В болезни и здравии

Канзас оказался точь-в-точь как в книжке. Желтое поле окружало его новый дом со всех сторон, и нигде не было ни гор, ни леса, ни других домов. Только на заднем дворе росло хилое, кривое дерево. На нем почти не было листьев, но вскоре у этого нашлись свои плюсы: лазать по веткам было легче легкого. — Энди, спускайся! — послышался далеко внизу девчачий голос. — Не зови меня так! Мое имя — Эндрю Джозеф! Сегодня он забрался еще выше, чем вчера. Эндрю сидел верхом на теплой, шершавой ветке и прикидывал: получится ли ухватиться за вон тот длинный сук с парой желто-зеленых листочков. — Эта яблоня очень старая! Ветка сломается, и ты упадешь! Слезай! Эндрю свесился с ветки и посмотрел вниз. Надоеда бросила свои лопатки для песочницы и караулила его под деревом. — Отстань от меня! — крикнул он. — Что ты там ищешь?! — вопила надоеда, прикрываясь от солнца грязными ладошками. — На дереве же ничего нет! Или там появился улей?! Там что, пчелы, Энди?! — Я Эндрю, ясно тебе?! — Эндрю снова сел прямо и огляделся вокруг. Ничего кроме поля и неба он не видел. Дорога, по которой он приехал сюда на вонючем, тряском грузовике, была такая узкая, что пропадала в высокой траве. Вот если бы получилось забраться повыше… — Я старше тебя! Мама сказала, ты должен меня слушаться! — Уйди! — у него точно получится допрыгнуть. Эндрю поболтал ногами в воздухе и, раскачавшись, подтянул коленки к ушам, чтобы встать. — Если ты сломаешь ветку, тебя утащат лесные феи! Эндрю замер, потом опустил ноги и снова свесился вниз: — Ты врешь! Фей не бывает! — Ты глупый, вот и не веришь! А утащат, будешь плакать! — надоеда погрозила ему пальцем. Ее желтые косички сливались с песком под деревом, с полем, со стенами деревянного дома. — Не буду я… — Дети! — откуда-то донесся женский голос. Эндрю от неожиданности чуть не соскользнул с ветки: перевернулся и повис на ней, вцепившись руками и ногами, как ленивец. Надоеда взвизгнула. — Что у вас там случилось?! — Ничего, мама! — ужасно неправдоподобно соврала надоеда. — Ничего! — крикнул Эндрю. — Идите обедать! — позвал голос, а затем с другой стороны дома послышалось, как хлопнула дверь… Перед обедом все держатся за руки, и взрослые произносят какие-то слова, смысла которых Эндрю не понимает. Дети повторяют за взрослыми, но Эндрю молчит, и тогда надоеда толкает ботинком его колено. — Отстань, — шипит он. — Эндрю, за едой мы молчим, — ему делают замечание, и Эндрю быстро отворачивается к своей порции супа. Когда тарелки на столе почти пустеют, он спрашивает: — А лесные феи существуют? Все начинают смеяться. — Малыш, кто тебе это сказал? Эндрю смотрит на надоеду, но та опускает глаза, возя ложкой по своей тарелке. В ее желтых волосах застряли листочки и торчит крошечный голубой цветочек. И где только она его здесь нашла? — Никто, — бурчит он, и все снова смеются. — Не верь всему, что болтают, малыш, — тяжелая рука треплет его по голове, а потом все как по команде поднимаются из-за стола.

***

— …в горе и в радости, в богатстве и в бедности… Они немного сбивчиво повторяют эти банальные слова во время церемонии, потому что свадебный регистратор вежливо осведомляется, желают ли молодые обменяться клятвами. Они толком не готовились, даже кольца купили первые попавшиеся, но когда после типичного вопроса все четверо — регистратор, Эндрю, Нил и Рене, присутствующая в качестве свидетельницы, — неловко переглядываются, Нил вдруг начинает читать «В болезни и здравии…». Его губы чуть дрожат, будто он вот-вот рассмеется. Эндрю на сто процентов знает, о чем этот придурок думает. О том, что глупо вышло с неподготовленными клятвами; о том, что слегка приподнятая бровь Эндрю не сулит ничего хорошего; о том, как сердце распирает от счастья, потому что… ну, это же Джостен — со временем его частенько стали приводить в восторг такие глупые традиции из жизни нормальных людей, одержимых символическими ритуалами вроде обмена клятвами и кольцами на свадьбе (и пусть у них самих это скорее регистрация партнерских отношений: ни тебе костюмов, ни музыки, ни медового месяца). Но на самом деле Эндрю не чувствует ни капли раздражения, более того — что-то теплое разливается и в его собственной груди, которую отчего-то вдруг сдавило, будто тисками, когда они только вошли в эту комнату с серыми обоями и столом, на котором их уже ждали документы на подпись. Эндрю прощает Нилу эту странную выходку и, когда тот замолкает, послушно повторяет за ним слова клятвы. Голос чужой и низкий, словно Эндрю волнуется. Он и сам не понимает пока, он видит только, что глаза Нила сияют, как у ребенка. Эндрю заканчивает: — …пока смерть не разлучит нас. И еще не подозревает, как скоро жизнь вновь опрокинет их на лопатки, а произнесенные обещания перестанут быть пустым звуком. Будто можно было подумать, что у них с Джостеном получится иначе. — Я люблю тебя, — говорит Нил одними губами, перед тем как поцеловать его. Последнее, что Эндрю видит, прежде чем закрыть глаза и ответить, — как трепещут его медно-рыжие ресницы, осыпанные солнечным светом, будто золотом. «Я люблю тебя», — говорит ему Нил год спустя. Говорит, зная, что Эндрю не слышит — и не услышит больше никогда. Говорит, усталый, с серой от больничного света кожей и кругами под глазами, положив голову ему на прикрытые тонким покрывалом колени. Говорит совершенно спокойно, как молящийся, отдающий свое сердце Богу и оттого лишенный всяких тревог. Эндрю снедает вопрос: почему? Я лишил тебя сна, измучил. Так откуда это взялось? Твоя убежденность и спокойствие? Эндрю не верит ему. Впервые за много лет он вновь не может угадать, лгут честные глаза Нила или нет. Они не сияют больше — потускнели, как и вообще все этой в холодной, стерильной комнате. Нил говорит «Я люблю тебя», — Эндрю ничего не слышит, только фантомное шипение в ушах, как из сломанного радиоприемника. Губы Нила беззвучно повторяют три заветных слова, перед тем как невесомо коснуться рта Эндрю. Он чувствует каждый след от недавно снятых швов (два на нижней, один на верхней), когда эти невыносимо нежные губы очерчивают их. Это не поцелуй. Это черт знает что. И Эндрю страшно, что так будет всегда. Пульс готов подскочить, но ладони Нила, гладящие его виски и щеки, удерживают Эндрю на земле, как якорь. Как многотонный камень на груди. Эндрю страшно. Он может пересчитать по пальцам, когда в жизни испытывал настоящее чувство страха, ведь смерть его не пугала, а что хуже смерти — он давно уже пережил, но это… Эндрю снова и снова вспоминает о Боге Рене. Он думает: «Господь, если ты считаешь, что я еще недостаточно наказан...» А потом он думает: «К черту». Эндрю впервые за очень долгое время хочется по-детски заплакать, но это бесполезно. Нил не плакал. Больница сводила Эндрю с ума. Нил каждый день клал теплые ладони на лицо Эндрю и творил ими чудо. Собирал воедино его раскалывающийся на отдельные, разрозненные фрагменты, разваливающийся вслед за его телом разум. Жаль, что ненадолго. Несмотря на их близость, ставшую как никогда глубокой, Эндрю чувствует, что непреодолимая пропасть отрывает его от человека, которому одним летним солнечным днем он обещал свое сердце и душу.

***

Все случилось так быстро, что Эндрю не помнил ровным счетом ничего. Ему даже не было больно. Просто в одну секунду он переходил дорогу и думал, успеет ли приготовить ужин до возвращения Нила с вечерней тренировки, а в другую уже с трудом разлеплял веки, чувствуя, как гудит голова, а по глазам бьет белый свет. Позже он понял, что это были лампы на потолке больничной палаты. Нил рассказал ему о случившемся и о том, что больше никто в той аварии не выжил. Мотоциклист погиб на месте, а водитель и пассажир внедорожника, врезавшегося в столб, не дождались скорой. Эндрю пробыл в отделении интенсивной терапии четыре дня, а в сознание пришел только на шестой. Сначала веки казались ему неподъемными, и неясное белое свечение просачивалось в окружающую темноту слабо, сразу затухая. Когда Эндрю смог полноценно открыть глаза, то увидел перед собой уже не лампы, а темный пустой потолок и ободок кислородной маски. В голове стояла звенящая тишина, он снова погрузился в небытие. Следующий раз Эндрю помнил в мельчайших подробностях, как свежий ночной кошмар. Когда он проснулся, комнату наполнял дневной свет. Он лежал на спине в горизонтальном положении. Все вокруг расплывалось, но Эндрю, опустив глаза, смог разглядеть желтоватые стены, большие окна, комод у одной из стен, на нем — букеты цветов. Было тихо. Он попытался поднять руку и не смог. Приоткрыл онемевшую челюсть, но из горла не вырвалось ни звука, как будто внутри Эндрю больше не было языка, связок, легких… Эндрю вновь попытался пошевелить хотя бы мизинцем, хотя бы пальцами ног, но ничего не произошло. Сердце било внутри в абсолютно беззвучный набат. Эндрю предпринял новое усилие и отчетливо почувствовал, как его рот открывается, как напрягается гортань… Он пробормотал что-то несвязное: сам не знал, кого хочет позвать, или вовсе забыл, какие существуют слова? Он не думал. Он понимал только, что не услышал себя. Ощущение непроницаемой тишины навалилось на него с новой силой. Голова закружилась, его затошнило, и он зажмурился, часто-часто дыша… Что-то коснулось его плеча. Эндрю бы шарахнулся в сторону, но ему было попросту некуда деться, он не чувствовал ни своих ног, ни рук. Хватка на плече стала тверже… а в глубине черепа вдруг прорезался неясный, едва уловимый шум. Всего на секунду, но ведомый этим звуком, Эндрю почти против своей воли распахнул глаза. Прямо напротив его лица кто-то был. Все плыло. Слишком близко, слишком много всего и сразу. Голова рефлекторно дернулась назад — от этого жалкого трепыхания мозг загудел. Боль распространялась от затылка по всему черепу. Он будто ослеп. Было непонятно, сколько времени прошло, прежде чем он, продолжая мелко и рвано дышать, с трудом проморгался и увидел перед собой что-то яркое. Он снова моргнул. Синее пятно превратилось в два глаза, над которыми появились светлые рыжие брови и лоб в веснушках, а над ним лохматые волосы. Эндрю чуть опустил глаза и рассмотрел загорелую кожу, шелушинки на носу, шрамы… много шрамов. Губы. Они что-то говорили. До Эндрю не доносилось ни звука, но его сердце все равно забилось чуть медленнее. Он посмотрел прямо в голубые глаза: — Нил… — тишина. Глаза Нила заблестели, но с повлажневших ресниц не сорвалось ни одной слезинки. Правая его ладонь так и оставалась у Эндрю на плече, а левую он положил ему на щеку, пальцы невесомо огладили висок и лоб: тогда Эндрю понял, что голова у него перемотана бинтами, а к щекам плотно прилегает что-то твердое. Губы Нила продолжали двигаться, и Эндрю попытался сказать ему, что не слышит, но тут за спиной Нила возникла белая фигура, медленно принимавшая очертания медицинского халата. Эндрю напрягся. Нил обернулся, не отнимая от него рук. Так значит, они в больнице… Врач, за спиной которого кучкой сгрудились медсестры, сказал что-то, и, очевидно, Нилу это не понравилось: он нахмурился и поджал губы. Но через пару секунд, поколебавшись, отпустил Эндрю и встал. Эндрю хотел было схватить его за руку, чтобы не уходил, однако тело его не послушалось. Он не сдвинулся ни на сантиметр, только голова неловко оторвалась от тонкой подушки и тут же упала обратно. Но Нил заметил и вновь наклонился к Эндрю с какими-то словами. Тот различил лишь далекий глухой гул, будто их разделяло стекло. Нил взял его за вытянутую вдоль тела руку. Эндрю скосил глаза вниз и увидел испещренные старыми шрамами и свежими ссадинками костяшки. Нил гладил большим пальцем тыльную сторону ладони Эндрю. Его собственная рука, насколько он мог видеть, от локтя до пальцев была тут и там заклеена пластырями. Больно не было. Было вообще.. никак. — Я не чувствую, — прошептал он, и на этот раз понял, что все-таки издает какие-то звуки: в голове раздалась легкая вибрация. — Это обезболивающее? Лицо Нила стало непроницаемым. «Все нормально», — Эндрю прочитал по губам. Его насторожило, что Нил не ответил на вопрос. По его виду казалось, он обращался не столько к Эндрю, сколько к самому себе. Его усталый вид странно смешивался с мрачной решимостью, проявившейся в его взгляде, когда к постели приблизился врач. Эндрю увидел, что Нил крепче сжимает его ладонь, но снова ничего не почувствовал. Осмотр длился целую вечность. С Эндрю сняли кислородную маску, однако никто не пытался с ним заговорить, и его ни о чем не спрашивали — мужчина в белом халате только обращался к нему с вопросительным выражением на лице, касаясь то ступни, то колена, то пальцев руки, которую Нилу пришлось с неохотой отпустить. Эндрю слабо мотал головой: «Нет», он не чувствует, «нет», «нет», снова «нет»… Трогать врач не стал только правую руку: та оказалась в гипсе. Во время проверки на восприятие звуков Эндрю не понимал, на что ему реагировать, а медсестры вокруг скорбно переглядывались между собой. Еще они с любопытством поглядывали на Нила, который все это время сидел рядом на стуле, подложив ладони себе под бедра. Он будто опасался, что не вытерпит и снова схватится ими за Эндрю. Нил слушал врача, кусал губы, мелко кивал и с каждой секундой хмурился все сильнее. Эндрю уставился перед собой — в потолок. Нетрудно было догадаться, что случилось. У него адски болела голова, но во всем остальном теле он не различал вообще никаких ощущений — ни боли, ни прикосновения ткани, ни рук доктора в белых перчатках. Это не было результатом действия лекарств, от них так не бывает. И он до сих пор не различил ни звука. Эндрю казалось, он еще не осознал произошедшего. Парализованный и глухой. Что это значит? Он заторможено, сам не понимая зачем, перебирал в голове варианты: как ему собираются сообщить диагноз, если он не слышит?.. Он неожиданно вспомнил, что ему только двадцать пять. Что если это навсегда? Он ведь еще не знает, насколько все серьезно. Нилу двадцать четыре. На последних выходных Нил гонялся за Кинг по всему дому, потому что кошка хвостом выбила колоду из его рук, когда он впервые за шесть партий был близок к тому, чтобы выиграть у Эндрю. Теперь же он выглядел, как в самые первые его дни у Лисов. Нил Джостен был шуганным и напряженным, будто свернутая до предела пружина, но, главное, — он постоянно думал, так невыносимо громко, что, казалось, можно было услышать пощелкивание шестеренок у него в мозгу. В те времена он везде ждал подвоха. Эндрю понимал его. Сейчас он видел, как, внимательно слушая доктора, Нил снова, с тем же, что и пять с лишним лет назад, выражением лица просчитывает что-то. При этом он казался таким разбитым, что было удивительно, как еще не потерял сознание от усталости. Испуганным, в отличие от восемнадцатилетнего Джостена, он, однако, не выглядел. Был готов к тому, что услышит? Эндрю ни к чему готов не был, но хотел знать, что происходит. Сквозь свинцовую слабость проступило слегка взбодрившее его раздражение. Он позвал: — Нил. Врач с Нилом повернулись к нему. Эндрю требовательно вскинул бровь. Кожа на лбу от этого неприятно натянулась под бинтами. Нил что-то коротко сказал, доктор кивнул и, в последний раз переведя взгляд с одного на другого, вышел из палаты. Медсестры за своей ненадобностью убрались отсюда за несколько минут до него. Когда они остались вдвоем, Нил взял с тумбочки у кровати блокнот и ручку. Подготовился заранее. Нилу придется писать на бумаге, чтобы они могли пообщаться… У Эндрю закружилась голова, в глазах потемнело. В себя он пришел, когда снова почувствовал теплые ладони, гладящие его лицо. Когда Эндрю открыл глаза, Нил маячил сантиметрах в десяти и с обеспокоенным видом его рассматривал. — Нормально, — он слегка мотнул подбородком. Нил опустил руки. — Что… произошло? То есть, как? Нил взял блокнот и начал писать.

«Тот перекресток в квартале от дома. Большая авария, ее до сих пор везде обсуждают. В сеть просочилась информация, что сбили тебя, и неизвестно, выживешь ли ты, так что все как с ума посходили».

Эндрю дважды прочитал написанное. Он догадывался. Последнее, что он помнил — это вполне обычный, вечерний городской шум и разорвавший его, будто взрыв гранаты, автомобильный гудок, а следом визг шин. Потом все было черно до момента его первого короткого пробуждения посреди ослепительного белого света. Он кивнул, а Нил взялся писать дальше. Рука, которой он держал ручку, слегка подрагивала. Как будто ты сам не сходил с ума, подумал Эндрю. Я бы сошел. — Ты спал? — спросил он. Нил замер, глянув на него исподлобья. Перелистнул страницу и сделал короткую запись:

«Спал. Мы здесь почти неделю».

Неделю… Когда Эндрю никак не отреагировал, он вернулся на предыдущую страницу и продолжил писать. «Тебя оперировали девятнадцать часов. Все приезжали проведать, как ты. Ваймак с Бетси звонили. Рене заезжала только сегодня утром. Она надеялась застать, как ты проснешься, но сегодня у нее был самолет, пришлось отлучиться по работе. Аарона мы с ней вчера еле уговорили съездить к Кейтлин. Они пока живут у нас дома и приглядывают за Кинг. Но Аарон почти все время был здесь. Написать ему?» — Все приезжали проведать тебя. Я-то валялся в отключке. Нил нахмурился и приписал чуть ниже:

«Они очень волнуются».

— Знаю, — Эндрю вздохнул. — Напиши ему, чтобы приехал завтра. Было странно и неудобно каждый раз ждать, пока Нил напишет ответ.

«Ты уверен? Он поймет, если тебе нужно время прийти в себя».

— Не неси чушь. Нил криво улыбнулся. Потом закусил губу и быстро-быстро заморгал. Снова слезы. Как это на него не похоже… Эндрю подумал о том, что Нил все это время был здесь в полном одиночестве рядом с его безжизненным телом. Добросердечные друзья не в счет: не их муж в один вечер превратился в овощ. Эндрю вдруг разозлился на самого себя. Нилу днем и ночью пришлось смотреть на него в таком состоянии и бессильно ждать. — Эй, Земля вызывает наркоманов, — позвал Эндрю. Нил поднял голову. — Не плачь. Нил шмыгнул носом и помотал головой. Вероятно, это значило «Я и не собирался». — Что со мной? Нил выглядел неуверенным. Он нервно крутил ручку в пальцах. Казалось, еще немного, и он просто переломит пластиковый стержень пополам. — Как есть. Давай. Я не маленький. Когда я смогу встать и уйти отсюда? Я вообще смогу когда-нибудь? Казалось, каждое новое слово Эндрю бьет Нила по затылку: он перестал крутить ручку, зато весь съежился на своем стуле, крепко сжимая в пальцах блокнот. Прошло несколько минут, прежде чем он, наконец, начал писать. Когда Нил закончил, целая страница оказалась исписана его неровным убористым почерком. У Эндрю заново разболелась голова к тому моменту, как он закончил читать. У него был поврежден позвоночник в шейном и поясничном отделах. Разрыв сухожилия на правой ноге. Черепно-мозговая травма — отсюда потеря слуха. Переломы ребер, повреждения внутренних органов. Множественные ушибы и ссадины. Травмы позвоночника вызвали паралич конечностей.

«Врачи сказали, восстановить чувствительность рук вполне возможно, но вот ноги»,

— здесь рука Нила была совсем слабой, и Эндрю с трудом разбирал слова, —

«скорее всего, нет. Я просил провести еще тесты, снова сделать МРТ»,

— Эндрю коробило от мысли, сколько всего с ним делали врачи, пока он лежал без сознания, —

«но мне ответили, что результаты точные, и в нашей ситуации вернуть подвижность нижней части твоего тела шансов практически нет. Хотя, может, док еще изменит свое мнение. Про слух — было непонятно, пока ты не очнулся, действительно ли травма головы повлияла на твою способность слышать, но такие предположения были. Теперь они подтвердились, и вернется ли слух, пока неизвестно. Нужно обследование, так мне сказали».

Эндрю посмотрел на Нила: его губы сложились в два коротких слова: «Мне жаль». Неужели вот так все и закончится для него? И он узнал об этом последним. Глухой колясочник, до конца жизни обреченный надеяться на чью-то заботу. Эндрю вдруг стало жарко, к горлу вновь подкатила тошнота. Он отвернулся: смотреть в потолок оказалось намного проще, чем на Нила. Эндрю втянул носом воздух, пытаясь успокоиться. — Все-таки калека, — произнес он бесцветным голосом. — Навсегда. Далекий отголосок пробился даже сквозь вату в голове — так громко Нил вскрикнул. Эндрю поднял глаза: Нил сидел белый как полотно и почему-то жутко злой. Он схватил блокнот и отрывисто, печатными буквами написал:

«Еще ничего не известно точно. Мы справимся. Ясно?!»,

— и бросил блокнот ему на колени. Эндрю горько усмехнулся. Как странно. Только что его охватывала паника, но одна случайная мысль, посетившая его на доли секунды, жестко отрезвила вскипающие мозги: он не даст никому решать за себя. Но сначала Нилу нужно было отдохнуть, и тогда они смогут нормально поговорить. Глаза Эндрю тоже начинали слипаться: слишком много новостей для пары часов. Поэтому в ответ он только кивнул: — Ясно. Нил устало откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками. — Я хочу спать, — сказал Эндрю. — Ляжешь со мной? Нил поднял голову и растерянно окинул глазами больничную койку. Та была хоть и большая, зато с кучей приборов и датчиков вокруг, да и сам Эндрю был опутан проводами и трубками. Но с краю оставалось достаточно места, чтобы Нил смог поместиться рядом с ним. Эндрю выразительно скосил в ту сторону глаза, и Нил, вздохнув, поднялся на ноги. Впервые Эндрю обнаружил по-настоящему полезное преимущество их невысокого роста, когда тот почти с удобством уместился у него под боком. К тому же Нил, в отличие от широкоплечего Эндрю, был сухим и худощавым, так что им было вполне комфортно. Правда, теперь Эндрю стало видно: за неделю в больнице Нил страшно исхудал, и кожа обтянула его кости, будто он за все это время ни разу не притронулся к еде. Эндрю разозлился. Неужели никто не додумался приглядеть за ним?.. Вдруг он ощутил на своей груди теплую руку Нила и от неожиданности покрылся фантомными мурашками. Хоть какая-то часть его тела еще могла чувствовать. Открытие это оказалось почти болезненным. Дыхание Нила выровнялось меньше чем за минуту. Его расслабленная рука приятным, тяжелым грузом давила Эндрю на грудь. Было похоже на Кинг, посреди ночи заскучавшую на своей кошачьей лежанке и решившую, что человек — подушка куда более мягкая и удобная. Эндрю хотелось сказать Нилу, что он ненавидит его. Что надо есть и спать вовремя, что ему бы съездить домой, что он может вообще уйти, как только пожелает, ведь теперь Эндрю — не более, чем сломанное безвозвратно, бесполезное тело… Положа руку на сердце, он уже сейчас не верил, что его смогут вылечить. Сколько бы Нил не надеялся. Как глупо: он подумал вдруг, что мог бы признаться в этом прямо сейчас, пока ладонь Нила, в самом деле, греет его сердце сквозь ткань больничной рубашки. Свидетелями этой слабости стали бы стены палаты и солнечный свет, льющийся сквозь большие окна и прозрачные занавески. Эндрю хотел сказать хоть что-нибудь. Но не смог. Он опустил горящие веки, и все растворилось в темноте. ..Проснулся он только на следующее утро — свет за окнами был бледный, не бил по глазам, как вчера. Нила нигде не было, и около десяти минут Эндрю просто не знал, что ему делать. Страшно хотелось пить. Через некоторое время Нил появился из двери в противоположном конце палаты, где, видимо, располагался душ: на плечах у него висело полотенце, волосы были темными от влаги. Вчерашнюю одежду он, однако, не сменил. Нил улыбнулся, заметив, что Эндрю не спит. «Доброе утро», — прочитал тот по его губам. Нил торопливо приблизился и взял с тумбочки блокнот.

«Как ты?»

— Пить хочется. В руках Нила тут же материализовался стакан-непроливайка с трубочкой. Просто ужасно было пить вот так, ловя трубочку губами, пока Нил осторожно придерживал ее для него. Когда Эндрю отстранился, Нил не успел отодвинуть стакан, и трубочка больно ткнулась ему под подбородок. Он отдернул голову и бросил на Нила раздраженный взгляд. Тот сконфуженно пробормотал: «Прости». — Нет, все нормально, — Эндрю мгновенно почувствовал себя идиотом. Нил поставил стакан на тумбочку и написал в блокноте:

«Я позову доктора, хорошо?»

Его лечащего врача звали Дэниел Хилл: так было написано на бейжде. Вчера Эндрю не обратил на него особенного внимания, но сейчас присмотрелся. Это был высокий темнокожий мужчина с очень коротко подстриженными волосами и незапоминающимися чертами лица. Так мог бы выглядеть второстепенный актер в сериале про больницу. Он вежливо кивнул Эндрю, потом поздоровался с Нилом — и говорил, в основном, только с ним, но (наверное, из вежливости) время от времени посматривал и на Эндрю, давая понять, что его присутствие здесь замечают и ценят. Как любезно. Подумал бы Эндрю, не будь он собой. После короткого разговора Нил снова взялся за блокнот:

«Док проведет осмотр, а потом я расскажу о наших планах».

— Понял. Точно такие же манипуляции, что проделывали с ним вчера, заняли не более пятнадцати минут, и когда доктор Хилл, еще раз переговорив с Нилом, ушел, Эндрю спросил: — Ну?

«Будет еще одно МРТ. Они хотят проверить, как обстоят дела с твоим слухом. Точно будет операция на позвоночник. Возможно, не единственная, но точно сказать пока нельзя».

— Можно мне сесть? Нил покачал головой.

«Тебе нельзя будет никак двигаться еще несколько недель».

— Недель… Вчера ты сказал, чувствительность рук восстановится.

«Если первая операция пройдет, как док рассчитывает. Я не сомневаюсь, что так и будет».

— Сколько времени на это нужно?

«Месяцы. Заживление, потом физиотерапия».

— Ясно, — Эндрю прикрыл глаза и вжал затылок в подушку — единственное, что он мог себе позволить. Даже когда он кивал или слегка мотал подбородком, его голова сдвигалась меньше чем на сантиметр и начинала притом неприятно ныть. Совсем как вчера, на его грудь опустилась горячая ладонь. Вообще-то Эндрю не ощущал тепла или холода в палате, но Нил, дотрагиваясь до него, каждый раз сильно контрастировал с окружающей обстановкой. Это напоминало Эндрю, что его тело еще существует. Когда же Нил не трогал его, Эндрю чувствовал себя парящим в пространстве сознанием без физической оболочки. Ощущение было попросту жуткое. Он открыл глаза: Нил протягивал ему блокнот с новой записью.

«Все получится. Верь мне. Это единственное, о чем я тебя прошу».

Сердце Эндрю сжалось. — Я верю тебе. «Хорошо», — серьезно сказал Нил и зачем-то несколько раз утвердительно кивнул, сжимая губы в тонкую линию. Эндрю едва не рассмеялся. Это было немного забавно. Это было невероятно жутко. Его Нил, язвительный, самонадеянный, смелый на грани глупости и отчаянности, сейчас, казалось, собирал в кулак всю свою волю, чтобы выглядеть уверенным. Но Эндрю видел, что Нил в ужасе. Он, конечно, всегда был прагматиком, но можно было на что угодно поспорить, что к происходящему Нил никогда не был готов. Да и не мог быть — никто не может. Интересно, с таким же лицом Нил ехал когда-то «на каникулы» в Эдгар Аллан? С той же суровой решимостью и зная, что его положение безнадежно?

«Как ты слышишь? Док попросил, чтобы ты описал свои ощущения».

— Почти ничего. Может, слабый гул, когда кто-то говорит очень громко. Но голова сразу начинает раскалываться. Себя не слышу. Нил дал понять, что принял к сведению.

«Ты говоришь, как прежде. Ничуть не громче. Обычно те, кто в течение жизни теряет слух, с непривычки говорят громче».

— Ну, я же знаю, что ты меня слышишь. «Точно», — Нил слегка дернул уголком губ. Сил нормально улыбнуться у него явно не было. — Я хочу спать. Съезди домой. Проведай Кинг, — кажется, прошло совсем немного времени, но Эндрю начинало клонить в сон.

«Скоро же приедет Аарон. Я написал ему, как ты и просил».

— Вот он и побудет здесь. Я все равно только лежу. Так теперь всегда будет. Съезди домой. И поешь нормально. Я заставлю Кейтлин отчитаться. Раз она торчит у нас дома, пусть приносит пользу, — наверное, его спокойный тон раздражал Нила, но Эндрю ничего не мог с собой поделать. Тот будто не понимал, что теперь будет. И верно: Нил поджал губы и быстро написал:

«Так будет не «всегда». Долго, но не всегда. Ты поправишься»,

— он пожирнее выделил кавычки. Дурак. Эндрю закатил глаза. Нил отложил блокнот и подсел к нему поближе. Потом взял лицо Эндрю в ладони. Такие знакомые, выученные наизусть. Эндрю невыносимо хотелось накрыть их своими, и от того, что он не был способен на такую простую вещь, его грудь, будто спирт на открытой ране, жгла злость. Он не знал на кого злился: на себя ли, на Нила, на ублюдков, из-за которых Эндрю теперь был прикован к постели?.. Ублюдков, которые были уже неделю как мертвы. Злость схлынула еще быстрее, чем появилась. Эндрю слегка опустил подбородок, и Нил прижался к его губам, крепко зажмурившись. Его пальцы на щеках Эндрю были твердыми, а губы — чуть обветренными, мягкими и нестерпимо нежными. — Иди уже, — томно прошептал Эндрю ему в губы. По крайней мере, он надеялся, что томно, а не жалко. Нил не улыбнулся. Отстранившись, он быстро написал:

«Тебе что-нибудь нужно из дома?»

Ему ничего не было нужно. Ему ничего не хотелось. Только спать. — Если ты не можешь нелегально протащить в больницу Кинг, то нет, ничего, — пошутил Эндрю. Ему хотелось, чтобы Нил ушел на эти несколько часов с легким сердцем, зная, что он нормально себя чувствует. «Хорошо», — Нил еще раз коротко поцеловал Эндрю на прощание и скоро ушел. Эндрю закрыл глаза и уснул мертвым сном.

..Первым, что он увидел, проснувшись, оказался Нил. Он с ногами забрался в кресло, которого в палате прежде не было. На коленях у него лежал планшет, а на подлокотнике стояла кружка. Эндрю сразу узнал ее: очередной нелепый подарок от Ники на Рождество — размером с суповую миску, разрисованная в цвета радужного флага. В комнате царил полумрак, только по стенам ползли бледно-розовые закатные лучи, служившие единственным источником света. «Привет», — сказал Нил. — Ты вернулся. Нил кивнул. — Аарон? Эндрю думал, что Нил, как раньше, возьмется писать ответ в блокноте, но тот взял в руки планшет. По сравнению с темнотой в палате свет от экрана казался слишком ярким, и Эндрю на секунду зажмурился, а когда свечение под веками стало терпимым и он снова посмотрел на Нила, тот, улыбаясь от уха до уха, тыкал по сенсорному экрану. — Эй. Нил поднял ладонь. «Погоди». Потом он потянулся куда-то в сторону и подтащил к кровати узкий столик на колесиках. Эндрю как будто смотрел немое кино, сюжет которого не мог разгадать. На столик Нил поставил планшет: светлый экран был пуст. — Ну? — нетерпеливо спросил Эндрю. Нил заговорил — а изображение на экране изменилось. По белому фону побежали буквы, складывающиеся в слова:

«Это Аарон придумал. Я сказал ему, что ты не слышишь, и он привез планшет. У него есть один знакомый из университета, который разрабатывает всякие программы, позволяющие слабослышащим людям чувствовать себя»…

Пауза. Нил замялся. — Как?

«Свободнее».

— Ясно.

«Это очень поможет в первое время».

— Да. Потрясающая идея, — кисло согласился Эндрю. На экране появились новые слова:

«Можешь не благодарить. Я этого и не ждал».

Нил при этом молчал. Эндрю метнулся взглядом к двери палаты. Там стоял Аарон. Такой же, каким Эндрю видел его в последний раз во время пасхальных каникул. Скучная стрижка, свитер, вытертые джинсы. Аарон сунул руки в карманы и кивнул на планшет. Эндрю перевел глаза обратно на экран.

«Ты проспал весь день. Нил успел съездить домой и вернуться. Мы решили не будить тебя».

— Как мило. Аарон не ответил — только безразлично пожал плечами и подтянул к себе стул. Теперь они с Нилом сидели напротив Эндрю так, что он мог видеть обоих и при этом успевать заглядывать в планшет. Какая бы программа там не была установлена, Эндрю успел подметить, что работала она очень хорошо. Даже различала голоса: слова Нила, Аарона и самого Эндрю показывались разными цветами.

«Кинг прекрасно себя чувствует. Забралась мне на плечо и не хотела слезать, стоило только зайти домой».

— Еще бы.

«Мы приглядываем за твоей кошкой, Эндрю. Все с ней в порядке».

— Добровольно я бы тебе ее никогда не доверил. Без обид.

«Какие обиды, что ты».

Очень медленно, но напряжение между ними ослабевало, и последние пару лет они с братом огрызались скорее по привычке, чем из реальной неприязни. Осознание, что отношение Аарона к нему не изменилось и после случившегося, оказалось почти приятным. По крайней мере, Аарон выглядел куда равнодушнее Нила, чье растрепанное состояние Эндрю ощущал так же явственно, как свое.

«Ну. Как ты?»

— А ты не видишь? Развлекаюсь. Просто курорт.

«Я так и думал».

Эндрю фыркнул. Нил завозился в своем кресле: прятал смартфон в карман толстовки. На экране планшета появилась новая надпись:

«Доставка пришла. Схожу вниз забрать».

Когда он ушел, Эндрю вопросительно посмотрел на брата.

«Наш ужин. Здесь отвратительная столовая. Видимо, это непрописное правило любой больницы, какая бы дорогая она не была. Я уговорил его заказать азиатской еды».

— По-твоему, лапша из коробки — это нормальный ужин? — вскинул бровь Эндрю.

«Лучше, чем то, что продают здесь, поверь мне. Ты бы не одобрил».

— Откуда это кресло? Утром его не было.

«Привезли пару часов назад. Нил собирается тут временно поселиться, если ты еще не понял. Пока ты не пришел в себя, он места себе не находил, но теперь, как видишь, обживается».

Вид у него был откровенно насмешливый, но проблема заключалось в том, что как-то уж слишком «откровенно». Аарон мог злиться, мог грубить и закатывать глаза, но, в отличие от Эндрю, высказывался прямо и никогда не иронизировал по поводу и без. Сейчас он явно беспокоился. — Он не может поселиться здесь, — настороженно проговорил Эндрю. — У него тренировки и… Аарон раздраженно вскинул руку.

«Забудь об этом. Тебя ждут месяцы реабилитации.

Ты, правда, думаешь, что он бросит тебя? Будет думать об экси? Он, конечно, псих повернутый, но тобой он одержим не меньше, чем этой тупой игрой. Или даже больше.

И не надейся, что сможешь его спровадить».

Эндрю не знал, что сказать. Он отвел взгляд, рассматривая узкую ярко-розовую полоску заката над темными очертаниями нью-йоркских высоток за окном. Линия света уменьшилась, истончилась и скоро совсем исчезла за горизонтом. — Я не стану просить его об этом. То есть… быть со мной, — он был уверен, что Аарон не поймет его. Так и вышло. Аарон только закатил глаза.

«Эндрю, твой бедовый Джостен пережил своего отца-маньяка, его прихвостней и гребаную мафию!»

— прелесть: программа, считывающая речь, могла различать еще и интонации, даже восклицательный знак поставила. Эндрю чувствовал себя очутившимся в каком-то театре абсурда. Аарон тем временем продолжал говорить, и Эндрю малодушно радовался, что ему нужно было читать текст на экране, а не смотреть брату в лицо.

«Нил и сам живучий, как таракан, но ты, черт возьми, спас его, ты дал ему шанс на будущее. Я от всей его потрясающей биографии не в восторге, но однажды он перестал убегать, потому что ты сказал ему остаться. А ты перестал бегать от самого себя»,

— новые слова все появлялись на экране, а в горле у Эндрю рос тяжелый комок, перекрывающий ему воздух. —

«И все, кто знает вас обоих, подтвердит, что вы друг без друга жить не можете.

Не знаю, что бы с нами со всеми стало, если бы не он. Что было бы с тобой? Со мной? Я бы потерял тебя сразу после окончания учебы.

Можешь не верить мне, но я ему благодарен за его длинный нос, влезший тогда не в свое дело».

Глаза начало печь. Аарон редко бывал столь откровенен, и Эндрю хотелось спрятаться куда-нибудь от его слов. Куда угодно. Будь он в состоянии, то просто заткнул бы любым доступным способом этот поток злой правды, но он не мог. И только продолжал, не мигая, читать новые и новые строки.

«Короче, веди себя прилично, жри таблетки и позволяй подтирать за тобой. Не разбей своему мужу сердце».

Запись кончилась. Курсор замер посреди экрана, растерянно мигая. Аарон гневно воззрился на Эндрю, тяжело дыша. — Я чертов инвалид, Аарон. Я глухой. Я сломанный. Это не то, что я обещал ему, — безэмоционально сказал Эндрю, глядя куда-то за плечо брата. Лицо Аарона смягчилось. Он встал и подошел к постели, присев на край. Указал на экран. Эндрю устало перевел взгляд и стал читать:

«Что бы ни было, мы твоя семья. Джостен, я, Кейтлин.

Да, она тоже, не закатывай глаза.

Ты помнишь, в каком состоянии я был, когда ты заставил меня слезть с колес?

Блевотина по всей ванной и все такое.

Я так злился, что был готов тебя убить, но ты терпел меня. Ты все время был со мной. Ты был первым человеком, который остался со мной, несмотря ни на что.

И ты думаешь, я бы бросил тебя?

Про Нила я все уже сказал. Ему вообще плевать, какой ты.

Даже если бы ты провалялся в коме пятьдесят лет,

он бы каждый день сидел у твоей койки и ждал.

Не у одного тебя есть принципы».

Краем глаза Эндрю вдруг с опозданием заметил, что Аарон положил руку ему на плечо. — Не трогай меня, — рыкнул Эндрю. Он хотел отодвинуться, хотел сбросить ладонь Аарона. — Отпусти меня, черт!.. — не потому что ему было противно, а потому что он не ожидал этого и не заметил. Совершенно ничего не почувствовал. — Убери лапы сейчас же! Аарон сразу отдернул руку, но Эндрю уже понесло. Он изо всех ударился затылком о подушку: — Не смей трогать меня! — Эндрю не понимал, плачет он или смеется. Он ничего не слышал, даже своего крика, и от этого панический ужас только сильнее сдавливал его со всех сторон. Он хотел вырваться, сбежать, отбиться! Но не мог. Он ничего не мог сделать. — Я не чувствую ничего! Хватит! — он бился и бился головой о подушку, зажмурив глаза. — Не смей, блять, слышишь!.. Сколько это длилось? Минуты? Часы? Он не знал. Перед глазами все было красным-красно от ярости, обиды и боли… Вдруг Эндрю почувствовал легкое прикосновение к центру груди. Сердце колотилось, как бешеное. Он затих. Ощущение прикосновения исчезло. — Нил? — глаза сами собой распахнулись. Перед ним на кровати все так же сидел Аарон. Брат не касался его больше, но держал ладонь очень близко к больничной рубашке — Эндрю чувствовал ее жар. — Я сказал не трогать меня, — прохрипел он. На это раз напоминать не требовалось — он сам посмотрел на планшет:

«Прости. Ты же впал в истерику.

Иначе пришлось бы звать сестру, чтобы тебе вкололи успокоительное. Ты бы сразу отключился.

Мне стоит сделать это?»

Эндрю обессиленно откинул голову назад. Череп гудел, как бывает, если мяч на большой скорости бьет по шлему.

«Тебе нельзя двигаться так интенсивно. Одно неверное действие и твоим мозгам каюк. Пожалей свою голову, ей и без того досталось.

И прости, если я расстроил тебя своими словами.

Но ты должен знать это, Эндрю. Мы будем рядом. Тут нечего обсуждать».

Слабый. Беспомощный. Теперь он должен будет целиком положиться на них. Как это могло быть правдой? — Ладно, — тихо сказал Эндрю. Силы его покинули. — Не говори Нилу, что я сорвался. Где его, кстати, носит?

«Его здесь постоянно просят об автографах. Рядом с твоей палатой детское отделение. Он вечно там застревает».

— Болван безотказный.

«Ты его и таким любишь».

— Закройся.

«Ладно».

— Привезли ваш ужин… А что на счет меня? Я вроде бы здесь уже неделю, но голода не чувствую. Вообще ничего.

«Тебе пока вводят витаминный состав через капельницу. Думаю, через какое-то время переведут на жидкую пищу. Ты же в курсе, что тебе вырезали часть кишечника?»

— Что?! — Эндрю вскрикнул так громко, что череп коротко прострелило болью. «Упс».

«Тебя хорошо потрепало. Хирурги буквально собирали твои внутренности, знаешь, как пазлы».

— Хватит. Без подробностей, — желудок Эндрю был пуст уже много дней, но его уже в какой раз замутило.

«Окей.

И да. Тебе вшили катетер для выведения

Всего лишнего.

В общем, не пугайся».

— Что мне куда вшили?! Уголки губ Аарона поползли вверх. Вот ублюдок.

«Могу поднять покрывало, чтобы ты посмотрел. Хочешь?»

— и он действительно потянулся к пледу, которым был укрыт Эндрю. — Нет! Не надо. Я примерно представляю, что там.

«Это неприятно, но так нужно. Особенно в первое время, пока ты не можешь даже сидеть. Потом медсестры или Нил будут помогать тебе. Водить в туалет и так далее».

— Серьезно, Аарон, заткнись.

«Это нормально, Эндрю. Я тоже врач, если ты не забыл.

Поверь мне, в этом нет ничего такого».

— Ты еще не врач.

«Я почти врач».

— Это разные вещи. Дверь палаты открылась. Вошел Нил с двумя большими бумажными пакетами. На экране высветилось:

«О чем болтаете?»

И другим цветом:

«Фу. Мы никогда не болтаем».

— Говорили об особенностях испражнения лежачих больных, — ровным голосом сообщил Эндрю, на что Аарон драматически возвел глаза к потолку и с силой потер пальцами переносицу, а у Нила сделалось совершенно уморительное растерянное лицо.

«О.

Понятно.

Аарон рассказал тебе про катетер? Я не знал, как сделать это помягче».

Подобные мерзости Нила, кажется, совсем не заботили. Он спокойно расставлял на комоде у стены картонные коробочки с едой. — Хватит осторожничать со мной. Я не хочу просить тебя об этом дважды.

«Я не буду»,

— тот серьезно кивнул. —

«Это ничего, что мы поедим здесь?»

— Ничего. Я все равно снова хочу спать. Скоро, кстати, эта хрень кончится?

«Когда снизят дозу лекарств»,

— ответил Аарон. — Сядь со мной, — попросил Эндрю Нила. Тот широко улыбнулся: «Конечно».

***

Так проходят первые дни. Большую часть суток Эндрю спит, а остальное время его возят на каталке по всей больнице, чтобы сделать новое МРТ, сдать анализы или провести целую кучу тестов, в которых он быстро начинает путаться. Тогда Эндрю плотно закрывает глаза, не желая наблюдать, как встречающиеся на пути до очередного кабинета люди пялятся на него, а еще больше не желая смотреть на них. Он терпит, чувствуя, как над головой проплывают яркие больничные лампы, свет которых кажется ему мертвым. Когда они с Нилом остаются в палате только вдвоем, Эндрю подолгу приходит в себя после обследований (по часу молчит и пялится в потолок), а Нил, с недавних пор решивший, что ему нужно восполнить пробелы отрывочного школьного образования, читает книгу (каждые пару дней — новую) или, в обычной жизни немногословный, болтает, рассказывая Эндрю последние новости и передавая приветы от друзей. Но даже эти короткие, в основном, односторонние разговоры быстро утомляют Эндрю: от экрана планшета болят глаза. Он наблюдает за Нилом, лежа на спине и не чувствуя ни рук, ни ног. Нил изредка смеется, показывая ему фотографии Кинг, которые каждый день отправляет Кейтлин. Эндрю нестерпимо хочется коснуться его, но он не может, а просить самого Нила сделать это … Нет. Он не станет. — Ты был на тренировке? — спрашивает Эндрю. Планшет теперь всегда стоит перед ним на уровне глаз.

«Тренер знает, что я с тобой»,

— отвечает Нил. И они делают вид, что это нормально. Растерянное, но жертвенное — и от того пугающее — поведение Нила, упрямство в нежелании покидать его начинают сводить с ума. Эндрю постоянно кажется, что Нил сгниет в больнице вместе с ним, замурованный в этой палате, как в склепе. Он не говорит об этом, но Аарон вдруг проявляет чудеса проницательности и убеждает Нила, что им всем нужен воздух и время порознь. Раз в пару дней он выпроваживает Нила из палаты, а сам усаживается в его мягкое кресло вместо жесткого больничного стула, достает ноутбук или учебник и, придвинув кресло к окну, игнорирует существование Эндрю несколько часов кряду. — Хороший ты нашел себе читальный зал, — комментирует он как-то.

«Говорю же, не благодари»,

— ухмыляется Аарон. Эндрю бесит его внезапно проснувшаяся чуткость. Бесит, что он действительно испытывает благодарность. Хуже всего то, что через пару часов отсутствия Нила, он начинает невыносимо скучать. Ему ничего не нужно, ни слова, ни жеста, пусть только Нил поскорее вернется и заполнит собой пространство этой пустой, жуткой комнаты с начавшими подгнивать цветами на комоде. Он слышит их запах и тем же вечером просит выкинуть все к чертям. Эндрю винит себя. Ему тошно признавать это, но он чувствует, что виноват перед Нилом за все, что происходит. В том числе за то, что не хочет — пусть и показывает ровно противоположное — чтобы тот уходил. Часы наедине с собой растягиваются в года. Через несколько дней после первого появления Аарона, приходит боль. Несмотря на просьбы Эндрю убрать обезболивающее совсем, дозировку понижают медленно:

«Мы не можем снять вас с препарата за один раз.

Это только ухудшит общее состояние и усложнит нам работу».

— Вы видели мой анамнез. Думаете, я не понимаю, что значит слезать с таблеток? И доктор Хилл только виновато молчит. Эндрю не нравится все это. Он с отвращением замечает, что в нем просыпается паранойя. Он думает, что если его подсадят на эту хрень? Что если он никогда не сможет вырваться из тумана, в котором даже те части его поломанного тела, что сохранили чувствительность, кажутся чужими, не принадлежащими ему больше?

«Это совсем не то же самое, через что тебе пришлось пройти. У тебя не будет зависимости»,

— без конца увещевает его Нил. — Это анальгетики, а я наркоман в ремиссии.

«Доверься мне, ладно? Не думай. По крайней мере, сейчас»,

— но Эндрю смотрит на Нила с такой неприкрытой иронией, что тот не выдерживает и неловко смеётся, а потом добавляет уже серьезнее:

«Что бы ни случилось, ты тогда справился, справишься и теперь.

Ты сильнее всех, кого я знаю».

Эндрю хочется злиться на него за эту нежность в глазах. Он мечтает никогда больше не видеть катетер от капельницы, воткнутый в его тело, никогда не слышать стерильных больничных запахов. Но когда из беспокойного сна его выдергивает острая, ноющая боль в руке, Эндрю испытывает тайную радость от того, что доктор Хилл отказал ему в отмене лекарства: в первые минуты боль кажется невыносимой. Но чуть позже с плеч Эндрю будто обрушивается невидимая гора, потому что он чувствует. Вся его правая рука мучительно ноет, а это значит, что она ещё принадлежит ему, и что, когда гипс снимут, он сможет держать телефон, писать и самостоятельно есть. И запустить чем-нибудь Аарону в башку, если тот снова возьмется бесить его. Эндрю так всепоглощающе, ненормально, нечеловечески счастлив, что не может — и абсолютно точно не желает — сдерживать смех. Его колотит от мелкого хохота, по щекам текут слезы. Нил, вернувшийся с утренней пробежки, пугается и долго держит его за плечи, ожидая, пока Эндрю придёт в себя. — Мне больно, — хрипит он. «Подожди, я позову…» — Нет. Нил, мне больно. Рука болит. И тогда лицо Нила будто озаряется светом. «Все будет в порядке. Все будет в порядке», — ошарашено бормочет он, сцеловывая слезы с губ Эндрю. Тот не слышит ни слова, но по какой-то причине прекрасно все понимает.

«Я думаю, нужно позвонить Би»,

— говорит Нил, когда они оба немного успокаиваются. — Зачем?

«Она волнуется о тебе, ты же знаешь. Я рассказывал ей о твоём самочувствии, но

Может быть

Я подумал, ты сам захочешь поговорить с ней? Уверен, она готова приехать».

— Объясни сначала, в чем смысл тащить Би сюда через полстраны.

«Эндрю.

Я просто подумал, тебе нужно поговорить с кем-то.

То есть, с кем-то

Компетентным».

Слова даются ему с трудом, но Нил выглядит решительным — явно обдумывал этот разговор раньше.

«Я вижу, как тебя грызет все это»,

— рукой он изображает в воздухе неопределенный жест, —

«Больница. Я».

— Это называется первая группа инвалидности. Но ты мне не мешаешь и…

«Ты понял, что я имею в виду».

— Да. Я понял, — вздыхает Эндрю. — У меня нет сил на разговоры. Я не уверен, что переживу Би сейчас.

«Ладно. Но я все же думаю, что нужно хотя бы просто позвонить ей».

— Спасибо тебе, что исправно занимаешься этим. Нил понимает, что разговор окончен, и не настаивает. Несколько секунд они оба молчат, но потом Нил, спохватившись, добавляет:

«Кстати, Рене скоро будет в Нью-Йорке. Сказала, что будет рада тебя увидеть».

— Ладно, — Эндрю не спорит, и на лице Нила расцветает благодарная улыбка. Он боялся, что и Рене Эндрю видеть не захочет. Нил неуверенно поднимает руку и спрашивает: «Можно?» Эндрю слабо кивает, и тогда Нил осторожно касается его. Мозолистые пальцы невесомо гладят щеки, задевают уголок губ, линию челюсти, подбородок… Нил что-то говорит. Эндрю не хочется отворачиваться, но приходится, чтобы прочитать на экране планшета его слова:

«Я почти не помню, чтобы ты когда-нибудь плакал. Мне так жаль».

Эндрю только отрицательно мотает головой. От слез в висках зарождается тупая боль. — Просто это первое изменение за столько дней. Я думал, что остался без обеих рук.

«Левая тоже придет в норму после операции.

Доктор Хилл сказал, ее проведут после того, как тебе снимут гипс. То есть через две недели.

Хорошо, что это только растяжение, правда?»

— Нужно рассказать ему.

«У тебя осмотр через сорок минут. Тогда и скажем. Это хорошие новости».

— Ладно. ..Сутки тянутся друг за другом в полной тишине. Изредка Эндрю улавливает призрачные шумы, но как бы он не силился, по-настоящему расслышать что-то — что угодно — так и не выходит. Через неделю приходят результаты обследования: доктор Хилл с сожалением сообщает им, что слух Эндрю безвозвратно утерян, и предлагает альтернативы. Слуховой аппарат, курс изучения жестового языка. Эндрю даже не пытается подавить злой смешок: — Я и пальцем пошевелить не могу, док. Но спасибо за совет. Нил на это сжимает челюсти и, хмурясь, отводит глаза в сторону, но доктор Хилл нисколько не смущается:

«Я не оставляю надежды на удачный исход операции. Осталось подождать чуть больше недели и, возможно, уже совсем скоро мы вернем подвижность обеим вашим рукам.

Готовьтесь, Эндрю. Я понимаю, каково это — лежать тут целыми днями и маяться от безделья.

Тем более для вас».

Ничего ты не понимаешь, док, думает Эндрю. Ничего. Но невыносимее всего оказывается не тишина и не вынужденная полная неподвижность (хоть Эндрю и чувствует, как с каждым днем его мышцы теряют тонус и неотвратимо слабеют). Хуже всего оказывается его новая рутина, круговорот одних и тех же унизительных манипуляций, которые проделывают с ним снова и снова. Скоро ему действительно перестают колоть витаминный раствор, и с тех пор его обычный рацион составляют странные на вкус жидкие смеси, которые Нил подает ему все в том же злополучном стакане с трубочкой. Медсестры смотрят на Нила чуть ли не с благоговением, но тот не обращает на них никакого внимания и даже не заговаривает с ними без необходимости. По крайней мере, в присутствии Эндрю. Поэтому он терпит этот ежедневный спектакль и ничего не говорит. Нил ни на что не жалуется. Он твердо отказывается за них обоих от сиделки, которую готова предоставить больница. (Эндрю сразу заметил, как вежливо тут разговаривают, как выполняют любые пожелания и заглядывают Нилу в рот. Только позволь — и медперсонал принялся бы вылизывать его в буквальном смысле слова. Эндрю развлекается тем, что прикидывает в уме, сколько денег отвалила страховая за подобный сервис, но спрашивать и не думает. Ему, на самом деле, плевать, лишь бы поменьше трогали). Все обязанности по уходу за ним Нил берет на себя. Эндрю чувствует себя ужасно: одна только мысль, что кто-то будет кормить его с ложечки, чистить ему зубы, умывать и обтирать его тело салфетками или губкой, заставляет его содрогаться от отвращения. Но это только Нил. Нил, который все понимает и не позволяет никому прикасаться к Эндрю. Ему известно, что доктор Хилл настаивал на помощи медсестры, так как считал, что по неосторожности Нил может навредить Эндрю, но тот, конечно, настаивает на своем. Медсестры только учат Нила своим хитрым приемам, и тот быстро понимает, что нужно делать. Очень скоро он справляется сам. И все же беспомощность унизительна. Это сводит Эндрю с ума. Нил ни на что не жалуется. Вот только выцветает с каждым днем, как старая пленочная фотография на свету. — Ты все время здесь. Тебе нужен отдых, — твердит ему Эндрю.

«Я отдыхаю. Аарон подменяет меня. Я в порядке».

Это неправда. Аарон лишь проводит время с Эндрю. У него начинается сессионный период, но он исправно продолжает приезжать в больницу, несмотря на занятость. Что, однако, не уменьшает груза всех забот, свалившихся на Нила. — Ты должен вернуться к тренировкам. Прошло уже почти две недели.

«Мы поговорим об этом, когда тебе станет лучше. Я держу себя в форме, проблем не будет.

К тому же, я звезда экси, ты не забыл?

Короткую паузу мне простят».

Нил беспечно отмахивается. Он целует Эндрю на ночь и забирается в соседнюю кровать, поставленную здесь специально для него. Иногда он ложится с Эндрю, и в такие вечера тот почти может убедить себя, что они дома, в их спальне, и Нил, мирно сопящий ему в грудь, так быстро засыпает только потому, что в очередной раз слишком выложился на тренировке или матче. Эндрю проваливается в сон с этой волшебной мечтой на губах. Пусть я проснусь утром дома. Но и это неправда: он открывает глаза под белым больничным потолком. Эндрю никогда не вернется в экси. Спорт не был для него особенно важен — через сезон-два он бы ушел сам, но почему-то теперь это осознание бьет по нему не меньше, чем все остальное, с чем ему приходится мириться. — Ты не можешь выбыть из сезона. Забыл про свою сделку с Ичиро?

«Это не то, о чем тебе стоит беспокоиться».

— Твои проблемы — то, о чем я беспокоюсь. Включи мозги.

«Пока еще нет никакой проблемы.

И не будет».

— Тебе повезло, что я сейчас не могу тебе накостылять.

«Ты прямо как Ваймак.

Правда, он скорее считал рукоприкладство показателем непрофессионализма»,

— с делано задумчивым видом размышляет Нил. — Очень смешно, — но Эндрю нисколько не весело. Он чувствует только глухую злость под ребрами и до боли сжимает зубы, чтобы не сорваться.

«Я со всем разберусь»,

— уже серьезнее говорит Нил, видя, что Эндрю теряет терпение. — Ага. У тебя же это так здорово получается, — язвит он, глядя в сторону. Как же ему хочется закрыть лицо руками. Отвернуться. Исчезнуть. — Я хочу побыть один. Нил виновато поджимает губы, но оставляет его в одиночестве без единого возражения.

***

Никаких улучшений не происходило. Боль в руке, подарившая ему несмелую надежду, утихала. Специально, чтобы хоть что-нибудь ощутить, Эндрю сгибал фаланги пальцев и с упоением цеплялся за краткие болезненные вспышки, пронизывающие руку от запястья до плеча. С каждым днем Эндрю все больше казалось, что клетка, из которой он думал, что смог вырваться несколько лет назад, вновь сомкнулась над головой. Сначала были решетки на окнах приюта. Позже — калитка очередного дома очередной приемной семьи. В детстве он часто мог по полдня сидеть во дворе и смотреть на замок или простую щеколду на воротах, строя планы побега, которые ни разу так и не решился осуществить. Колония. Если подумать, там было не так плохо: он был сильным и ни в ком не нуждался. Таблетки и зависимость. Но и тогда у него был выбор: наблюдать, как разлагается его личность под дурью или словить наконец последний бэд-трип. По каким-то необъяснимым причинам он выбирал свою паршивую жизнь. Но все-таки выбирал, сам. Даже присутствие Нила не могло перебить гомон обезумевших мыслей, мечущихся в его забинтованном черепе, заглушающих вечную тишину, отгородившую его от мира. Поэтому Эндрю никогда не смог бы описать легкость, наполнившую его одним утром, когда дверь палаты отворилась и вошла невысокая девушка с длинными, заплетенными в две радужные косы волосами. Рене светло улыбнулась ему и присела в пустующее кресло Нила, который как раз ушел на пробежку. «Здравствуй, Эндрю». — Привет. Рад, что ты здесь.

«Извини, что не смогла приехать раньше.

Я тоже рада тебя видеть. Выглядишь куда лучше, чем когда я уезжала».

— Хотя бы ты не уверяй меня в том, что все будет хорошо. Рене с улыбкой покачала головой. — Спасибо, что была с Нилом в первые дни.

«О чем разговор.

Расскажи, как твои дела. Скучно?»

За много лет Рене стала для Эндрю кем-то столь привычным и неизменным, что казалось, где бы он ни оказался, как бы ни повернулась жизнь, протяни он руку — и подруга всегда будет там, чтобы сжать его ладонь в ответ. Рене не подвела и теперь. Ее лицо, спокойное и сдержанное, действовало на Эндрю умиротворяюще. — Если бы скука была единственной моей проблемой, Рене. Она поморщилась.

«Но разве я не угадала?»

Она указала на планшет перед Эндрю:

«Это Аарон придумал, верно? Мне нравится идея».

— Да. Очень помогает.

«Ты будто недоволен?»

Его сердце на миг сбилось с ритма. Рене — проницательная и умная. Она знает его, возможно, лучше, чем кто-либо. Лучше, чем Нил и даже Би. Рене терпеливо ждала, пока Эндрю думал над ответом, нервно кусая губы, с которых недавно сняли швы. — Я хотел поговорить с тобой, — признался он, наконец. «Конечно», — Рене аккуратно сложила руки на коленях. Совсем как Би. Это неожиданное сходство вызвало у Эндрю одновременно тепло и тоску в груди, похожую почему-то на приступ невралгии. — Что будет с тобой после смерти, как думаешь? Рене явно не ожидала такого вопроса. Она сощурилась.

«Ты спрашиваешь, потому что я верующая?»

— Нет, я… То есть, да. Наверное, — Эндрю никогда не лез за словом в карман, но сейчас все в нем будто сопротивлялось этому разговору. Мысли путались. — Что, по-твоему, происходит с душой человека после смерти? Рене недолго помолчала.

«Каждого ждет Божий суд».

— За что нас судят? За грехи?

«За все, что мы совершили».

Она все продолжала настороженно смотреть на него. Спокойствие, окутавшее Эндрю, когда Рене только появилась в палате, таяло. Он поежился. — Ты боишься?

«Суда?»

— Суда. Смерти. Что если ты не заслужишь прощения?

«Значит, не заслужу»,

— она задумчиво вздохнула. —

«Наверное, это немного печально, да?»

— Когда ты молишься, откуда ты знаешь, что Бог слышит тебя?

«Я не знаю. У меня ничего нет, кроме веры. Этим я и довольна».

Она склонила к плечу голову:

«Что тебя гложет? Ты можешь сказать мне».

— Ты не видишь, что? — он неаккуратно дернул рукой в гипсе, пытаясь указать на свое укрытое пледом парализованное тело. Затекшая конечность отозвалась зудящей болью. — Черт! — он сжал зубы. Рене привстала с места. — Нет! Сиди, — он глубоко задышал, пытаясь унять боль и злость. — Все нормально. Эндрю вперился взглядом в бледно-желтую стену напротив. Этот вид давно ему осточертел, но в ту минуту он просто не мог заставить себя смотреть на Рене. Малейшее движение, что угодно — и он разваливается на куски… Что-то мелькнуло на периферии, привлекая его внимание. Это Рене подняла в воздух руку. На экране планшета высветилось:

«Эндрю, можно тебя обнять?»

Она смотрела на него с тоской. — Нет, — покачал он головой. — Рене, нет.

«Ты уверен?

Я не собираюсь жалеть тебя, ты же знаешь».

Он уверен? Эндрю с трудом осмелился заглянуть Рене в глаза. Добрые, спокойные и печальные. Он вздохнул: — Ты можешь, да. Она не спеша подошла, присела на край больничной койки, а затем обняла его. Рене делала это не как Нил, который каждый раз держал Эндрю так крепко и одновременно так трепетно, будто боялся, что они оба умрут, если отпустят друг друга. Объятие же Рене было просто… теплым. Она положила руки ему на плечи и ненадолго прижалась мягким виском к его лбу. «Все будет хорошо», — сказала она, отстранившись. — Ты пообещала не говорить мне этого.

«Технически, я ничего не сказала»,

— она лукаво улыбнулась. — Ты сама-то в это веришь? Честно.

«Я не знаю, что будет, но

Да. Я верю.

Но я бы сказала так в любом случае. Это слабое, но все-таки утешение».

— Но не для меня. Я нуждаюсь не в утешении. Я не знаю, что делать, Рене. В это ты веришь? Я без понятия, что мне делать.

«Верю.

Но, если позволишь, я думаю, что как раз в утешении ты и нуждаешься.

Позволь Нилу утешить тебя, Эндрю. Это нормально. Это правильно».

Эндрю сглотнул ком в горле. Дверь палаты отворилась во второй раз. Легок на помине — Нил в мокрой насквозь беговой майке заглянул внутрь. «О, привет, Рене», — он махнул ей рукой, а после — зачем-то и Эндрю. Рене приветливо помахала ему в ответ. — «Я в душ», — Нил указал на дверь ванной, а потом быстро за ней скрылся, прежде только вытащив из комода свежее полотенце. Они вновь остались вдвоем. Рене улыбалась, как ни в чем не бывало.

«Нил просто светится, когда видит тебя».

— Он просто весь блестящий от пота, не преувеличивай. На этот раз Рене не улыбнулась. Только посмотрела на него с беззлобной насмешкой, и Эндрю понял, что его неуместный сарказм ее не обманул. Он быстро спросил: — Надолго ты в Нью-Йорке?

«Я не смогу остаться. У меня здесь всего лишь шестичасовая пересадка, а потом Элисон ждет меня на съемках».

— Я понимаю, — Эндрю не было обидно. Незачем держать Рене здесь. — Но ты-то ей зачем?

«Тебе правда интересно?»

— Нет. Рене рассмеялась.

«Хочет, чтобы я ее поддержала. Говорит, ей комфортнее работать, когда я рядом».

Эндрю сморщил нос. Он и сам не знал, зачем вообще продолжал спрашивать про Рейнольдс. — У вас все хорошо?

«Да. Спасибо, что спросил»,

— Рене казалась тронутой. —

«Она передает тебе пламенный привет. Это цитата. Я ничего не выдумала».

Они поговорили еще немного, а на прощание, уже вставая и закидывая рюкзак на плечо, Рене вдруг сказала:

«Я на самом деле не знаю, что будет со всеми нами после смерти, но и гадать не хочу. Наверное, мне просто хочется жить. Как и всем нам.

Поправляйся, Эндрю».

Она легко сжала его плечо и ушла, не дождавшись, пока Нил закончит принимать душ. — Вот бы ты оказалась права, Рене, — сказал он в пустоту. Солнечный свет заполнял палату. Эндрю потерял слух, но вот уже недели ему казалось, что его лишили голоса. Только эта ненавистная комната и слышала его, хранила его страхи, подобно исповедальне в церкви. Поэтому отчаявшиеся обращаются к вере? Отрезанные от мира, они прячутся в ее руках, как дети в материнских объятиях, смутно помня, что когда-то это было самым безопасным местом на всем свете? Эндрю не понимал их. У него никогда не было матери — только разочарование и на все готовый план. Но теперь не осталось даже этого. Светло и тихо. И когда его увезут отсюда, ничего не изменится.