу, Эшли обводит одну пальцем, ниже колена, еще недостаточно темную, чтобы быть явно заметной. Болит, когда надавливает, но прекратить просто не может. Не хмурится, оставляет бледное лицо безучастно-спокойным, касается остальных бесчисленных синяков. Следы её кошмарных ночей, падение за падением, удар за ударом. Девушка задерживает пальцы на самом длинном, не похожем ни на что фиолетовом участке кожи. Под пальцами скользит несуществующая липкость, в нос ударяет запах гнили. Эшли испуганно убирает руку, вытирая чистые пальцы о простыни, и поворачивает голову в сторону угла. Темнота чуть шевелится, издевкой пододвигаясь вперед. Она такая нечеткая, как, впрочем, и все вокруг. Вытягивая перед собой руку, близко, почти что перед носом, девушка старается сосчитать расплывчатые очертания своих пальцев. Пять или четыре, или пять. Или четыре. Эшли изгибает губы полуулыбкой, шевеля пальцами. Не хихикает, но улыбается и сжимает руку в кулак. Показывает расплывчатой темноте грозный жест и высунутый язык. Искусственно спокойная и смелая, она поворачивается до приятного хруста где-то вверху спины, и стягивает с кровати одеяло. Сама на кровать не забирается, ноги не слушаются, отказываясь выпрямляться. Это немного забавно, навалившись на кровать половиной тела, она протягивает руку, чтобы включить второй светильник. Но он далеко, а у неё недостаточно длинные руки, да и горящая лампочка подходяще двоится. Эшли укрывает себя одеялом, подтягивает колени к груди и опускает на них подбородок. Упирается взглядом в стену, хотя дальше своего носа не видит ровным счетом ничего. Ей нравятся эти капсулы, не смотря на всю их горечь. Она задумывается над тем, чтобы принять еще одну. Или, может быть, парочку, но что-то внутри её затуманенного сознания противится, напоминая о позабытой опасности. Эшли вновь смотрит на подступающую к ней темноту, немного хмуря брови. Потому что они живут в тени. Но сейчас не страшно и словно бы не одиноко. Она зовет существ из тьмы по их имени, протягивает руку, приглашая, и удрученно кивает головой, когда никто не отзывается и не приходит. Обхватывает себя одной рукой за колени, обнимая, вторую же опускает на пол. Пальцы медленно и непослушно находят оставленный телефон и бесконечной пыткой стараются набрать хорошо знакомый номер. Эшли усмехается своей беззаботной наивности, девичей глупости. Она узнала его номер сразу как вернулась, в контакты не вбила, чтобы никто из друзей не заметил случайно – а у неё все еще есть друзья? – но запомнила его наизусть. Хмурит брови от вторичной мысли, продолжая набирать номер. Её розовые очки давно треснули и рассыпались, но она жила в них так предательски долго, что поверила, будто кому-то действительно есть дело до неё самой. Не идеального образа с красивой улыбкой и уложенными волосами, который машет увешанной украшениями ручкой с экранов телевизоров. А до неё настоящей. Ни единого гудка, просто не жмет на вызов. Зевает, роняя телефон обратно на пол, и смотрит на прыгающие цифры светящегося маленького экрана. Поджимает губы, стирает все подчистую и набирает заново. Стирает, набирает, стирает, пока веки не тяжелеют, а слова не начинают литься изо рта бессвязным потоком. Она зовет его по имени, прижимая телефон к уху, поддерживая плечом, и шепчет своё очередное ненужное признание. То, что не рассказывает врачу с корявым подчерком и желтыми листами блокнота. Что ей плохо, по-настоящему. Что она спала нормально последний раз около полугода назад и теперь вынуждена постоянно носить солнцезащитные очки. Что отец, папа, предпочитает игнорировать её состояние, запираясь у себя в кабинете и не выходя к ужину. Что ей страшно, очень и очень страшно от приближающейся в темноте смерти. Что каждая тень в доме шевелится с наступлением ночи, протягивая свои руки прямо к ней. Что красивые, специально для неё сшитые платья, висят мешком и ничего поделать с этим не удается. Что она постоянно плачет и капилляры в глазах лопаются. Что круги под глазами слишком явные даже под косметикой. Что у неё выпадают волосы и болят десны. Что она скучает, безумно просто, по его голосу и его волосам, по его редким улыбкам и тому теплу, что растеклось внутри неё самой при каждом его касании. Тишина принимает её речь и трескается. Осколок за осколком, неожиданный гудок за неожиданным гудком. Девушка в ужасе открывает глаза, видя все предельно ясно и четко, но не шевелится. Рядом с ухом телефон убирает остатки тишины очередным подтверждением вызова. Эшли медленно выпрямляет спину, оглядываясь на полные темноты углы, и берет телефон в ладонь. На экране все тот же номер, ползет цифровым рядом к краю, чтобы повториться. Два гудка, третий, четвертый. Дальше вызов должен будет оборваться, не получив подтверждения приема по ту сторону невидимого провода. Девушка опускает палец на красную телефонную трубку, но не нажимает. Последний гудок звучит слишком долго, и бешено бьющееся в груди сердце не пропускает удара, оно истинно замирает. Эшли закрывает глаза, прикусывая губу, и опускает телефон на пол, он сам сейчас выключится. – Леон Кеннеди, - так заспанно и устало, прямо по-домашнему, что Эшли выдыхает шумно, растягивая уже настоящую свою улыбку от уха до уха. Смотрит на крохотный экран, не веря, но меняющие секунды вызова кажутся вполне реальными, – Я слушаю. Она не знает что ответить, все уже высказала, да и мыслей в голове нет. Девушка смотрит в угол комнаты, на ползущую по стенам снова ясную и зловонную темноту, и берет телефон в руки, приоткрывая рот. – Алло? – П-привет, - тянет девушка, прикусывая губу от волнения. Нервничает, прижимая телефон к уху слишком сильно, и теребит пальцами край пододеяльника, выдергивая нитки из разорванной ткани, – Привет. Эшли аккуратно докасывается до виска ладонью, морщится секундной болью, запоздало убирает улыбку с лица. С привычным ужасом разочаровывается в коротком действии дозы успокоительного, прижимая колени к груди еще ближе. Держит телефон крепко, замирая от каждого чужого вдоха по ту сторону невидимого провода. Открывает и закрывает рот, не произнося и звука. Темнота, костлявые руки с поломанными пальцами, пачкает зашторенные окна. – Эм, привет, - Эшли слышит, как он садится в кровати. Представляет, как потирает лицо ладонью и с удивлением смотрит на часы. Потом с недовольством на телефон, думая прервать ли вызов. Глупые телефонные мошенники. Темнота подбирается еще ближе, высоким очертанием худого мужского тела двигается к краю кровати, и девушка закрывает глаза, не желая на него смотреть. Опускается почти рядом с ней, хлюпая мокрой тканью рваных штанов. С любопытством наблюдает за её провальной попыткой позвать на помощь. – Это Эшли, - помогает вспомнить и проснуться. Девушка медленно, не открывая глаз, старается поправить спадающее с плеч одеяло. Касается пальцем липкой тени и тихо вскрикивает, пристыжено поджимая губы, – Эшли Грэхэм, ты помнишь меня? Ты же помнишь? Ты помнишь? Эшли, девчонка с острова. Дочь президента. Эшли, которую ты держал за руку. Эшли. Эшли. Эшли. – Что-то случилось, Эшли? – Леон отвечает серьёзно, мгновенно проснувшись, и Эшли чудится звук надеваемых штанов. Она спешит ответить, уверяет, что всё в порядке и извиняется. Потому что темнота смотрит прямо в её щеку, туда, где за плотью шевелится язык, с гневом, – За что простить? – Что звоню тебе так поздно или, - на часах без половины третьего, – Или рано. Ты спал. Прости, я не должна была тебя беспокоить. Эшли извиняется еще несколько раз, мотая головой и ощущая, как мерзкая темнота касается её обнаженного плеча. Как она скользит холодной ладонью выше, на шею и по подбородку. Прижимает телефон сильнее к уху, не готовая отдавать. – Ничего страшного, почему ты звонишь? - он говорит учтиво, но все же привычно строго, и что-то живое, шевелящееся, но не смертоносное – да ведь? – теплеет внутри девушки. Она опускает руку на грудь, под влажной тканью пижамы её привычно быстрое сердце бьётся словно бы медленнее. – Ты можешь ко мне приехать? Пожалуйста, Леон, помоги мне, - выпаливает одной фразой и обрывает вызов, в ужасе откидывая телефон на подушки. Смотрит, как на маленьком экране вспыхивает номер, как он кричит, надрываясь, но не принимает вызов. И как темнота накрывает его собой.

***

Золотистое солнце касается черной оправы очков, скользит теплым лучом ниже, отражаясь на влажных соленых каплях. Еще ниже, на бледные, покрытые толстым слоем пудры щеки. До губ и на подбородок. Эшли вытирает слезы сложенной пополам и еще раз салфеткой, поджимает губы. Отворачивается, чтобы не видеть чужой реакции и обреченно-медленно выдыхает, затягивая шарф на шее туже. Опускает локти на стол, прижимает губы к покрасневшим и раздраженным костяшкам пальцев. Чуть мотает головой на приветливый взгляд официантки. Её чистилищем стала маленькая кофейня на окраине города. Скромное, тихое, почти одинокое место с потертыми стульями и невкусным какао-порошком, разбавленным кипятком. Девушка смотрит на Леона украдкой, едва поворачивая голову в его сторону, и заново складывает салфетку. Мнет её между пальцев, не желая откладывать в сторону. Они едва встретились, не поздоровались, не поговорили толком, а она накинулась на него, как на свою собственность, вывалив - выкрикнув все что внутри копилось. И теперь вот он, оторопевший, беззащитный, открывающий рот, точно рыба с крюком в разорванном нёбе, сидит напротив неё и мешает остывший кофе ложкой. Как и она периодически прижимает руку к губам, что-то обдумывая. – Леон, - не осмелевшая и на каплю, но неимоверно уставшая от тишины. Зовет аккуратно, поворачивая голову и не снимая очков, – Прости, что взвалила всё это на тебя. Забудь, ладно? Мне так стыдно, ты вовсе не обязан меня слушать. – С тобой занимаются врачи? - как-то излишне строго, что девушка против воли вздрагивает, и ударяет металлической ложкой по кружке. Он замечает, чуть кривит уголки губ и накрывает её ладонь своею, – Я не хотел тебя напугать. – Они занимаются, да, - Эшли хочет наврать, исхудавшая, бледная как полотно и с усилием стоящая на ногах, она хочет сказать, что всё просто отлично. Вешает на щеки дежурную улыбку и немного наклоняет голову, – Так что всё в порядке, мне просто нужно было выговорится с кем-то. Кто, ну знаешь, кому можно рассказать всё. Потому что всё рассказать нельзя никому. Государственная тайна, толстая папка с его и её отпечатками, бесчисленные синие пластины рентгеновских снимков, и сотни исписанных машиной страниц. Эшли чуть хмурится, вспоминая, какую бредовую версию рассказали её лечащему врачу, и как сильно ей хотелось выкрикнуть ему в лицо всю правду, чтобы больше не смел её успокаивать. Чтобы темнота забралась и к нему в голову. – Поэтому, ты можешь уходить, - и так безбожно, так противоестественно врет, продолжая улыбаться. Девушка кивает на дверь, виднеющуюся через два столика от себя, и подносит кружку к губам. Руки предательски трясутся. – Мне можешь не врать, - упрекает Леон, забирая кружку из её рук, чтобы не обожглась ненароком. Глубоко и шумно вдыхает. – Они ничего не знают про остров и думают, что у меня какой-то всплеск гормонов и плаксивость, - Эшли трясет головой, прогоняя неприятные воспоминания прошедших сеансов. Стискивает в руках новую салфетку, – И им словно бы все равно на меня. Так, не кричит и уже хорошо. – Но тебе на самом деле, - подсказывает, чтобы продолжила говорить, когда девушка умолкает на середине рассказа. Леон подбадривающее отпивает из своей кружки и передает её девушке, придерживая, пока та делает глоток кофе, – Не горячо? – Горько, - признается Эшли, и эта фраза, такая естественная и непринужденная, заставляет её изогнуть губы полуулыбкой, – Ты не знаешь о существовании сахара? – Ты пытаешься уйти от темы, - предупреждает мужчина, отодвигая кружку обратно к себе. Ставит локти на стол, сложенные ладони чуть наклоняет в сторону говорящей, – Продолжай. – По крайней мере, я старалась, - то единственное, секундное веселье исчезает, едва Эшли начинает рассказывать всё. В самых мелких подробностях про каждый сеанс, умалчивая разве что, о превышенной дозировке бело-голубых капсул. – Им не нужна я, Леон. Им нужна красивая картинка – девушка хмыкает, вспоминая свое отражение в зеркале, – И больше ничего. Поэтому они особо и не стараются. Мне иногда кажется, что мой врач слушает меня вполуха. А когда я начинаю заговаривать о чем-то тяжелом. О темноте по углам, о недостатке воздуха. О повторяющемся каждую ночь кошмаре, который не дает спать и есть. О повышенном сердечном ритме и покрасневших от вечно стиснутых челюстей деснах. О своих порезах. – То он просто отмахивается и закатывает глаза, - Эшли меняет голос, силясь процитировать одну из противных фраз своего лечащего врача, но выходит из рук вон плохо, что она прекращает, – Так что, кроме тебя за эти полгода меня никто и не слушал. – Эшли я… Я даже не подозревал, что тебе настолько, - он выделяет слово интонацией, смотрит прямо в глаза, и взгляд этот хлеще ножа режет по рваной материи былого самообладания, – Плохо. Эшли всхлипывает, отворачивается от его внимательного взгляда и поджимает губы. Касается носа тыльной стороной ладони, нарочито тянет рукав ниже, почти что к большому пальцу. А он замечает. Грубые пальцы на красных полосах. Стискивают до вскрика и тотчас отпускают, чтобы прикоснуться снова. Он ведет по заживающему медленно, но неровная корка трескается, пачкая его кожу кровью. Девушка одергивает руку, прижимает к груди и не дает посмотреть снова. Спешно вытирает капли крови салфеткой, второй и третьей, когда первая мокнет, переставая помогать. Накрывает раны еще одной и медленно поправляет рукав. – Зачем? – Леон хмурясь, не реагируя совершенно на чужой протест, берет за другую руку, закатывает рукав объемного оранжевого свитера вверх. Поворачивает, ведет пальцами по коже, выискивая зажившие полосы. Одна вертикальная ближе к сгибу локтя. – Не спрашивай, пожалуйста, не надо, - скулит Эшли, не в силах больше сопротивляться ему. Позволяет сдернуть намокшую салфетку с израненной руки и осмотреть снова. Порезов много, вертикальных и горизонтальных, неровные квадраты истерзанной кожи. Канцелярский нож, ключи от дома, ключи от машины и что-то еще, достаточно острое и липкое, находимое только в темноте и зловонном удушье. Эшли смотрит на свою руку, стиснутую чужими пальцами, и ей стыдно. Просит прощения, просит пощады и возможности уйти прямо сейчас. Леон не соглашается, закатывает рукав её свитера еще выше и в отчаянии покачивает головой. – Ты хотела покончить с собой? – её боль в его голосе и его тяжелом вдохе. Не опыт, давно бы сорвался с места, схватился за волосы и взревел, но держится. А она – нет. Не солдат и не шпион, глупая девочка, выросшая в золотой клетке. Девочка, которая слишком близко видела смерть. – Нет, я просто. Просто это… Оно казалось правильным, понимаешь. Господи, Леон, мне так стыдно, - Эшли тянет руку, зная, что не отпустят. Пытается, мешая ему, поправить рукав своего свитера. Бросает очередную неубедительную отговорку. Его серьезный взгляд всё прекращает. Девушка жмется птенцом на своем месте и сдается. Просит так тихо, что не слышно. И под его внимательный взгляд снимает черные очки со своих глаз, прежде чем повторить. – Отвези меня к себе, Леон. Я не хочу туда возвращаться. Я не могу вернуться.

***

Минутная стрелка медленно двигается с места, заканчивая двадцатый круг, и чуть замирает у предпоследней цифры. Отпускает шестую минуту с наигранной неохотой, щелкая механизмом. Эшли замечает это, попадая в крошечную квартиру одного из спальных районов, и чуть хмурит брови. Часы вновь щелкают, меняя время, и звук этот, отраженный от четырех обклеенных серыми обоями стен слышится слишком явно. – У тебя не часто бывают гости? – интересуется, наконец, отходя от дверного коврика, и чуть вскидывает вверх бровь. Прячет обе руки за спину, переступая с пятки на носок. Обнаруживает небольшое вертикальное зеркало, запрятанное между вешалок. – Это так заметно? – Леон отвечает с горькой ухмылкой и протягивает руку, когда девушка снимает с себя жакет и не находит, куда его повесить. Вешает поверх своей черной куртки. – Ну, у тебя нет свободной вешалки, и лампочка мигает, - признается Эшли, проходя вглубь квартиры. Хотя идти тут особо некуда. Две комнаты, неприлично маленькая кухня, спальня с приоткрытой дверью. Не застеленная кровать, валяющаяся на полу местами разорванная подушка. Девушка нервно сглатывает, против воли отмечая разбросанный в той комнате птичий пух, и со скрипом прикрывает дверь. Не спрашивает, не дает колкой мысли поселиться в сознании и пустить свои корни, идет дальше под внимательный взгляд мужчины. – Ты решил обустроить себе спортзал прямо дома? – кивает на турник на стене и несколько рядов различных гантелей рядом с громоздкой музыкальной установкой, – Соседи не жалуются? – Здесь их особо и нет, - усмехается Леон, проходя на кухню и вынимая пластиковый контейнер из тумбы. Раскладывает его неприятное содержимое на столе. Отмеряет бинт, косясь в сторону Эшли, и спешит ответить на её невысказанный вопрос, – Надо перевязать тебе руку, пока не занесла инфекцию. Эшли терпит всё, гордо подняв голову и отнекиваясь каждый раз, когда спрашивают не больно ли. Больно, и щиплет, и повязка слишком тугая, но не настолько, как темнота, обвившая запястья. Она больше не говорит, только слушает, как Леон справлялся с последствиями своих бесчисленных миссий. Как он не справился. Маленькая квартира без соседей, звенящие бутылки в дверце холодильника и таблетки, спешно убранные со столешницы. Разорванные простыни, разорванная подушка, десять синеватых полос под воротом водолазки. – Мне можешь не врать, - повторяет им же сказанную фразу, когда Леон начинает говорить о пользе врачей и о своем восстановившемся ментальном здоровье. Аккуратно поворачивает руку, так, чтобы своей хрупкой ладонью накрыть его, и заставляет посмотреть себе в глаза, – Я всё вижу. – Я думаю тебе лучше уйти, - сквозь плотно сжатые зубы. Мужчина бесцеремонно выдергивает руку и отряхивается, брезгливо, с пренебрежением. Кивает головой в сторону прихожей, сам же вставая со стула, – Уже темнеет. – Ты тоже видишь их в темноте, да? – догадывается, не желая двигаться с места, но встает все же следом за ним. Прижимается к спине, обхватывая руками, и под щекой слышит часто бьющееся сердце. Его страх циркулирует по венам. Больше Леон её не прогоняет. Эшли наблюдает за ходом минутной стрелки, лежа в кровати, пока чужие руки крепко прижимают её к себе. Нагую, слишком бледную для темно-синих простыней чужой кровати. Всю покрытую синяками и следами любви. Она чуть приподнимается на локтях, аккуратно, чтобы Леон не заметил и не выпустил из объятий. Смотрит на него, наклонив голову, и кусает припухшую от страсти губу. Ведет тонкими пальцами по его лицу, поправляет челку и опускается обратно, прижимаясь еще крепче. Закрывает глаза. Пока темнота собирается в углах, протягивая костлявые руки.