В болезни и здравии

Эндрю с его койки был виден кусочек дымно-серого неба за окнами. После долгих дней в больнице этот клочок реального мира казался выдумкой его истощенного, голодного разума. Погода стояла пасмурная. Над городом низко нависали тучи, укладывались на крыши огромными, грузными телами, заглядывали в окна верхних этажей и поглощали собою не только невидимое солнце, но и электрический свет от потолочных ламп, светильника на комоде, планшета на столике, электронных ручных часов Нила… Темнота сгущалась, словно туман. Их вечер проходил как обычно. Сначала ужин: «коктейль» для Эндрю и суп для Нила из какой-то загадочной вьетнамской забегаловки неподалеку от больницы, где за последнее время он успел заделаться постоянным клиентом. «Ты обязательно должен будешь попробовать их кухню, как поправишься», — в какой раз повторял он, с энтузиазмом накручивая лапшу на палочки. С каждым днем, приближающим Эндрю к операции на позвоночник, после которой к нему должна со временем вернуться парализованная левая рука, Нил выглядел все более возбужденным. Это было непросто заметить, потому что он старался держать себя в руках, да и вообще не был склонен особенно экспрессивно демонстрировать свои эмоции, но Эндрю не мог не видеть, как он ждал этой операции, ждал, кажется, больше самого Эндрю, у которого на уме, тем временем, крутилось только одно: «А что если…?» Предположение, которое додумывать ему было просто страшно. После еды прошло около часа, когда Нил, сидевший в изножье его кровати с книгой, заметил, что Эндрю начинает клонить в сон. Его все еще не сняли с микрорелаксантов, поэтому сонливость никогда не уходила совсем, а под конец дня Эндрю и вовсе бывало трудно удержаться в сознании. Нил спустил ноги на пол: «Эндрю». — Что? — он нехотя перевел глаза на планшет. Хотелось и дальше смотреть на успевшее почернеть к этому моменту небо.

«Сегодня нужно помыться, помнишь?»

Лежачих больных не рекомендуется обмывать слишком часто, но Нил даже немного повздорил с доктором Хиллом по этому поводу и настоял на том, чтобы они делали это хотя бы раз в три дня. Эндрю был ему благодарен: он все время чувствовал себя грязным. К тому же иногда ему начинало казаться, что руки и ноги у него нестерпимо чешутся — то ли, правда, от отсутствия ежедневного душа, то ли потому что к ним возвращается чувствительность. В первый раз, когда такое случилось, Эндрю показалось, что он сойдет с ума от волнения — но потом ему объяснили, что это были фантомные ощущения, всего лишь обман мозга. Водные процедуры, тем не менее, немного их облегчали. Мытье — энергозатратный процесс для них обоих, но Нил даже не морщится и неукоснительно выполняет все предписания и правила безопасности. Первые два раза ему помогает медсестра. Подключить оборудование, развернуть и подложить под Эндрю специальную ванну-простынь, набрать воду и тщательно, очень осторожно обмыть его, а потом вернуть все на место — долго и трудоемко, но Нил наловчился проделывать все эти сложные действия удивительно скоро. Наверное, все потому, что в первый раз Эндрю белеет, как мертвец, когда медсестра, нисколько не колеблясь, с профессиональным безразличием принимается раздевать его, и Нил не сразу успевает остановить ее, поймав за запястье. Она недовольно поджимает губы, а в следующий раз, хоть и не касается Эндрю напрямую, следит за всей процедурой с бдительностью сторожевой собаки. В итоге Эндрю все равно под конец тошнит, и он едва не захлебывается желчью. Разозленный Нил с трудом сдерживается, чтобы просто попросить медсестру выйти, а не наорать на нее, рискуя устроить скандал. В тот момент Эндрю как никогда отчаянно хочется провалиться сквозь землю от унижения. С тех пор Нил моет его сам, без какой-либо помощи или подсказки. Все шло как обычно. Если закрыть глаза и отдаться ощущениям, можно было даже потерять счет времени. Больше всего Эндрю нравилось, когда Нил мыл его лицо, шею, плечи и грудь: тогда он чувствовал. Горячие, вечно будто лихорадочные, мозолистые ладони на его коже — единственные во всем мире, которым он доверял. Нил тщательно обвел губкой его виски и уши, мягко прошелся по шее, затем ниже, вдоль ключичных впадинок, на одной из которых теперь красовался розовый шрам от большого куска стекла… В одной руке Нил держал губку, а второй осторожно направлял Эндрю, без единого лишнего прикосновения указывая, когда нужно повернуть голову или приподнять подбородок. Несмотря на то, что в палате было тепло, он весь покрывался мурашками от ощущений, но держать глаза открытыми заставить себя не мог: вся процедура не была какой-то забавной игрой, вроде совместного душа, нет, — это была принужденная необходимость. Потом началась неприятная часть. Эндрю не сумел бы описать, каково это — не ощущать какую-либо часть своего тела, совершенно точно при этом зная, что она все еще на месте, с виду такая же, какой была, когда исправно служила ему. Больше всего было похоже на микроскопический приступ паники, когда в конце лестницы вдруг оказывается на одну ступеньку больше, чем ожидаешь. Вот только, переступив злополучную ступеньку, человек без проблем продолжает путь — Эндрю же продолжал куда-то падать, ничего под собой не чувствуя. Так ощущались руки Нила, которые словно исчезали, спускаясь вниз примерно на одну ладонь от его солнечного сплетения. Тогда Эндрю сжимал зубы и принимался отсчитывать секунды, пока Нил не дотронется до его щеки, давая понять, что закончил. В палате стоял приятный сумрак: Нил сказал, что ему вполне хватит ночника на тумбочке, и включать верхний свет вовсе необязательно. Засыпать было нельзя, потому что после мытья, нужно было еще насухо его вытереть и одеть. Да Эндрю и не смог бы задремать: слишком странно себя чувствовал. Пока Нил протирал его торс, пах и ноги, ему приходилось беспрерывно напоминать себе, что Нил вообще все еще здесь, с ним. Эндрю не мог его видеть, не мог почувствовать — ни то, ни другое было просто физически невозможно, но именно по этой причине он будто оказывался в полном одиночестве, хотя рациональная часть его разума понимала, что это не так. «Но что если это не Нил?» — так начиналась цепь его параноидальных мыслей. Как он может знать, верно? Эндрю ничего не видит, под веками совершенно темно. Темно? Как странно, ведь обычно Нил моет его при свете. Эндрю ничего не слышит. В аварии он потерял слух, к этому привели серьезная черепно-мозговая травма и повреждения нервных каналов. Тишина окружает его уже давно. Тихо — совсем как ночью. И сейчас, наверное, уже поздний вечер — ему хочется спать. И темень кромешная. Он лежит на спине, прислушиваясь. Нет, ничего. За дверью не скрипят половицы… Хотя откуда им взяться? Он же в больнице, здесь повсюду кафельный пол. Это больница, конечно. И Нил моет теплой водой его не способное сделать это самостоятельно тело. Нил. Скоро конец июня, они поженились почти год назад. Как странно, что в самом разгаре лета ему совсем не жарко. Ночи в это время душные, влажные, приходится оставлять распахнутыми окна и приоткрывать дверь спальни, чтобы гулял сквозняк. Ему не нравятся открытые двери. Нужно проверить, запереть ее, а то вдруг кто-то войдет? Но, кажется.. Нил ведь уже закрыл ее? Он делает это всегда, никогда не забывает. Хорошо, что Нил с ним. Он сделает что угодно, стоит только попросить. Просьбы. Какая бесполезная штука. О чем бы Эндрю ни просил, его никогда не слушали. Ему нельзя сидеть, нельзя перенапрягаться, нельзя гулять, нельзя мороженого, которого иногда просто ужасно хочется, нельзя лишнюю порцию за обедом, нельзя уйти на ночевку, потому что о нем будут беспокоиться, нельзя оставить свет включенным на ночь. Темноты он не боится, но и не любит ее: лежать, часами глядя в потолок, пытаясь расслышать… он и сам не знает, что. Шаги? Как открывается дверь? Хорошо, что Нил с ним. Он позаботится о нем, он не сделает ничего страшного. В ином случае, кто бы встал между Эндрю и запертой — или нет? — дверью? Дверью, в которую может зайти кто угодно. Дыхание тяжелеет. Он не разбирает, спит он уже или нет. Он чувствует, что смертельно устал и хочет отключиться, но что-то держит его на кромке поверхности, будто рыбу крючок. Что же? Почему напряжение так сковало мышцы, что он не может шевельнуть ни одним мускулом? Нельзя расслабляться. Проверить дверь. Встать и проверить. Какая разница, что сейчас уже глубокая ночь и все в доме спят? Что если… что если, не все? Эндрю вдруг чувствует прохладное прикосновение внизу живота. Сердце обрывается. Нет. Нет. Нет! — Касс?! Эндрю распахнул глаза. Над ним в темноте нависал темный силуэт. На потолке желтел круг от ночника. Нет. Он попытался закричать — и не смог. Горло сдавило с чудовищной силой. Нет. Он бестолково, судорожно хватал ртом воздух, обжигающий ему горло. Нет. Нет. Не надо. Нет. Силуэт метнулся в сторону. Эндрю дернулся, силясь встать, но у него ничего не получилось. Он задыхался, потолок перед глазами начал стремительно чернеть. Только не это, нет!!! И тут весь мир затопило светом. Ослепляющий, он резанул по глазам, будто Эндрю в лицо плеснули кислоты. Голова взорвалась болью. Он совершенно потерялся во времени и пространстве… Потом он почувствовал над собой какое-то движение, будто скользнула тень, и свет стал не таким ярким. Эндрю разлепил веки. Над ним стоял Нил. Лицо бескровное, взгляд темный и встревоженный. — Прости. Я кричал? — Эндрю не знал, совладал ли со своим голосом. Скорее всего, нет. Воздух еще метался в легких. Нил напряженно покачал головой. «Нет». Эндрю скосил глаза на планшет:

«Ты начал задыхаться и бормотать что-то, но я ничего не разобрал.

Что случилось?

Ты звал»…

Эндрю отвернулся. Он и так помнил, кого звал. Вдруг в поле его зрения появилась рука в медицинской перчатке, сжимающая наполненный шприц. Эндрю вскинулся, но Нил поспешно остановил медсестру и начал что-то ей втолковывать. Эндрю прежде не видел ее. Новенькая? Или из другого отделения? Весь персонал, контактировавший с ним, уже знал, как обращаться с Эндрю, и никто из них не пытался подобраться к нему со шприцом или капельницей без предупреждения. Все благодаря Нилу — медицинские работники непонятно почему считались со всеми его просьбами. Наверняка они находили это странным: не пускать никого в палату, не заговаривать без надобности и прочее, — но так было лучше. Так Эндрю хотя бы немного мог почувствовать себя в относительной безопасности. До сегодняшнего вечера. Нил тронул его за плечо.

«Нужно вколоть успокоительное».

Эндрю вздохнул и отвернулся к окну. На улице стоял непроглядный мрак. Медсестра склонилась над постелью, и он только в эту минуту краем глаза заметил, что уже не лежит в воде на пластиковой клеенке. Эндрю не помнил, как Нил все убрал и вытер его, не успев только надеть обратно рубашку: Эндрю был накрыт простыней. На сколько же он заснул? Если, конечно, произошедшее только что можно было назвать сном. Когда медсестра ушла, Нил быстро надел на Эндрю пижаму и укрыл. Потом присел к нему на постель, сложив руки на коленях.

«Поговорим завтра утром?»

— Дай руку, — Эндрю слегка приподнял собственную руку на перевязи. Нил сел ближе и потянулся к нему, собирая в свою ладонь его слабые пальцы. От ощущения прикосновения их приятно закололо. — Настоящий, — выдохнул Эндрю. Уголки губ словно сами собой поползли вверх. Нил устало закрыл глаза и опустил голову. Потом наклонился и коснулся сухими губами его пальцев, что так крепко сжимал. «Ну, конечно».

«Я не буду звать доктора Хилла сейчас, но нужно будет ему сказать. Это не первый раз, когда тебе снится кошмар».

— Правда? Нил выглядел сбитым с толку:

«Да, просто обычно ты не просыпаешься.

И раньше ты не задыхался. А сегодня»…

— Ясно, — Эндрю не был готов что-то объяснять: успокоительное начало действовать. — Тогда завтра. «Завтра».

***

Эндрю внимательно следил за действиями доктора Хилла. Длинные, чуткие пальцы перемещались вдоль его руки от плеча до ладони, сгибали и разгибали пальцы, проверяли реакцию. Кожа после трех недель в гипсе выглядела какой-то омертвевшей, белой до зелены, но Эндрю с упоением прислушивался к собственным ощущениям: шероховатости простыни, прохладе перчаток Хилла, тянущей боли в одеревеневших мышцах. Старые горизонтальные шрамы вспрели под бинтами, кожа вокруг них некрасиво порозовела, но Хилл никак не дал понять, что вообще заметил их. Поверх старых наложились новые царапины — последствия аварии. Наверняка назначат что-нибудь от раздражения вдобавок ко всему остальному, чем Эндрю пичкали в больнице изо дня в день. Ему же просто не терпелось получить обратно свои повязки. Нил, конечно, нашел ему одежду с длинным рукавом, но это было совсем не то, ведь повязки в буквальном смысле были частью его тела, от которого ему и так мало что осталось. Была очередь Аарона дежурить. Брат стоял в изножье кровати, скрестив руки на груди и наблюдая за доктором Хиллом с тем же пристальным вниманием, что и Эндрю.

«Что скажете, док?»

— спросил Аарон, когда Хилл встал.

«Реакция замедленная. Подвижность не такая свободная, как мы рассчитывали, но посмотрим, как дела пойдут дальше.

Эндрю, не пугайтесь, если рука будет, скажем так, сбоить. Характер повреждений таков, что верхняя часть вашего тела, начиная от шеи, грубо говоря, поделена пополам, и симптомов потери чувствительности с правой стороны я пока не вижу, но нам нужно быть готовыми к неожиданностям.

Однако я вас поздравляю. Послезавтра, как и планировалось, мы сможем провести операцию. А пока отдыхайте. Разрабатывайте руку не спеша».

Он кивнул Аарону и оставил их.

«Почему он зовет тебя по имени?»

— Аарон плюхнулся в кресло, закидывая ногу на ногу. — Я сам попросил. Ты бы видел их лица, когда они читают в карточке двойную фамилию, — не глядя на него, ответил Эндрю. Он все рассматривал свою новообретенную руку, медленно сгибая и разгибая ее в локтевом суставе. Видимо, брат что-то говорил, пока Эндрю не обращал на него никакого внимания, потому что ему в грудь неожиданно прилетело что-то увесистое и шлепнулось поверх простыни на живот. Эндрю поднял небольшой предмет и поднес к лицу — рука нещадно дрожала, но было просто потрясающе сделать это самостоятельно. Аарон кинул ему резиновый ручной эспандер в виде «пончика».

«Не за что. Мы подумали, тебе это будет нужно».

Эндрю слабо сжал эспандер, оказавшийся довольно тугим, и с удовольствием ощутил каждую косточку в своей кисти. Пальцы слушались с каким-то подозрительным опозданием, но Эндрю списал это на онемение после гипса. Аарон продолжал говорить, и ему снова пришлось смотреть в планшет:

«Кстати, про двойную фамилию. В любой момент все может всплыть. Слухи поползли сразу, как ты попал в больницу, а Нила в команде сменил запасной».

— Слухи и до этого были. И я не удивлюсь, если руководство уже стрясло с медперсонала подписку о неразглашении.

«Не такие, как сейчас. Мы следим за новостями и»…

— Аарон, я срать хотел на слухи и на экси, — Эндрю отвернулся от экрана. — Мне неинтересно. Аарон выглядел озабоченным. Он спросил:

«Тебя это не беспокоит?»

— Нет, — Эндрю кое-как спрятал руку под простыню. Все-таки вид шрамов его напрягал, а просить Аарона помочь ему одеться он бы не стал.

«Зачем вы вообще поменяли фамилии? Одни проблемы».

Эндрю подумал, что если Аарон скажет еще хоть слово, то останется без зубов. Рука у него пусть и дрожала, но, если очень постараться, то тяжелый резиновый эспандер наверняка попадет в цель.

«Это Нил придумал или ты?»

Эндрю на пробу лениво замахнулся. Аарон вскочил со своего места и отошел подальше, поднимая над головой раскрытые ладони. Но по лицу было видно: раздражение Эндрю его только веселит. Эндрю уронил руку, которая уже начала болеть от напряжения, и снова убрал под простыню. — Где Нил, кстати? Аарон осклабился:

«Соскучился?»

— Его нет уже пятый час, а ты мне надоел. Аарон надулся. — Ну?

«Он затеял небольшую перестановку в вашем доме, так что, наверное, просто занят.

Скоро приедет».

— Перестановку?

«Когда ты вернешься, все будет по-другому.

Как минимум, подниматься в спальню на второй этаж будет проблематично, ты не думал?»

Нет, он не думал. Эндрю вообще не представлял себе, что будет после больницы. Что он вообще когда-то ее покинет. Он ничего не стал отвечать Аарону, отвернувшись к окну, а тот, в свою очередь, не стал его донимать — вытащил из рюкзака учебник и с удобством развалился в кресле. Вечером, когда Нил вернулся, а Аарон уехал, пообещав перед уходом, что они с Кейтлин приедут поддержать его перед операцией (Эндрю хотел сказать ему, чтобы не смел тащить в больницу еще и свою девушку, но Аарон, видимо, догадывался о реакции Эндрю на имя «Кейтлин» в его словах и слишком быстро ретировался из палаты), доктор Хилл пришел снова.

«Эндрю, мне сообщили, вы плохо спите?»

— они с Нилом заговорщически переглянулись между собой. — Иногда, — нехотя процедил он.

«Можете описать это состояние? Такое случается.

Мы могли бы»...

— Я их не помню. Вчера был первый раз, когда я проснулся от кошмара. О том, что они вообще у меня бывают, рассказал мне Нил.

«Я думал, ты не хочешь говорить мне об этом»,

— вставил Нил. Эндрю проигнорировал его, продолжая сверлить Хилла взглядом. Если ему сейчас предложат помощь…

«Мы могли бы»,

— начал тот заново, —

«пригласить к вам психолога. Это нормально в такой ситуации, поверьте»…

— Нет, — оборвал его Эндрю. — Я ценю ваше беспокойство, но, если я почувствую, что мне нужна помощь, я обращусь к своему психотерапевту. По лицу Хилла было ясно, что ни в какое «ценю» он ни разу не поверил. Док выглядел так, будто хотел сказать что-то еще и не решался. Эндрю выжидательно смотрел на него.

«Возможно»…

Он успел заметить, что Хилл бросил мимолетный взгляд на его руку, скрытую тканью ночной рубашки, прежде чем продолжить.

«Я только предполагаю

Но

Возможно, ваши плохие сны —

это последствия старого посттравматического расстройства?

Как вы когда-то заметили, я, действительно, ознакомлен с вашим анамнезом и»…

Эндрю широко улыбнулся. О, такого удовлетворения от вида человека, напуганного его улыбкой, он не испытывал очень давно. Возможно, с тех времен, когда еще жил от дозы до дозы. При виде его оскала Хилл осекся и даже сделал крошечный шажок назад. — Боюсь, это не ваше дело, доктор Хилл. Вернете мне руки — я скажу вам спасибо, но ни мое ПТСР, ни мои кошмары вас не касаются. Если это не повлияет на операцию, которой все так не могут дождаться — а я очень сомневаюсь, что повлияет, — вас это заботить не должно. Хилл заморгал и несколько раз открыл и закрыл рот, ничего говоря, но потом сумел-таки собраться с силами и, наконец, ответил:

«Я только хочу, чтобы вы были настроены позитивно. Можете мне не верить, но это очень важно.

Для вас, в первую очередь».

— Я вас услышал, док, — Эндрю кивнул, не переставая улыбаться.

«Я не сомневаюсь. Доброй ночи».

И Хилл поспешно ушел, держа спину неестественно прямо. Эндрю это позабавило: он нервно рассмеялся, а, когда спустя очень долгую минуту через силу заставил себя заткнуться, обнаружил, что все это время Нил напряженно разглядывал его. — Он влез не в свое дело, — объяснил Эндрю, переведя дух. — Если уж так надо, я не против того, чтобы Хилл был в курсе, но моя голова — не его дело. Нил помотал головой.

«Я понимаю. Все нормально. Но ты так напугал его».

— Здорово, что я — это все еще я, верно? Нил коротко рассмеялся и покачал головой. — Почему ты ничего не сказал мне о том, что собрался переделывать наш дом? Нил замер:

«Тебе Аарон сказал?»

Эндрю вместо ответа вопросительно поднял бровь.

«Просто пара мелочей. Переставить мебель, купить кое-что.

Я хочу, чтобы тебе было удобно дома».

— Ты как будто оправдываешься?

«А ты как будто осуждаешь».

— Вовсе нет. Нил закатил глаза:

«Ты против?»

— Не знаю. Наверное. Но ты же все равно сделаешь по-своему.

«Сделаю.

Можешь возмущаться, я потерплю».

— Еще бы, — фыркнул Эндрю. «Эй», — Нил, рассмеявшись, поднялся с кресла и пересел к нему, взяв за правую руку. Эндрю вдруг стало грустно от того, что он не слышал его голоса, его смеха.

«Извини, что не был здесь утром. Я обещал, что мы поговорим, но Аарон уже приехал и»…

— Эй, все нормально. Нил сконфуженно закусил губу и покачал головой.

«Я растерялся вчера. У тебя давно не было таких кошмаров, и я не знал, как разбудить тебя.

Сначала я звал тебя, но потом до меня дошло, что, может быть, надо включить свет».

— Ты быстро соображаешь, — прокомментировал Эндрю. Нил невесело хмыкнул: «Ага».

«Расскажи мне»,

— попросил он. Эндрю неосознанно стиснул его руку крепче. — Мне снилось, что я ребенок и снова живу с Касс, — Нил, услышав это, привстал с постели, но быстро взял себя в руки и сел обратно. — ..Как будто я лежу в темноте в своей комнате и прислушиваюсь. Я думал... я был уверен, что это прошло. Но вчера все было точно так же, как в детстве. Темно, и я не могу пошевелиться, — он говорил тихо, не повышая и не понижая голоса, глядя куда-то на линию плотно сжатых губ Нила. — Я понимаю, что это просто старое воспоминание, — он заставил себя поднять взгляд. — Но теперь все изменилось. Я больше не могу защитить себя. Как же тяжело было сказать это. После стольких лет терапии, стольких ночей, когда он просыпался в удушающей тьме, заново растерзанный, и Нил часами сидел рядом, не касаясь его, но и не оставляя. Нилу частенько доставалось, потому что с перепугу Эндрю мог и ударить его, невинно спящего рядом, но сам он тоже был не промах и время от времени давал сдачи, просыпаясь от своего же крика и будя Эндрю. Ни разу они не чувствовали друг перед другом вины. Они учились впускать друг друга так далеко, куда никому больше не было хода, позволяли видеть то, что прятали от целого мира… но тогда все было иначе. Пора было признать: Эндрю не мог больше постоять за себя. То, что не смогли уничтожить приют и пережитое насилие, убийство матери, колония, наркотики и ненависть окружающих, доломало в нем собственное тело. Лицо Нила стало сосредоточенным, почти озлобленным. Эндрю знал, что этот гнев направлен не на него, но ему все равно захотелось отвернуться.

«Я рядом с тобой. Тебе больше не нужно защищаться. А если понадобиться, я могу сделать это за нас двоих. Теперь моя очередь».

— Как самоотверженно.

«Хватит ерничать!»

— в черепе Эндрю слегка зашумело. Нил потянул его за руку, заставляя посмотреть на себя. Он весь покраснел — явно сдавали нервы. Эндрю, превозмогая слабость, высвободил руку и положил ее Нилу на грудь, туда, где заполошно колотилось сердце. — Тише. Нил порывисто накрыл его ладонь обеими руками, крепко прижимая к себе, и уставился в пол, как будто он был не в силах смотреть прямо на него. — Можно кое о чем тебя попросить? Нил перестал рассматривать свои кеды:

«Конечно. Что угодно».

— Мне нужно зеркало. ..Эндрю с недоверием угадывал собственные черты в человеке, что смотрел на него из зеркала. Очень худой, посеревший и истощенный, человек этот полулежал на большой, плоской подушке, а над его головой мерцали многочисленные лампочки и экраны. Дико, но чем-то он стал напоминать мелкого Аарона, еще сидящего на веществах, только в сотню раз хуже. Эндрю выглядел гротескной карикатурой из старой газеты: такие они читали на лекциях по криминалистике. «Труп мальчика-сироты, найденный в переулке!» — вот на что он стал похож. Его череп был неравномерно обрит с левой стороны — волосы там уже немного отросли, но на месте шрама, пересекающего голову от уха до затылка, их не было. Он выглядел ужасно. И не только из-за наполовину отсутствующих волос. Эндрю, и правда, походил на ребенка: глаза на осунувшемся лице стали огромными, а слева на лбу розовел шрам, изламывавший контур брови так, что взгляд, ко всему прочему, делался почти жалобным. Он попробовал нахмуриться своему отражению, но картина, в сущности, не поменялась. Смотрелось все так же жалко. Новые шрамы были повсюду: несколько совсем бледных на щеках, на губах — два не таких заметных, но третий, длинный, со следами стежков, спускался аж до подбородка. — Дальше. Нил отложил зеркало, чтобы освободить его от рубашки. Пока он делал это, Эндрю рассматривал его старые шрамы, которых за последние четыре года, к счастью, не прибавилось. Теперь Эндрю видел их немного в другом свете. Как Нил справляется? Как ходит по улице и не обращает внимания на взгляды, отовсюду направленные на него? Человек, с детства наученный скрываться и при этом столь показательно изувеченный. Шрамы, что носил на своем теле Эндрю, были делом его собственных рук и никогда не предназначались для чужих глаз — почти никто их никогда и не видел. Но Нилу такая роскошь была недоступна. Последние две недели ему постепенно снимали швы один за другим, но Эндрю плохо себе представлял, как выглядит. Все его тело было исчерчено мелкими затягивающимися царапинами, но кое-где были и следы шрамов — в основном, от вонзившегося в плоть стекла. Однако шрамы не вызвали у него столько отвращения, сколько гигантские, лиловые и синие гематомы, растекшиеся по торсу и груди и уходящие куда-то на спину. Какими же лошадиными дозами обезболивающих его накачивали, раз он не чувствовал даже тех, что покрывали не утратившие чувствительность части его тела? И как тогда выглядит его спина, на которую пришелся основной удар? Эндрю вдруг с еще большей ясностью осознал, что парализован: если бы не это, он бы изнывал от боли неделями. «Ну что?» — спросил Нил после того, как помог ему снова одеться. — Сняли весь пирсинг. Нил его показному безразличию, конечно, не поверил:

«Ты отшучиваешься».

Эндрю неопределенно дернул плечом вместо ответа. Что тут было сказать?

«Это временно. Скоро все станет»...

— Ничего не будет, как раньше. Перестань повторять это. Нил рассердился. Он встал и принялся мерить палату шагами. Потом вернулся и резко сел обратно: «Хорошо». На лице у него было написано, что он что-то придумал.

«Как раньше не будет. Окей. Значит, будет по-другому.

Смотри на свои шрамы и помни, что выжил. Это ведь для тебя не ново, да?»

Нил, определенно, знал, что нужно говорить. Именно таким напоминанием о пережитом были их одинаковые повязки и давно побелевшие шрамы. Оберни свою слабость в силу. Перестань бежать от чего-то и беги чему-то навстречу. Например, проблемам на задницу. Типичная джостеновская философия. Вот только Нил забывал, что под повязками Эндрю прятались ножи. А что он мог припрятать теперь? Жалобный взгляд и неработающие ноги под пледом? Просто смешно. — Кстати об этом. Я не заслужил сигарету? — он неуклюже съехал с темы, избегая смотреть на Нила. Тот милосердно предпочел этого не заметить:

«Прости, Дрю, не сегодня»,

— он состроил неправдоподобно сочувствующую рожицу. — Не зови меня так, — Эндрю обиженно отвернулся, но твердые пальцы мягко подхватили его под подбородок и потянули обратно. «Дрю». Несмотря на вечернее время, было светло. Полная луна разливалась водой по стенам и потолку. Глаза Нила блестели серебряными озерами, и Эндрю чудилось, что он тонет.

***

Утром в день операции они не говорят. Им, собственно, не о чем: остается только ждать. До того, как Эндрю увезут в операционный блок, еще шесть часов. Аарон с Кейтлин приедут через три. Тишина вдруг снова начинает казаться Эндрю непривычной. Наверное, от того, что и в голове нет ни одной связной мысли. Все молчит. Сегодня их первая годовщина. Он вспоминает свадебные клятвы. Пылинки в воздухе, солнечные квадраты на паркете, шершавые, теплые ладони Нила, его плохо скрытую улыбку и волнение в голосе. Эндрю хочет взъерошить ему челку, провести пальцами по щеке, но одну его руку Нил и так сжимает в своей, а второй он не чувствует. Тогда он просто закрывает глаза и вдыхает так глубоко, что ноют срастающиеся ребра. Рядом колеблется воздух — это Нил встает с кресла у кровати и пересаживается на постель рядом с боком Эндрю. Едва ли он слышит — по наитию открывает глаза. Нил смотрит на него вопросительно, и Эндрю слегка опускает подбородок, позволяя. Нил берет его лицо в ладони (так бережно, что Эндрю импульсивно хочется на него наорать, но сухое от волнения горло болит, и поэтому он лишь устало выдыхает) и впервые с момента его пробуждения говорит: «Я люблю тебя». Эндрю снова и снова думает о Боге Рене. — Когда ты молишься, откуда ты знаешь, что Бог слышит тебя? «Я не знаю. У меня ничего нет, кроме веры. Этим я и довольна». — Что если ты не заслужишь прощения? «Значит, не заслужу». Он безостановочно возвращается назад, мысленно отматывая свою жизнь, как пленку на видеокассете. Что ждет его дальше? Может, все в мире стремится к балансу, и эта неиссякаемая боль — плата? В таком случае, за что? Наверное, за Нила. Нил стал вехой в его пустом существовании, местом слома, после которого уже невозможно было жить тем, что было до. Нил, которого он принял когда-то за агонию своих окончательно переклинивших, прожженных мозгов. Но в таком случае кто определяет цену? Эндрю с удовольствием дал бы этому подонку в морду. Он готовит себя к худшему, к тому, что операция не поможет и все обещания Хилла пойдут прахом. Наблюдая, как группа медиков заходит в палату, чтобы забрать его, он твердо осознает, что удовлетворен решением, принятым спустя долгие недели размышлений и метаний. Он отводит глаза, когда Нил с братом ободряюще ему кивают, а Кейтлин слабо улыбается, цепляясь за рукав Аарона. И все же когда на него надевают пластиковую маску и велят посчитать от десяти до одного, он позволяет себе последнюю просьбу — он обещает себе, что она последняя. Он думает: «Господь, если ты считаешь, что я еще недостаточно наказан, пожалуйста…» Но потом он думает: «К черту». И белый свет операционной в то же мгновение гаснет.

***

«Тебе надо поесть.

Ты моришь себя голодом уже третий день».

— Меня тошнит.

«Тебя тошнит от голода».

Нил повторял это раз в пятый, но вид и запах бульона, стоило Эндрю попытаться на него хотя бы посмотреть, вызывали у него ничего, кроме позывов рвоты. Окончательно после операции он приходит в себя лишь под вечер второго дня, не помня толком ничего из наркотического тумана последних суток. Эндрю плохо переносит последствия общего наркоза: той ночью у него поднимается температура, и до рассвета палата полнится людьми. В памяти всплывают лишь какие-то осколки: рукав серой толстовки Нила, округлые шрамы на его костяшках, что-то прохладное на лбу, мельтешение светлых пятен — халатов медиков — перед глазами, озноб и жар, пульсация во всем теле из-за ускоренного, тяжелого сердцебиения. Еще через пару дней Эндрю, наконец, становится лучше, но состояние его до такой степени вялое, что он не способен даже говорить. Весь прогресс, которого прежде удалось достичь, идет насмарку. Эндрю снова не может есть — более того, его дважды тошнит всего лишь после нескольких глотков воды; тело так ломит от слабости, что когда Нил часами держит правую ладонь Эндрю в своей, у него даже не выходит сомкнуть пальцы в ответ. Однако все это оказывается неважным во время первого осмотра, который не оправдывает его ожиданий. Левая рука, по которой, как и в прошлый раз, движутся сверху вниз чуткие пальцы доктора Хилла, лежит на простыне мертвым грузом, как очень правдоподобно выполненная конечность от манекена. Внутренности Эндрю противно съеживаются, когда ему на миг кажется, что рука вообще больше не крепится к его телу, а действительно лежит теперь отдельно. Его снова начинает подташнивать, и он отворачивается, не обращая внимания на Хилла, который пытается о чем-то его спросить. — Ничего. Все как и было, док, — мотает он головой. Он знает, что Хилл еще касается его, и ему хочется выдернуть руку, но… Но. Все его существование превратилось в одно сплошное «но». В конце концов, Хилл заключает, что нужно еще время и уверяет Нила (Эндрю попросту его не слушает), что на восстановление после таких сложных операций требуются недели, и что сам он настроен вполне положительно относительно состояния Эндрю. Однако вид у него озадаченный, и слова Хилл подбирает медленно, осторожно, поэтому Эндрю без труда понимает: все идет не по плану. Ему хочется истерически расхохотаться, закричать, что-нибудь сломать или кого-нибудь убить. Голова идет кругом от разочарования, от ярости, от обиды, от того, как надежда, которую он все эти недели так отчаянно душил в себе, в самом деле, гаснет. Ему дают время поправиться, а после по новому кругу таскают на МРТ, берут кровь на анализы, о чем-то спрашивают и собирают в палате консилиумы врачей. Все как в тумане. Тянутся дни, он позволяет ухаживать за собой, очень много спит и не следит за временем. Изредка его сознание проясняется одной короткой мыслью: «Мне надо поговорить с Хиллом». А потом усталость и апатия снова берут свое. — ..Можно же поставить капельницу, как раньше. В чем проблема? — равнодушно поинтересовался он.

«В том, что твой организм не может функционировать на одних растворах. Пора начинать есть нормальную еду».

Нил выглядел просто ужасно. Весь взмыленный и растрепанный, он раздраженно поставил тарелку на столик, встал и отошел к окну, скрестив на груди руки. Эндрю уже около трех дней пребывал в трезвой памяти и подозревал в этом Хилла, который, по всей видимости, снизил ему дозировку лекарств. Эндрю заново надо было начинать нормально питаться, но его почти выворачивало от одной лишь мысли о человеческой еде, и на этой почве у всех потихоньку сдавали нервы.

«Эндрю, Хилл думает, что ситуация оказалась сложнее, чем мы предполагали вначале. Если тебе потребуется вторая операция, надо быть к ней готовыми, а ты нисколько не помогаешь».

Его так и подмывало по привычке съязвить в ответ, но вина перед Нилом перевесила, и Эндрю только тихо произнес: — Нил, я устал. Тот смотрел на него с болью и растерянностью.

«Эндрю, поговори со мной».

Поговорить… Действительно, давно пора было сделать это. Эндрю сказал: — Я бы хотел обсудить кое-что с Хиллом. Передашь ему? Нил с досадой вздохнул и поджал губы, когда Эндрю проигнорировал его вопрос, но кивнул утвердительно:

«Да, но сейчас ты поешь».

Эндрю смог проглотить две ложки бульона, и через десять минут его стошнило в подставленную Нилом чашку. ..На следующий день переговорить с доктором Хиллом не получилось: в больнице случился аврал из-за притока пострадавших в большом пожаре, охватившем какое-то офисное здание неподалеку, и Хилл был занят до самой ночи. Однако произошло кое-что другое, еще больше укрепившее в Эндрю решимость не откладывать разговор. Приехал Кевин. В палату Дэй в буквальном смысле ввалился. Следом за ним влетел Нил и с силой захлопнул за собой дверь. У обоих был такой взъерошенный вид, словно им пришлось силой пробивать себе путь. В итоге оказалось, что примерно так все и было: в коридорах больницы, по их словам, царил хаос. Кевин по инерции прошел несколько шагов, но потом, чем дольше он смотрел на Эндрю, тем медленнее двигался и тем сложнее становилось выражение его лица. В конце концов, он остановился в центре палаты, глядя на него со смесью шока и недоверия. — Ты так и будешь пялиться? — спросил Эндрю. Кевин отмер и заозирался, потом заметил отставленный к стене стул и с таким видом, будто это может спасти ему жизнь, поспешил на него усесться. Нил хмыкнул себе под нос, наблюдая за его бестолковыми метаниями. Сам он стоял у комода и выкладывал что-то из пакета, который принес с собой — Эндрю не видел, что именно, из-за его спины. Какое-то время они с Дэем просто рассматривали друг друга. Кевин — все с тем же раздражающим недоверием, Эндрю — без всякого интереса.

«Когда Нил сказал, что ты не очень хорошо себя чувствуешь, я не это себе представил»

— наконец, выдал Кевин. —

«Выглядишь»…

— он замялся и не закончил фразу. — Откуда он тебя притащил? — никак не отреагировал на его слова Эндрю. Он прекрасно знал, как выглядит. Вот что странно: его это не волновало — совсем не то, что раньше.

«Я попросил заехать за мной после игры. Не беспокойся, не потому, что я решил, что ты вдруг по мне соскучился. Я знаю, что ты устаешь от посетителей.

У меня для вас обоих есть новости, и не хорошие».

Последние слова он произнес с очень серьезным видом. Нил, до этого стоявший спиной и притворявшийся, что не слушает, обернулся. Видимо, Кевин ему не сказал о настоящей причине своего желания навестить Эндрю.

«Что случилось?»

— спросил Нил, подходя ближе. Эндрю ждал. Кевин несколько раз перевел взгляд с одного на другого, пожевал щеку изнутри, и, наконец, полез в карман куртки. Он вытащил небольшую черную коробку, повязанную тонкой черной ленточкой, и поставил ее на столик рядом с планшетом.

«Что это?»

— Нил взял коробку и повертел в руках.

«Не знаю»,

— покачал головой Кевин. —

«Это от Ичиро».

Нил быстро поставил коробку обратно на столик. Кевин сложил руки на груди и ссутулился, будто стараясь стать меньше в размерах. Он долго хмурился и кусал губы, пока Эндрю это не надоело: — Ты так и будешь молчать? Кевин вздрогнул, а потом внезапно заговорил, выдав одним духом целую тираду. Эндрю едва успевал читать строчки на экране планшета:

«Недавно после полуфинала Ичиро вызвал меня к себе и отдал вот это. Что в ней, не сказал. И черт его знает, что он задумал, он же вечно одинаковый, морда кирпичом. Ничего не объяснил. Только велел проведать тебя и передать коробку. Может, это, не знаю. подарок? Вон, лента есть.

Это было примерно неделю назад, но я не мог прилететь раньше. Я вообще не понимаю, что происходит. Причем тут я? Он прежде связывался с вами?»

— Нет, — ответил Эндрю. «Да», — сказал Нил. — Что? — Эндрю показалось, его обдали кипятком. Нил ничего не сказал ему. Ни слова.

«Пару недель назад мне пришло сообщение с напоминанием о моем долге и о том, что если я не хочу проблем, то должен вернуться и играть. Я ничего не ответил».

— Подойди сюда, Нил, — ледяным тоном сказал Эндрю. Тот, наоборот, опасливо отодвинулся от него:

«Зачем?»

— За тем, чтобы я мог придушить тебя. Так ты со всем разбираешься? Я говорил тебе, что нельзя просто взять и уйти и сидеть здесь со мной. Что бы ни было в этой коробке, думаешь, это милый подарок от братца Ичиро? Это, мать твою, предупреждение и, как мы только что узнали, не первое. Ты в своем уме, скажи мне? — ни разу Эндрю не повысил голоса, хотя сам не понимал, почему сдерживается. Внутри бесновалась злость, а вместе с ней — разочарование и страх за Нила. Нила, который вел себя, как полный идиот. — Ну? На Нила же его слова подействовали, как красная тряпка на быка. Он закричал.

«А чего ты ждал?!

Что я счастливо поскачу на поле?!

Да плевать мне, что думает и чего хочет Ичиро, ясно?!

Он ничего не сделает, пока мне платят деньги и пока со мной заключен контракт! Пусть хоть весь изведется, мне наплевать! И пусть запугивает кого хочет! Мне тоже плевать!

У меня все под контролем, так что не надо лезть в это!»

Эндрю, конечно, не слышал, но ведь он не был слепым: Нил кричал, а Кевин, ставший невольным свидетелем и — как бы иронично это не звучало — причиной этой сцены, сидел, застыв и боясь шелохнуться. Он нервически дергался каждый раз, когда Нил выдавал очередную гневную фразу. Нил никогда не кричал. Он флегматично указывал людям на их место и время от времени творил херню, но не психовал вот так, срывая голос. Что я делаю с тобой, думал Эндрю, что… — У тебя ничего не под контролем, пока Ичиро в любой момент может вызвать Кевина и угрожать тебе через него. Он лично разговаривал с ним. Тебе это ни о чем не говорит? Мне вот — о том, что у тебя проблемы, Нил. И о том, что я ничего, нахрен, не могу с этим сделать, потому что я гребаный инвалид, который не то что ходить, даже стакан поднять не может! — под конец Эндрю все-таки сорвался и повысил голос. Нил ошеломленно заморгал, а Кевин выглядел так, будто мечтает сбежать отсюда как можно дальше.

«Эндрю, я»…

Но Эндрю перебил его: — Посмотри, что в коробке. Неловкими пальцами Нил развязал ленту, которая черной змейкой упала на пол, и открыл крышку.

«Это слуховой аппарат»,

— растерянно сказал он, показывая ему содержимое. Действительно, внутри оказалась еще одна коробка в блестящей пленке с изображением слухового аппарата, напоминающего беспроводной наушник.

«Вот черт»,

— с гримасой на лице прокомментировал Кевин. Эндрю молчал, разглядывая картинку на коробке.

«Я уберу это»,

— засуетился Нил. — Постой, — Эндрю неловко поднял руку. Выглядело, будто его вдруг схватило судорогой: правая рука в последнее время слушалась плохо. — Оставь.

«Ты хочешь носить их?»

— Мне надоело читать субтитры каждый раз, когда надо с кем-то поговорить. Давно надо было подумать о чем-то таком. Нил не стал спорить, но коробку положил на тумбочку у кровати с большим недоверием, будто она вот-вот могла взорваться. Кевин тоже выглядел удивленным. — Ты вернешься к экси, — ультимативно заявил Эндрю. Нил открыл рот, чтобы начать спорить, но Кевин опередил его:

«Эндрю прав. Нельзя злить Ичиро. Ты знаешь это лучше нас всех».

Это было правдой. Именно на глазах у Нила Ичиро застрелил Рико, показав, чего стоили жизни и свобода Джостена, Дэя и Жана Моро.

«Я останусь с тобой».

Нил твердо посмотрел Эндрю в глаза.

«Тогда тебе придется придумать план»,

— пожал Кевин плечами. —

«Нельзя просто игнорировать существование договора,

пока Ичиро не потеряет терпение и не придет к тебе лично».

В кои-то веке Эндрю был с ним согласен. Когда Кевин, явно испытывая облегчение, что все закончилось, ушел, Эндрю попросил Нила помочь ему со слуховыми аппаратами.

«Мы можем купить другие».

— И эти сойдут на первое время. Давай сюда. -..Ну как? — звуки, ворвавшиеся в мозг Эндрю, были похожи на удар по затылку. Он и представить не мог, что так отвык от них. — Странно. Скажи что-нибудь. — Эмм… — Нил огляделся по сторонам, как будто где-то должно было появиться указание, что следует говорить. — Я не хочу, чтобы ты злился на меня. Прости, — наконец, скороговоркой пробормотал он. Ощущение было непонятное, мало напоминающее обычные звуки. Эндрю едва ли узнал голос Нила, а его быстрая речь отозвалась в голове как-то смазанно, нечетко. И все же слышать, а не читать по губам или глядя в планшет, было невероятно. — Я не злюсь, — покачал он головой. — Я просто думаю, что ты придурок, который себя угробит. — С ума сойти, ты слышишь меня! — воскликнул Нил и порывисто обнял его. Эндрю вздрогнул. — Прости, — Нил тут же отодвинулся. — Все нормально, — к его горлу подкатила горечь, он закатил повлажневшие глаза, надеясь, что Нил ничего не заметил. Кажется, ему повезло, потому что Нил лишь улыбнулся: — Я принес тебе кое-что, — он встал и отошел к комоду у стены, на котором оказались несколько коробочек с едой навынос и высокий фирменный стакан. Нил взял стакан и вернулся к Эндрю. — Холодный цветочный чай, — сказал он, кусая губы в попытке скрыть упорно выползающую на лицо улыбку. — Док сказал, что тебе можно такое. Он сладкий. Попробуешь? Эндрю с новой силой захотелось закричать от того, как больно ему стало при виде этой ниловой улыбки. До аварии он мог по пальцам пересчитать все те разы, когда что-то заставляло его заплакать. Теперь же желание разрыдаться возникало у него по десять раз на дню. И не потому, что он жалел себя, наоборот, какое-то равнодушие владело им уже много дней, — но потому, что сердце разрывалось каждый раз при виде искренней радости или довольства на лице Нила — так редко они теперь появлялись. Он заранее ненавидел себя за то, что сделает с ним. Наверное, даже хорошо, что Ичиро прислал свой жуткий подарок. Так Эндрю сможет слышать, когда Нил снова будет кричать на него. — Конечно, — не думая спорить, согласился он. — Если пообещаешь вернуться на поле. — Это шантаж… — Нил пораженно уставился на него. — Именно. И у тебя нет выбора. Он смог выпить несколько глотков оказавшегося действительно сносным чая, а после они даже поговорили о чем-то отвлеченном, пока Эндрю не начало тошнить. Его трясло и лихорадило полночи, и до утра в палате дежурила медсестра, а Нил сидел на полу у постели, отмахнувшись от ее уговоров, что нужно хоть немного отдохнуть. Он то держал ледяную правую ладонь Эндрю, разминая каждый сустав, обводя кончиками пальцев мелкие царапины, то использовал ее как подушку, подкладывая себе под горячую щеку. Никто ничего не говорил, да и слуховые аппараты пришлось снять. Эндрю метался в жарком полубреду в темноте и забылся беспокойным сном, только когда в окно скользнули первые золотые солнечные лучи.

***

С того дня Эндрю помнит все свои кошмары до единого. Температура постепенно спадает, а желудок перестает отвергать питье и еду, но в остальном улучшений не происходит: левая рука все такая же неподвижная и онемевшая. Во снах он лежит, полностью парализованный, во тьме, которая давит на него, будто гидравлический пресс, падает сквозь пустоту, бежит, сам не зная куда и от чего, пока у него не отказывают ноги и он вновь не оказывается под грузом душной, густой темноты. Эндрю просыпается, заполошно дыша, тревожа чуткий сон Нила, и просит его дать посмотреться в зеркало. Нил молча включает настольную лампу, достает из ящика небольшое зеркало и держит перед Эндрю, пока тот пересчитывает свежие шрамы на своем лице и черепе. Он уверяется в том, что тяжелая тьма приснилась ему, но тут же оказывается в новом кошмаре, от которого очнуться уже невозможно: он действительно парализован и болен, он в больнице, а Нилу с одной стороны угрожает опасность, а с другой — светит жизнь с инвалидом. Днем Эндрю спокойнее, но только потому, что большую часть времени он не чувствует ничего кроме усталости. Ему кажется, что он провел в больнице без малого год — а может, и сотню лет. В эти дни все его мысли занимает только разговор с Хиллом, для которого он никак не может выгадать момент, потому что остаться с врачом наедине практически невозможно. Но через четыре дня после визита Кевина приезжает Аарон, до этого занятый сдачей экзаменов, а Нил отлучается по делам, и тогда Эндрю решается. Он просит Аарона позвать Хилла и дать им поговорить вдвоем. Когда, пышущий рабочим энтузиазмом, врач заглядывает в палату, Эндрю чувствует, что заранее устал от предстоящего разговора. — Доброе утро. Я как раз шел к вам. Пришли результаты… — Я хочу обсудить с вами один вопрос. Хилл умолкает. Эндрю давно заметил, что его лечащий врач — совсем не дурак и, в общем-то, человек проницательный, опытный, привыкший работать с самыми разными пациентами. Он перестает изображать свою фирменную профессиональную улыбку специалиста из дорогой клиники и подсаживается к Эндрю. — Конечно. Я вас слушаю. Эндрю теряется на несколько секунд, потому что от волнения у него вдруг пропадает голос, но тревога уходит так же быстро, как появилась. Он набирает в грудь побольше воздуха и говорит.

***

- ..Однако в вашем случае я считаю подобное решение поспешным и прошу вас хорошо подумать. Поговорите со своей семьей. Они… — Поговорить о чем? — в дверях показался вернувшийся Нил. За ним маячил раздосадованный Аарон, просидевший в коридоре, пока они говорили, без малого два часа. Хилл посмотрел Эндрю в глаза. Сочувствующе и понимающе. С каких пор люди вокруг стали такими добрыми? Это начинало утомлять. Они без слов кивнули друг другу, и Хилл встал, одергивая свой белый халат. Проходя мимо Нила с Аароном, он положил руку Нилу на плечо и тихо о чем-то сказал. Эндрю не услышал: они стояли довольно далеко, а возможности его новых слуховых аппаратов были ограничены. — О чем вы говорили? — с подозрением спросил его Аарон, когда за Хиллом закрылась дверь. Они с Нилом так и продолжали топтаться на входе, не проходя дальше, хотя оба держали в руках тяжелые с виду бумажные пакеты. После нескольких часов, проведенных за пределами больницы, Нил выглядел куда лучше, чем перед своим уходом. Волосы художественно взъерошены ветром, на щеках расцвел румянец. У Эндрю в который раз защемило сердце, но он больше не мог откладывать. Пожалуй, хорошо, что Аарон тоже был здесь: не придется по новой сообщать одно и то же. Глядя Нилу прямо в глаза, Эндрю спокойно сказал: — Я рассказал Хиллу, что в случае, если никаких улучшений не произойдет, я буду рассматривать возможность добровольной эвтаназии. В нескольких штатах это возможно. Пакеты выпали из рук Нила. Один из них завалился набок, и на пол вывалилась стопка вещей. Эндрю узнал среди них свою толстовку. Аарон очень медленно опустил свои пакеты на пол, но не поднялся, а сел прямо на голую плитку и закрыл рот руками. — Понадобится множество проверок, и еще волокита с документами, но… — Замолчи, — тон Нила был ровным и бесцветным, как его лицо, с которого сошли все недавние краски. — Я хотел сначала поговорить с Хиллом… — через минуту напряженного молчания продолжил Эндрю, но Нил снова перебил его: — Я сказал, замолчи, — у него начинали трястись руки, как у человека с болезнью Паркинсона. Он смотрел на Эндрю в упор с такой злостью, которой тот не видел уже много лет. Было больно видеть его таким, но Эндрю заслуживал всю эту злость и даже больше. — Ты принял это решение, не поговорив со мной?.. — Нил… — Ты не сказал мне ничего, хотя только об этом я и просил тебя все это время?.. — Я… — Ты решил, что лучший выход — это не обратиться ко мне, или к своему брату, к Рене или к Би, как я просил тебя, а просто взять и убить себя?! Ты, блять, издеваешься?! — Послушай меня… — Эндрю пытался сохранять голос спокойным, но это не имело никакого значения, потому что Нил слышать его не хотел. — Нет, это ты закрой рот и послушай меня, Эндрю! — он сорвался на крик. Аарон издал какой-то невнятный звук, а затем резко поднялся на ноги и вылетел из палаты, не взглянув ни на кого из них. Нил не обратил на него никакого внимания. Он тяжело дышал и явно с трудом контролировал себя: — Эндрю, я знаю, чего ты добиваешься, но я никуда не уйду. И не дам тебе… сделать то, что собираешься. Это не тот случай, когда… — он на миг задохнулся, — смерть — это выход. Да это вообще никогда не выход, если есть возможность выжить! Как ты… как… — Нил начал заикаться, слишком шокированный, чтобы говорить дальше. — Выслушай меня. Это не секундное решение. Я останусь калекой, за которым тебе придется ухаживать всю жизнь… — Ты думаешь, я не понимаю этого? — Дослушай до конца, Нил. Я прошу тебя. Прошу. Этого достаточно, чтобы ты дослушал? — видимо, это подействовало, потому что Нил захлопнул рот и утвердительно кивнул головой. При этом он отвернулся к окну, с недовольным видом скрестив на груди руки, но Эндрю понял, что слушать его все-таки будут. — Я останусь калекой, за которым тебе придется ухаживать всю жизнь. Жизнь — это очень много лет. Десятилетия. Десять, двадцать, пятьдесят лет. День за днем, с утра до ночи, ты будешь просыпаться и видеть меня вот такого. Тебе придется умывать меня, чистить мне зубы, мыть, кормить с ложечки, убирать за мной дерьмо, одевать и раздевать, не иметь возможности оставить меня даже ненадолго, потому что я полностью буду зависеть от тебя. И я не согласен на сиделку, ты это знаешь. И не соглашусь. Ты не сможешь нормально тренироваться и уезжать на игры. Я не буду зарабатывать. Долг, налоги, бесконечные медицинские счета, быт, который придется полностью перекроить под меня. Думаешь, это все ерунда? Люди живут и не в таких условиях? Но это не жизнь, Нил. Я не могу делать вообще ничего. Это унизительно. Годы будут очень долгими, и ты начнешь уставать, потому что от тебя самого ничего не останется, если ты все вложишь в меня. Ты растаешь, а я не желаю смотреть, как стану этому причиной. Нил, я… ты понимаешь, что теперь кто угодно может сделать со мной что угодно? Я не смогу с этим жить. Я не хочу. Наверное, за всю жизнь Эндрю не говорил столько слов за один раз. Где-то на середине его монолога Нил перестал сверлить взглядом окно и повернулся к нему с выражением безнадежного ужаса на лице: понял, что Эндрю настроен серьезно. — Я не обреку тебя на такое существование. И себя тоже, — закончил он. Несколько минут Нил молчал. В палате стояла такая тишина, что Эндрю мог расслышать тиканье часов на стене — до слуховых аппаратов он их даже не замечал. — Но так… — севшим голосом проговорил Нил. — Как тебе пришло это… — тут его взгляд упал на руки Эндрю, лежащие поверх пледа, на руки, исполосованные десятками бледных порезов. — Но ты же не самоубийца, Эндрю, — убежденно сказал он. — Тебе было больно, но это другое, это не… Нет, — он помотал головой. — Нет. Я не дам своего согласия, нет… — Нил затараторил, и Эндрю перестал различать слова, смешивавшиеся в один невнятный шум. Нил вцепился себе волосы, кусая побелевшие губы. Эндрю хотел его успокоить, но что он мог сделать? Подойти, взять за плечи, держа, пока истерика не отпустит? Нет. Он не мог. Он лежал и беспомощно наблюдал, как падает и разбивается сердце Нила, которое несколько недель назад Аарон просил его сохранить в целости. Эндрю знал, что держит это сердце в своих руках, и намеренно выпустил его, позволив разлететься на куски. Он вдруг с ясностью осознал, что никогда себе этого не простит. Вдруг Нил сморщился, судорожно прикрывая рот трясущимися руками. Он сдавленно всхлипнул — Эндрю будто полоснули ножом по груди. — Нил… — Нет, — тот вскинул руку. — Нет, я… — он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь сдержать рыдания. — Ты извини, но теперь я хочу побыть один, — на последнем слове голос у него осип, а потом его тело сотрясла новая судорога. Он сорвался с места и широким шагом вышел из палаты, с силой врезавшись в поддавшуюся только со второго раза дверь. Эндрю пробыл в звенящем одиночестве всего пару минут. Было тихо, только на стене издевательски размеренно тикали часы. В палату вернулся Аарон. Он двигался так, будто его только что избили: медленно, неверными шагами и обхватив себя руками за живот. Он подошел к кровати и рухнул на нее рядом с Эндрю. Брат не смотрел на него — уставился в пол и долго молчал. — Не хочешь ничего мне сказать? — наконец, тихо спросил он. — Я сказал все, что хотел. — И ты все решил? — с ноткой истерики в голосе поинтересовался Аарон. — Да. Снова повисло натянутое молчание. Потом Аарон медленно поднял голову. — Эндрю. — Да? — Не делай этого. Я тебе не прощу. — Я знаю, Аарон, — тихо ответил Эндрю.

***

За песчаной площадкой вокруг дома росла трава. Высокая, выше его головы. — Дорога дальше! Чего ты там стоишь? Идем! Длинной палкой он рисовал линию на песке, ведя ею вдоль границы травы. Они шли и шли, палило солнце. В нескольких шагах впереди он увидел начало линии. Ее уже присыпало песком. Эндрю довел конец палки до нее: он нарисовал большой-большой круг. — Нет тут никакой дороги! — Есть! Идем!

***

Нил не вернулся ни к вечеру, ни к полуночи, ни к трем часам ночи. В конце концов, Эндрю не заметил, как отключился, впервые за многие дни провалившись в сон без сновидений. Вот он лежит один в темноте, а вот моргает от бледного утреннего света, постепенно поднимающегося по светлой стене палаты. Эндрю повернул голову и увидел спящего в кресле Нила. Его голова была наклонена к плечу — как проснется, будет болеть шея, — а кожа вокруг глаз покраснела и опухла. Он же плакал, конечно. Эндрю не стал звать его: скорее всего, Нил пришел сюда не более пары часов назад, за всю ночь до этого не сомкнув глаз. Эндрю внимательно разглядывал его, пытаясь заново впечатать в свою память каждую черточку знакомого до мельчайших подробностей облика. Что же я с тобой сделал, любовь моя? Фразочка в духе Ники вдруг почему-то пришла Эндрю на ум. Он не мог вспомнить говорил ли когда-нибудь Нилу, что любит его. Кажется, нет. Говорить «ненавижу», до абсурда повышая процент этой самой ненависти, с самого начала стало их шуткой на двоих. Но Нилу все равно нравились эти слова: любить, любовь. Претенциозные и слишком расхожие, общественные, потасканные. Эндрю не мог найти в них тот самый высокий смысл, который было принято в них вкладывать, но… если не думать? Если залезть себе руками меж ребер и вынуть из липкой сети сосудов голое сердце?.. — Я люблю тебя, Нил, — сказал Эндрю. Своих слов он не услышал — как будто их и не было. Золотой луч поднимающегося над Нью-Йорком солнца прошел сквозь оконное стекло, пересек палату, осветил спящего Нила и ударил Эндрю в лицо. Он рефлекторно поднял руку, прикрывая глаза, а когда опустил, то увидел, что, охваченные потоком света, рыжие волосы Нила, за последние недели утратившие свои яркие краски, пылают, словно пожар. На периферии что-то вдруг блеснуло: на тумбе стояло зеркало, в котором сейчас отражался Эндрю, полулежащий на постели. Он обомлел: залитый теплым светом, он на один крошечный миг показался себе прежним, здоровым, без шрамов и по-детски напуганных глаз. Ладно Нил, но его, Эндрю, нелепо остриженные волосы сияли на белоснежной подушке, как ореол, как… Он ошеломленно отвернулся от своего отражения и вздрогнул, наткнувшись прямо на взгляд голубых глаз. Нил проснулся и сонно моргал, разминая затекшие плечи. А потом он вдруг замер, как был, в неестественной позе. Он что-то сказал и потянулся к Эндрю, но остановился на полпути, не решаясь дотронуться. Эндрю опустил взгляд: он держал на весу левую руку, которой минуту назад прикрывал от солнца глаза. Пальцы не послушались, когда он попытался сжать их, но Эндрю определенно чувствовал солнечное тепло на коже и болезненную слабость в мышцах. Рука в тот же миг безвольно упала ему на колени. Эндрю посмотрел на Нила. Тот спрятал лицо в ладонях и засмеялся, откинувшись на спинку кресла. Из-под его пальцев по щекам в веснушках беззвучно текли слезы.

***

Они больше не поднимали тему добровольного «ухода из жизни» — как деликатно завуалировал ее доктор Хилл, но Эндрю не отказался от своих слов, а Нил об этом прекрасно помнил. Конечно, Нил надеялся, что Эндрю станет лучше, но на самом деле все шло не так хорошо, как им хотелось. В утро, когда к левой руке Эндрю одним только чудом вернулась чувствительность, Нил проплакал почти целый час. Ссора, произошедшая накануне, временно забылась. Они лежали на постели Эндрю вдвоем. Нил устроился на боку, уткнувшись носом ему в шею и держа обе руки Эндрю, сцепленные в замок, в своей; вторую руку он закинул на подушку над головой Эндрю и машинально перебирал остатки его волос на правой стороне головы. По щекам Нила беззвучно текли горячие слезы, скатываясь Эндрю за ворот рубашки. Тот лежал, глядя, как рассветные лучи преломляются, проходя сквозь панорамное окно палаты, рассеиваясь пучками света и скользя по мебели, стенам и потолку. — Дай себе время, — только и сказал Нил, как бы продолжая вчерашний разговор. — Дай его нам. — Хорошо, — Эндрю не сумел ему отказать. Он почему-то думал о том, что ему нужно сбрить волосы: ни жить, ни умирать, выглядя, как побитая одноухая собака, не хотелось. Какая неуместная мысль, но в совершенно пустой голове она вдруг разрослась до пугающих, гигантских масштабов. Эндрю так и не успокоился, пока Нил следующим днем не побрил его машинкой, оставив на голове короткий «ежик». Однако то мирное утро так и осталось единственным светлым пятном среди томительных, монотонных будней в больнице. Середина лета стояла жаркая и влажная, контроль температуры в палате не помогал, и Эндрю то и дело становилось плохо. Он вернулся к состоянию перманентной усталости и проживал день за днем, будто плывя в жирном, густом бульоне. К тому же почти целую неделю у него скакала температура, аппетит так и оставался на нуле, а обе руки, нуждающиеся в физиотерапии, на которую у него не было сил, стали казаться если не омертвевшими конечностями, то непослушными протезами, которыми он понятия не имел, как управлять. Хилл утверждал, что причина, по которой Эндрю так тяжело переживал первые недели реабилитации, имеет корни скорее психологические. Поэтому и лечение шло так неуспешно, и правая рука, в самом начале нормально восстанавливавшаяся после растяжения, практически утратила подвижность. Приходя к Эндрю каждое утро, Хилл упорно настаивал на встрече с психологом. — Я не могу знать, что вы чувствуете, но уверен, у вас есть причины для того, чтобы рассматривать возможность проведения процедуры, которой мы все так не хотим… — У вас просто очаровательная склонность не называть вещи своими именами, док, вы знали? — Я рад, что к вам возвращается сарказм, — парировал Хилл. — Так вот, несмотря на то, что я искренне хочу вас понять, я считаю, что вы или еще находитесь в шоке, или замкнулись в себе, что… Вот так, они почти лениво обменивались аргументами за и против того, чтобы Эндрю подал прошение о запуске процесса. Он на всякий случай уже связался со своим юристом — для этого пришлось несколько дней спорить с Нилом, прежде чем тот согласился помочь Эндрю позвонить. Без него Эндрю никак не мог осуществить задуманное, ведь такое простое действие как телефонный звонок осложнялось тем, что он не мог сам надеть слуховые аппараты, взять слишком далеко лежащий телефон, набрать не слушающимися пальцами номер… Нил мог бы попросту ему отказать, но не делал этого. С ним у Эндрю всегда был выбор — иначе они бы не были вместе, но теперь Нил, кажется, тихо ненавидел себя. Эндрю тоже себя ненавидел, понимая, что оставил Нила на перепутье, вынуждая выбирать между принципами, важными для них обоих, и чувствами к нему. Но и отступиться не мог: мысль о будущем угнетала его, боль Нила — почти убивала. Эндрю метался между виной и желанием, чтобы весь этот ад прекратился. Поговорив с юристом, он выяснил, что эвтаназия в США была разрешена лишь в пяти штатах, и существовал большой риск, что в родной стране ему просто откажут — тогда придется обращаться в Европу, что значительно все усложнило бы. Нил принципиально отказывался слушать их с Хиллом материалистские беседы и выходил, пропадая потом на час или два. Эндрю был уверен, что Нил вообще не захочет видеть его какое-то время и обратится за помощью к Аарону, который, впрочем, пребывал в не меньшем шоке. Но Аарон, напротив, стал приезжать только чтобы передать какие-нибудь вещи из дома. Эндрю догадывался, что это Нил попросил брата больше не заменять его. Хилл полагал, что у Эндрю депрессия. Ему самому он не говорил этого, но однажды обмолвился в разговоре с Нилом, думая, что Эндрю спит. Он и правда дремал, но открыл глаза очень вовремя, чтобы уловить несколько обрывочных фраз. К тому моменту Эндрю немного научился читать по губам и слова «депрессия» и «рецидив» узнал без труда. Что ж, возможно, так все и было. Эндрю мнения Хилла не беспокоили. Но время шло, Нил твердо верил, что Эндрю передумает и всеми силами старался скрасить его унылое существование. Эндрю хотел объяснить, что от одного только присутствия Нила ему лучше, но больше не был уверен, что это правда. К тому же это дало бы Нилу лишний повод отговаривать его. Поговорить с Би Эндрю наотрез отказывался: был уверен, что окончательно сломается, увидев ее или хотя бы просто услышав голос. Скоро стало понятно, что самое щадящее уменьшение объемов принимаемых препаратов Эндрю переносит гораздо хуже, чем среднестатистический пациент. Его начало ломать. Бессонница и неспокойное забытье, тошнота, пот, боль и озноб не прекращались, и Эндрю уже не сдерживал бессильных слез, катящихся по щекам, когда его в очередной раз выворачивало завтраком. Любой другой уже учился бы заново держать зубную щетку и делать прочие бытовые мелочи, но Эндрю только мучился лихорадкой и мечтал не проснуться следующим утром, лишь бы не проживать все это заново. — Это закончится, слышишь? — уже не пытаясь скрыть своего страха, обещал ему Нил. — Тебе станет лучше. — Почему все так? — спрашивал Эндрю в полудреме. Ему уже разрешили сидеть, и сейчас, пока Нил застегивал на нем ночную рубашку, он позволил себе наклониться и уткнуться носом в его теплое плечо. Эндрю ненадолго перестало мутить, и столь спокойное состояние ощущалось почти незнакомым, забытым — и оттого восхитительным. — О чем ты? — Сколько я ни пытался задавать этот вопрос, мне никто не отвечал… — Спрашивать о чем? Эй, у тебя снова температура? — Нил попытался отстраниться и посмотреть на него, но Эндрю не дал, приподняв и прижав руки к его лопаткам. Для этого пришлось приложить столько усилий, что он тут же почувствовал изнеможение, как раньше после целого матча на воротах. — Нет, не уходи. Посиди так, — глухо пробормотал он. — Все со мной нормально. — О чем ты говоришь? — ..Почему Тильда бросила меня и с таким наслаждением ломала Аарона? Чем Ники заслужил Лютера и Марию? Почему они все делали это со мной? Почему я никому не был нужен? Почему это не заканчивается?.. Ни у кого нет ответов, и, вообще, никому это неинтересно. Я перестал спрашивать, а мы выживали как могли. Но сейчас я постоянно об этом думаю. — Эндрю… — потрясенно выдохнул Нил. — Я пугаю тебя. — Немного… — Нил мотнул головой, проехавшись подбородком по его макушке. — То есть, я не имею в виду, что хочу, чтобы ты не говорил мне этого, но я… просто… Я думаю, что в мире всегда было слишком много детей, которые не заслужили того, что с ними сделали. — ..Я устал выживать. — Дрю, — снова позвал Нил, все-таки отстраняясь. Эндрю серьезно посмотрел на него: — Я всегда выживал. А потом появился ты, и вдруг оказалось, что можно наплевать на все и вся. Ты именно так и собирался сделать. Один сезон и привет большой черный мешок. Я считал это бредом. Ты же в этом ужасен — в том, чтобы жить, как нормальный человек. И я тоже. Ты знаешь, как дико было просыпаться утром, видеть тебя и радоваться, что ты реальный? А потом ты остался, а мир не разломился пополам, и я позволил себе поверить, что заслужил это. Но вот, где мы теперь… Так почему, Нил? — Я не знаю, — сдавленно проговорил тот. Эндрю откинулся обратно на подушку: — Я устал. — Эндрю, — Нил мягко взял его за руку. — Не смей прощаться со мной. Упадешь ты, упаду и я. — Это шантаж, — Эндрю сонно хмыкнул, вспомнив их разговор месячной давности. — Да. И у тебя нет выбора, — Нил оставил сухой поцелуй на его шее. — Нил? — Мм? — теплые пальцы скользили по закрытым векам Эндрю. — Ненавижу тебя. — Насколько? — вырисовывали круги на висках, касались щек. — Не знаю. Перестал считать. Очень сильно. — Спи, Эндрю. Спокойной ночи. Он плыл в темноте, отчаянно надеясь, что проспит до утра без кошмаров.

***

Прошло всего две недели августа, но жара необычно рано для этого времени года утекала с улиц Нью-Йорка. Дни стояли теплые, облачные и почти безветренные, поэтому все время, какое ему было позволено, Эндрю проводил в саду при больнице. Он и не узнал бы о зеленом клочке земли, укромно расположенном во внутреннем дворе между основным зданием клиники с одной стороны и небольшой старой церковью в неоготическом стиле с другой, если бы одним ранним утром вдруг смутно не услышал за окном звон колокола. — К больнице примыкает католический храм. Внизу есть что-то вроде небольшого парка, там гуляют пациенты и прихожане, — рассказал ему Нил. — А колокол звонит трижды в день: утром, в полдень и вечером в шесть часов. Нил, необразованный варвар, конечно, ошибался: никакой это был не парк и даже не сквер, а самый настоящий сад. Старый и запущенный, но красивый. Многолетние, буйно разросшиеся буковые и тисовые деревья широкими кронами бросали тень на каменные дорожки и аккуратно подстриженные газоны — единственный след того, что за этим местом кто-то присматривает. Цветы же — вереск и дикая роза — никем не ухоженные, заполонили все пространство вдоль кованого забора и кирпичных стен больницы. Дикие яблони и сливы роняли гуляющим на головы мелкие, созревшие плоды, но и этим никто не заботился. — Откуда ты знаешь столько названий растений? — удивлялся Нил. — В одной из семей, где я жил несколько месяцев, была девочка, помешанная на ботанике. Вечно собирала какие-то листочки и веточки, но никто не хотел слушать, как она рассказывает про все это, и она доставала меня. Мне было шесть, а ей… может, десять, так что выбора у меня не было. Я только это про нее и помню. Еще в том месте было очень жарко, но больше ничего… Он понимал, почему Нил раньше ни разу не упомянул о саде. Им просто было не до этого. Эндрю слишком долго не становилось лучше, да и трепетной любви к прогулкам он никогда не испытывал. Но после того, как отдаленный звон на башне церкви донесся до него в первый раз, желание спуститься вниз стало непреодолимым. Эндрю спросил Хилла, можно ли ему на улицу, и к своему удивлению легко получил разрешение лишь с одним условием: тепло одеваться, чтобы не подхватить жар, который спал у Эндрю совсем недавно. У него появилась причина примириться с изнурительными часами физиотерапии и упражнений — Нил украдкой улыбался каждый раз, когда Эндрю послушно выполнял все до единого. Мало-помалу он научился держать в правой руке небольшие предметы, роняя их только через раз. В один из первых дней августа, спустя более двух месяцев после аварии, Эндрю впервые оказался на свежем воздухе — от того, какой он был упоительно прохладный и сладкий, после химических запахов больницы кружилась голова. В тот же день Эндрю впервые увидел себя в чем-то помимо кошмарной больничной одежды. — Надо было раньше привезти тебе нормальные вещи, — размышлял вслух Нил, поправляя черную ветровку на его плечах. — Это большей частью твои, — Эндрю критически рассматривал себя в зеркале. Ветровка действительно принадлежала Нилу. Его собственные вещи оказались слишком непрактичными для человека на инвалидной коляске, поэтому от тяжелых кожаных курток и длинных пальто пришлось отказаться. — Ну, тебя в любом случае не портит смена твоих мрачных шмоток на что-то более… — Безвкусное. Стой, мрачных? Нил на то, что его повседневный стиль окрестили безвкусицей, нисколько не обиделся: — Я хотел сказать, удобное. Но, правда, ты же знаешь, что существуют цвета помимо черного? — Меня учит одеваться человек, который носил бы на себе половую тряпку, если бы я о нем не заботился, — уныло сообщил Эндрю потолку, откинув назад голову. — Ты поэтому привез мне вместо нормальной обуви вот это? Нил фыркнул и — не выдержал — глупо захихикал, прикрывая рот ладонью. — Очень смешно. Я просто умираю со смеху. Эндрю не представлял, за какие грехи и по чьей указке Нил сделал это, но тот в самом деле посмел привезти ему вместо ботинок, кроссовок или на худой конец обычных шлепанцев ярко-желтые кроксы. Эндрю хотел снять один со своей ноги и, может быть, демонстративно выкинуть в окно, но так как он просто не мог наклониться, приходилось терпеть, наблюдая довольную рожу Нила, которая уже давно не казалась ему столь раздражающей. — Ты перепутал меня с моим братом? Или это он дал их тебе? Ну конечно, он. Ординатор! Врач, мать его… Нил ржал уже в голос. Он так и не успел встать с колен, после того как надел Эндрю кроксы, и теперь уткнулся лицом ему в колени, мелко трясясь от смеха. — Я скучал по твоему ворчанию, — поднял он на Эндрю искрящиеся весельем глаза. — Ох, отвали. — Ну что, ты готов? — спросил Нил, вставая. — Достаточно презентабельно для прогулки? Эндрю напоследок бросил в зеркало еще один взгляд: уже не такой бледный, как месяц назад, но круги под глазами насыщенные, как нарисованные, щеки впалые, рот жестко очерчен, а глаза темные и какие-то пустые. Ветровка Нила с кучей бесполезных карманов. Серая толстовка — тоже Нила. Спортивные штаны, которые раньше Эндрю надевал только для того, чтобы покурить на балконе зимой, не рискуя стоять в домашних шортах и отморозить себе яйца. Шапка-бини, потому что «тебя продует, не ругайся». Единственное, что его по-настоящему устраивало — Нил помог ему вернуть на место почти весь пирсинг. Он скучал по своим черным серьгам в ушах и кольцу в губе — оно легло ровно напротив самого большого из шрамов, и стало казаться, будто так и было задумано изначально. Не удалось вставить сережку обратно только в левую бровь, потому что на ее старом месте красовался косой шрам. Эндрю подумывал пробить бровь заново прямо поверх рубца, когда тот заживет. Странно было планировать такие вещи и вообще загадывать что-то на будущее. Эндрю приходилось из раза в раз одергивать себя: как будто пирсинг или еще какая мелочь могли вернуть ему хотя бы подобие прошлой жизни. — Похож на умирающего от СПИДа, — заключил он. Нил поджал губы и снова присел перед ним на корточки, чтобы Эндрю не пришлось закидывать голову. Еще одна унизительная вещь, к которой придется привыкнуть. — Ты выглядишь как тот, кого я очень люблю. Как Эндрю. Такой же сердитый. И красивый. — Все, я не собираюсь слушать это, — он отвернулся, а Нил, дурацки ухмыляясь, поднялся, чтобы отвезти Эндрю вниз. С тех пор он проводил снаружи несколько часов каждый день. Иногда вместе с Нилом, иногда один. Больше всего ему нравился дальний восточный угол сада, самый близкий к церкви, но зато отгороженный особенно густым скоплением развесистых яблонь, которые прятали его от чужих глаз. Здесь стояла каменная, поросшая мхом скамья, и розовые кусты густо оплетали прутья высокого забора, за которым виднелся вход в церковь. А главное — никого, кроме Эндрю, здесь никогда не бывало. Почти. На ступеньках церкви появился человек в белом халате, накинутом поверх синей рубашки с треугольным вырезом и тонких брюк того же цвета. Он несколько секунд постоял на верхней из ступеней, подставив лицо солнцу, потом огляделся и, заметив Эндрю, помахал ему. Когда он начал спускаться, Эндрю на миг охватило ощущение дежавю. Правой рукой он потянулся к каждому слуховому аппарату по очереди. Человек пробрался через заросли яблонь, приподнимая ветви, и уселся на скамью напротив Эндрю. «Доброе утро», — поздоровался он. Эндрю не ответил, но человека это совсем не смутило. Еще несколько минут он продолжал что-то говорить, увлеченно жестикулируя, но потом умолк, странно глядя на Эндрю. Тот поднял руку и включил слуховые аппараты обратно. — Ты что-то сказал? — невинно поинтересовался он, когда в голову проникли первые звуки. — Ну, конечно, ты меня не слушал, — догадался человек, качая головой. Этот факт его, кажется, не обидел: он улыбался. — Извините, доктор Эйриш, никак не привыкну к тому, что надо их включать, — он качнул головой, показывая, что имеет в виду слуховые аппараты. — Джейк. Не «доктор Эйриш». Я же просил. Доктора Эйриша, или Джейка, как он настойчиво просил себя называть, Эндрю повстречал во время третьей своей вылазки на улицу, когда они с Нилом покинули больницу совсем рано — в семь утра, и Нил отправился на пробежку, а Эндрю грелся в утренних лучах в «своем» углу сада и никого не трогал. Джейк возвращался в больницу с утренней службы, которую исправно посещал каждый день. Он был, как бродячий кот, прибившийся к Эндрю и не желающий уходить, как бы его не отпинывали от себя подальше. Даром что Эндрю едва ли хватило бы черствости всерьез пнуть кота. В то утро Эндрю почувствовал тень на своем лице и приоткрыл один глаз, чтобы узнать, кто посмел загородить ему солнце. Перед ним стоял незнакомый мужчина в форменной одежде и с бейджем на груди. — Доброе утро, — поприветствовал его мужчина. Утро было зябкое, и он, ежась, запахнул свой халат, но Эндрю заметил, что под ним была надета ярко-синяя рубашка. Такие здесь носили то ли санитары, то ли хирурги — Эндрю не был уверен и уже решил, что ему собираются запретить находиться в саду в одиночестве, но незнакомец, поняв, что Эндрю не собирается здороваться в ответ, вдруг продолжил: — Значит, уже поправляетесь? — Вы говорите так, будто мы знакомы. — Ах, да, прошу прощения! Меня зовут Джейк Эйриш, — он протянул Эндрю руку. — Нейрохирург. Я оперировал вас, когда вы только поступили к нам. Значит, хирург. Эндрю поколебался, но поднял руку и слабо пожал прохладную, сухую ладонь. — Эндрю. Джейк Эйриш вновь расцвел улыбкой. Эндрю пытался прикинуть, сколько же ему лет, но это оказалось трудно. У всех врачей, с какими ему прошлось столкнуться за свою жизнь, были глаза стариков, хотя их лица еще хранили молодые, открытые черты. Таким был медбрат в медицинском пункте в колонии, такой была Эбби Уинфилд, таким же выглядел и этот странный Эйриш. — Приятно познакомиться, Эндрю. Я могу обращаться к вам по имени? — Можете, — он еще пребывал в некотором замешательстве и разрешил на автомате, не задумываясь. — Прекрасно! Тогда зовите меня Джейк. В нем было столько энергии, что у Эндрю начинало мельтешить в глазах от того, как много Эйриш размахивал руками в воздухе. — Что вам нужно? — О, ничего, не волнуйтесь. Только хотел поздороваться. Я справлялся у доктора Хилла о вашем здоровье, но и встретить вас лично очень рад, — он сунул руки в карманы халата и огляделся. — Мне тоже нравится эта часть сада. Живописно, правда? — Справлялись о моем здоровье у Хилла? — Даа, — Эйриш запустил пальцы в свои длинные кудрявые волосы. На запястье у него болталась ярко-фиолетовая атласная резинка. — Я бы заглянул к вам в палату, но доктор Хилл сказал, что к вам не пускают никого из посторонних. Я, конечно, не совсем посторонний, — тут он неловко пожал плечами, — и это вполне нормально — стараться быть в курсе того, как проходит последующее лечение у тех, кого оперируешь, но в вашем случае, как я понял, лишнее беспокойство было ни к чему. — Так и есть. — Как вы? Расскажите, — попросил Эйриш. — Я сяду? — он указал рукой на скамью рядом с Эндрю. Он не знал, почему не стал возражать. Эйриш уселся на скамейку, поерзал и уставился на него с вежливым любопытством. Эндрю не привык доверять людям, а в особенности таким бесцеремонным, но открытость Эйриша показалась ему искренней. — Лучше, чем месяц назад, — осторожно ответил он. Потом, немного подумав, добавил: — Мой брат говорил, что меня буквально собирали по кускам. Это были вы? — И я в том числе, — согласился хирург. — У вас ведь была и вторая операция, верно? Ее проводил уже не я. Надеюсь, все прошло хорошо? — Вполне. — Это замечательно. — Я парализован ниже пояса. Что здесь замечательного? — сорвалось у Эндрю прежде, чем он успел подумать, что говорит. Лицо хирурга стало серьезнее, и Эндрю впервые с начала разговора убедился, что его нежданный собеседник — действительно врач. — Вы живы, — просто сказал он. — Вы не первый, кто так говорит. — Думаю, это значит, что я не ошибаюсь, — Эйриш пожал плечами. — Разве это не так? Признание соскользнуло с языка легко, не оставив после себя никакого, даже самого крошечного чувства вины. Наверное, потому что Эндрю было плевать, что подумает о нем человек, которого он не знал и десяти минут. Он сказал: — Если бы я мог выбирать, то не сидел бы сейчас здесь. — И где бы вы тогда были? — Вероятно, в могиле. Как ни странно, Эйриш нисколько не изменился в лице, услышав его ответ. Он очень внимательно смотрел на Эндрю, а тот внимательно смотрел в ответ и думал, что, возможно — только возможно — этот не в меру общительный человек мог заслуживать уважения. — И почему же? — А у вас нет предположений? — Эндрю показательно приподнял руки с подлокотников инвалидного кресла. Пальцы левой конвульсивно дернулись — такое в последнее время случалось довольно часто. — Вот как. — Именно, доктор Эйриш, так что… — Эндрю хотел попросить его уйти, но ему не дали закончить фразу: — Джейк. Помните? По имени гораздо лучше… Я всегда думал, что вы боец, Эндрю. Сейчас, признаюсь, я удивлен. Ну конечно. — В этой проклятой больнице работают только фанаты экси? Эйриш-Джейк усмехнулся: — Это доставляет вам неудобства? — У Нила вечно просят автографы, даже Хилл. И как-то медсестра пыталась попросить сделать со мной фото после того, как с моего лица сняли швы. Видимо, считала, что с ними я был недостаточно узнаваем. Это как пример. Иногда кажется, что я попал в секту. Джейк очень плохо скрыл смешок за приступом кашля. — Вы отказали? — Я не успел. Нил выгнал ее. — Да, ваш муж. Это... новость. — Для кого же? — быстро спросил Эндрю, прищурившись. Джейк тут же горячо замотал головой: — Нет, нет, простите. Я не хотел вас задеть. Просто вспомнил, что тут творилось в июне. Полный бардак. Эндрю насторожился: — О чем вы? — Нуу, журналисты, толпа фанатов у главного входа. Коридор рядом с вашей палатой был завален цветами и всякими... подарками. Нил раздавал их девушкам-медикам, потому что вы от всего отказались, по его словам. — Он не упоминал об этом. — Нил очень вам предан, — заметил Эйриш. — Большая редкость. Хотя все были немного… удивлены. Вероятно, из-за вашего образа в медиа… А вот это было чересчур. — Не переходите границы, Джейк, — холодно сказал Эндрю. — Простите. Я много болтаю, — тот виновато улыбнулся. Эндрю показалось, что Эйриш говорит с ним как-то слишком уж мягко, как с ребенком, чьи чувства боится задеть. Однако выглядел он искренне удрученным. Эндрю, рассматривая его сжатые в тонкую линию губы, волнующиеся на легком ветерке волосы и большие карие глаза, решил, что Джейк красив. А еще — все-таки молод, для хирурга даже слишком. — ..Однако я предпочитаю называть вещи своими именами. Вам очень повезло с мужем. Но инстинкт самосохранения и чувство такта у него, похоже, напрочь отсутствовали. — Я знаю это. И не нуждаюсь в напоминании. Эйриш наконец понял, что перегнул палку. Он кивнул и поднялся со скамьи. — Что ж, спасибо, что уделили мне время, — он махнул рукой в сторону здания больницы: — Нужно возвращаться к работе. Доброго дня, Эндрю. Эндрю провожал его взглядом, пока фигура в белом халате не затерялась в зелени густых деревьев. Вечером он спросил Нила о Джейке Эйрише. — ..Он чудной, — подумав, сказал тот. Нил был занят тем, чтобы осторожно подстричь Эндрю ногти кусачками, и отвечал невпопад. — Как ты, говоришь, его встретил? — В саду сегодня утром, — в третий раз хмуро повторил Эндрю. — Он называл тебя по имени. — Если не ошибаюсь, Джейк так со всеми себя ведет. Люди почему-то просто принимают это. Он хороший человек. Говорит.. странные вещи иногда, но он это не специально. Просто такой есть. Он каждый день ходит в церковь при больнице, так что мы сталкивались несколько раз, когда я проходил через сад. А еще он как-то одолжил мне сигарету… На следующий день, таким же ранним утром, Джейк спускался после службы со ступеней церкви вместе с другими прихожанами. Эндрю заметил его долговязую фигуру среди покидавших храм людей, а Джейк увидел его через чугунную решетку оплетенного розами забора. Подталкиваемый каким-то необъяснимым порывом Эндрю приветственно приподнял руку. Джейк сбежал со ступеней и направился прямо к нему. — Доброе утро. Вы не сердитесь на меня? — сразу спросил он, усаживаясь на скамью на этот раз без разрешения. — Нет, — ответил Эндрю. — Я подумал, что должен поблагодарить вас. Вы были одним из тех, кто вытащил меня с того света. Неважно, что я по этому поводу думаю. Вы выполняли свою работу. Спасибо, Джейк. Тот долго смотрел на него, не говоря ни слова. Потом задумчиво произнес: — Даже не будь я врачом, я бы хотел сделать это. Помочь вам, я имею в виду, — его непрошеная откровенность иррационально казалась Эндрю неподдельной. — Надо же. — Конечно. Как можно не попытаться спасти жизнь? Уверен, со мной согласился бы… да любой человек. — Возможно, от врача в вас больше, чем от человека, — предположил Эндрю. Не то чтобы он пытался шутить, но губы Джейка растянулись в улыбке. — Вы знаете, это было немного личным для меня, — признался он. По всей видимости, шок Эндрю отразился у него на лице, потому что Джейк неловко рассмеялся и в своей обычной манере замахал руками. (Эндрю обратил внимание, что сегодня на его запястье болталась новая атласная резинка — зеленая, с какой-то пластиковой наклейкой.) — Я перефразирую, простите. Помните, вы решили, что я один из ваших поклонников? Так вот, это не совсем правда. Я много о вас знаю, но не потому, что сам слежу за экси. Если честно, мне этот спорт не особенно интересен, но вот моя дочь, наверное, главная фанатка. Я не знаю никого, кто так сильно любил бы экси и собирал все эти кепки, флажки, плакаты, карточки с вашей командой и вами лично… — Не знал, что у нас в мерче есть карточки. — Тогда вам лучше не знать, сколько они стоят! — рассмеялся Джейк. — ..Когда вас сбили, дочка была сама не своя. И не она одна. В этой стране просто культ экси, знаете. В общем, когда вас привезли именно сюда, я… чувствовал большую ответственность, чем обычно. Операции любой сложности для нас рутина, но в тот день я чувствовал, что обязан сделать все, что в моих силах. Из-за дочери, в том числе. Вы ее любимый игрок. Поэтому я искренне рад, что вам лучше. Эндрю никогда не говорили ничего подобного. Его вообще мало интересовало, что о нем думают зрители. Но ведь все эти годы у него были фанаты, которые переживали о его судьбе, когда Эндрю попал в больницу. Это открытие странно взволновало его, и он сказал: — Передайте дочери, что я в порядке. И мне жаль, что она больше не сможет смотреть на мою игру. — Спасибо, — Джейк кивнул. — Я передам. Андреа наверняка теперь будет пересматривать все свои записи с вашими матчами еще чаще, чем раньше. У нас это вместо пятничного кино, я могу зачитать наизусть слова комментаторов, клянусь!.. А однажды она без разрешения купила на «Ибэй» кассету с одним из матчей вашей университетской команды. Лисы, верно? Когда вы впервые выиграли кубок. Кассета обошлась мне почти в четыре сотни. — Беспредел, — хмыкнул Эндрю. — Именно! Эндрю вдруг стало любопытно: — Вы сказали, ее зовут… — Андреа. Да, вы тезки. Не знаю, может быть, поэтому она решила, что вы будете ее кумиром. Мне, если честно, трудно разобраться, что происходит в голове у семилетки, — Джейк усмехнулся. — Но уже два года мы ходим в спортивный клуб и ее клюшки боятся все мальчишки в команде. У нее свой стиль игры. Берет пример с вас. Маленькая девочка, мечтающая играть в экси. Перед внутренним взором Эндрю нарисовалась картинка: кареглазая малышка с копной каштановых кудряшек, как у ее отца, воинственно сжимает в руках маленькую клюшку. — Береги ее, Джейк, — сказал он. — Конечно, — тот улыбнулся. Джейк совершенно не замечал, что его собеседник не горит энтузиазмом вести праздные беседы. Изо дня в день, случайно — а со временем вполне ожидаемо — пересекаясь с Эндрю, он подолгу не уходил, рассказывая о дочери, о работе, о том, что в этой больнице был хирургом еще его дед и лично сажал многие из деревьев, растущих в саду. Эндрю толком не слушал, но это непривычное общество его не тяготило. Ему с детства было некомфортно с людьми, а людям всегда было некомфортно рядом с Эндрю — он сам этому способствовал, — но Джейка его мрачный вид не отталкивал, и вообще казалось, что этот человек был способен завести случайную дружбу с кем угодно. Он не лез Эндрю в душу и вообще почти не задавал вопросов. Эндрю ждал, пока Нил вернется с пробежки, чтобы посидеть вместе с ним, а болтовня Джейка тем временем сливалась в мерный фоновой шум. Через неделю после того, как ему разрешили прогулки, Эндрю стал замечать, что к нему постепенно возвращаются силы, но день последней — и самой памятной из всех — встречи с Джейком выдался для него тяжелым. Лечебная физкультура, занимавшая много часов ежедневно, отнимала все его силы, и нельзя было заранее предугадать, чем кончится очередной комплекс пыток под строгим присмотром физиотерапевта. Иногда его руки и плечи сводило болью до онемения, иногда начинались судороги, и сам Эндрю часто делал все только хуже, злясь и нервничая из-за того, что, несмотря на все мучительные усилия, тело отказывалось ему подчиняться. Весь день он с нетерпением ждал вечера, когда можно будет хоть немного побыть на улице. Он так устал, что пальцы левой руки пробирала дрожь, с которой никак не выходило справиться, и в конце концов Эндрю просто спрятал руку под полу ветровки, прижав к животу. Снять один из рукавов куртки самостоятельно удалось раза с шестого, и ему пришлось еще минут двадцать приходить в себя в попытках не потерять сознание от изнеможения. Хорошо хоть, что Нил этой сцены не видел. — Эндрю, я хочу мороженого, — сказал он чуть ранее, сидя прямо на траве и греясь в жарких закатных лучах. — И что мне сделать? Нил приоткрыл один глаз и сделал загадочное лицо. — Тут недалеко есть кафе-мороженое, — протянул он. — Всего полчаса на дорогу туда и обратно. Я мог бы купить и для тебя что-то. Помимо переломов позвоночника и прочих травм, Эндрю получил и множество повреждений органов — восстанавливались они так же плохо, как и все остальное. Спустя два месяца на жидкой пище ему до сих пор не убрали катетер, а весь рацион составляло одно детское питание: каши, пюре, бульоны и прочая гадость. Отвергать пищу его организм перестал и вовсе только пару недель назад, но внезапное предложение Нила было слишком заманчивым, чтобы отказаться. — Если я начну блевать прямо здесь, виноват будешь ты, — с сомнением, но зная, что Нил постарается его разубедить, протянул Эндрю. — Не начнешь. Шоколадный молочный коктейль? Не холодный. Я специально попрошу сделать комнатной температуры, — его осторожная, заискивающая улыбка крушила и сметала все в груди Эндрю, как ураган. — Мне со вкусом печенья. Нил вскочил, обрадованный, что Эндрю не отказался, и, поцеловав его в щеку, поспешил к выходу с внутреннего двора. По пути он неосторожно оглядывался назад, как будто не хотел отворачиваться от Эндрю, и пару раз едва не споткнулся о собственные ноги. Эндрю поджал губы, чтобы не рассмеяться. Или не расплакаться — он и сам не знал. После ухода Нила он воевал со своей левой рукой, чувствуя себя неуклюжим и жалким. Эндрю страшно устал, но показывать этого Нилу не хотел и надеялся успеть настрадаться прежде, чем тот вернется. Когда он, наконец, расправился с курткой, к нему и подошел Джейк, но слушать его дружелюбный треп совершенно не было сил. Поэтому Эндрю отключил ненадолго слуховые аппараты, чтобы переждать многословное вступление Джейка, наверняка болтавшего о погоде. - ..Я думал, ты ходишь в церковь по утрам, — сказал Эндрю, когда убедился, что Джейк не сердится. — Я посещаю утреннюю и вечернюю службу, когда в это время не находится работы. — И ты, правда, веришь? — В Бога? — Джейк рукой прикрывался от солнца и рассматривал сквозь цветущую зелень фасад церкви. Круглое витражное окно в виде розы переливалось в лучах заката всеми цветами радуги. — В Макаронного монстра, — возразил Эндрю. Джейк вытаращился на него: — Ты что, только что пошутил? — Ты только что задал глупый вопрос. Конечно, в Бога, в кого еще, — Эндрю уже жалел, что спросил. Джейка явно забавляла мысль о Макаронном монстре. Он долго о чем-то думал с глупой улыбочкой и соизволил ответить, только когда Эндрю раздосадованно отвернулся. — ..Я рос без отца, хотя моя мать была праведной католичкой, — отрешенно, уже без улыбки, начал он, — и так получилось, что религия с детства была в моей жизни. Мама водила меня в церковь каждое воскресенье, и, в отличие от других детей, скучавших во время проповеди, мне нравилось. Тишина храма, его запахи, свечи, каменные стены. Меня все это успокаивало. — Так значит, ты отдаешь дань традиции? Джейк молчал несколько минут. Он отвернулся, крепко сцепив в замок руки и не глядя на Эндрю. И все же его любопытство было не настолько сильно, чтобы заставлять Джейка рассказывать: — Ты можешь не… — Человек, которого я любил, был глубоко верующим, — быстро перебил его Джейк. Слова так и застряли у Эндрю в горле. Лицо Джейка стало печальным: — У него были… я бы сказал, особенные отношения с Богом. Я имею в виду, не с религией и церковью, но с Богом. Он верил. А еще был очень несчастен. — Что с этим человеком случилось? — Он умер, — бесхитростно ответил Джейк. — Не захотел жить ни ради меня, ни ради дочери. Андреа, да. Я о ней. Я удочерил ее после его смерти шесть лет назад. — Но что произошло? — Обычно все начинают говорить, как им жаль, — даже сейчас он умудрился невесело улыбнуться. — Ты сказал, этот человек не захотел жить ради дочери. Не захотел, — Эндрю был убежден, что не ошибся. — Значит, он мог, но… — Он убил себя. — Не уверен, что мне жаль, Джейк. — Понимаю, — тот истово кивнул. Потом, немного помолчав, заговорил снова: — Андреа не была желанным ребенком. Ее мать умерла во время родов, а никаких родственников у нее не было, и новорожденная девочка, которой дали имя в честь ее мамы, осталась на руках у отца. Я встретил их примерно спустя полгода. Ее отец… как я уже сказал, был верующим, но всю жизнь его тяготило, что он… якобы неправильный, что он грешен и не заслуживает прощения. Понимаешь, о чем я? Перед глазами у Эндрю встал образ Ники в приличной белой рубашке с отглаженным воротничком. — Он был?.. — Да. И я… никогда не думал, если честно, что смогу так безоглядно влюбиться. Я ослеп от своих чувств и не видел, как больно ему было. Андреа, родившаяся вне брака, от женщины, которую он никогда не любил, с которой, как он считал, он совершил большую ошибку, тоже напоминала ему о его грехе, который он не мог себе простить. Нет, он любил дочь. Я знаю, что любил, но… — Но он убил себя? — Эндрю не мог этого понять. Родитель, бросивший своего ребенка. Подобное не заслуживало понимания. — Совершил один из главных грехов? — Да, — не стал придумывать оправданий Джейк. — Может быть, он считал, что не может искупить свою вину, и смерть казалась ему единственным избавлением? Я не знаю. Позже я годами пытался понять его, и не уверен, что преуспел. — Но ты продолжаешь ходить в церковь в память о нем? — Это одна из причин. Понимаешь, я думаю, я никогда не забуду… каким было его лицо во время молитвы. Он будто становился легким… и одновременно полным, целым. — Мои фанатичные тетка с дядей все равно что отказались от своего сына из-за его ориентации, — отрезал Эндрю. — Нет, Джейк, я не понимаю. Тот помотал головой и поднял раскрытые ладони, как бы показывая, что не возражает против его мнения. — Но одна моя близкая подруга, — продолжал Эндрю, — верит, что сможет заслужить прощение. И вера принесла ей… покой. Мне хочется думать, она нашла, что искала. Но и ее я не понимаю. Вера для людей это… бегство, если угодно. — Вера? Или все же религия? Ты ведь тоже веришь во что-то, — уверенно заявил Джейк. — И что-то ищешь. Что? — Не знаю. Моя подруга считает, что утешение. — А ты с ней не согласен? — Не знаю, — Эндрю набрал в грудь побольше воздуха. — Долгое время я вообще не отдавал себе отчета в том, к чему я стремлюсь и стремлюсь ли вообще. А сейчас весь мир встал с ног на голову, и я… пытался понять их, тех, кто верит, но… я не могу. У меня всегда была своя дорога, я просто… — Просто немного заплутал в темноте и забрел в открытое поле? — полувопросительно закончил за него Джейк. — Или меня снесло с трассы. Как будто я не мог помешать этому. Как будто меня постоянно пытались сбить с ног, и это, наконец, произошло. И как бы я не барахтался, мир все равно прожует меня и выплюнет. Джейк после этих слов вдруг вернулся в обычное свое беспечное состояние. — Но ведь выплюнет, так? — спросил он. У Эндрю едва не вырвался истерический смешок. Он поспешно отвернулся. — ..Не всегда вера — это бегство, Эндрю. Порой это встреча лицом к лицу с самым страшным врагом человека — с ним самим. Вера — не столь важно, во что — заставляет его признаться себе в собственной слабости и дает силы, чтобы эту слабость преодолеть. — Отца твоей дочери это не спасло. Джейк слабо пожал плечами: — Исключения подтверждают наличие правила. Они помолчали. Через некоторое время Эндрю спросил: — Как его звали? — Йохан. — Ты скучаешь? — Прошло много лет, боль успела притупиться, но порой — да, безмерно. ..Возвратившийся Нил застал их в обоюдном молчании, немного обалдевших от разговора, полного внезапных откровений. Он принес фирменный бумажный пакет мятного цвета и поставил его на скамью. — Здравствуй, Джейк, — поздоровался Нил. — Нил. Добрый вечер, — Джейк протянул ему руку для рукопожатия, а затем поднялся на ноги. — Мне пора. Не буду вам мешать. До свидания. Эндрю, — он кивнул ему, и Эндрю без слов кивнул в ответ. — О чем вы говорили? — спросил Нил. — Обо всем сразу, — протянул Эндрю, глядя в ту сторону, где за деревьями уже было не различить спину Джейка. — Держи. Эндрю поднял голову и увидел перед собой большой пластиковый стакан с мятной наклейкой и содержимым цвета очень слабого латте. Стакан оказался тяжелым, но он справился с тем, чтобы поставить его себе на колено, слегка придерживая правой рукой. Нил снова уселся на траву подле Эндрю и положил голову ему на незанятое колено. Ни тяжести Нила, ни температуры стакана Эндрю не ощущал — дикое, противоестественное состояние, но ему не хотелось думать об этом сейчас. Они еще долго сидели в уютном молчании, пока далекий, яркий, словно красный апельсин, диск солнца не утонул за горизонтом, а сад вокруг не стал светло-синим, как и небо над головой, где уже блестели первые далекие звезды. — Нил, я хочу домой, — подал голос Эндрю. Нил поднял голову с его колена и обернулся. Его лицо вдруг показалось Эндрю снова юным и беззаботным, как раньше, до месяцев, проведенных в стенах больницы. Новые морщинки вокруг его рта разгладились, из-за сгущающихся вечерних сумерек казалось, что тени под глазами без следа исчезли… — Значит, едем домой, — сказал Нил.