Абрех

      Чем дольше она смотрела на чëрную фигуру, тем больше она превращалась во что-то несвязное, просушивая язык девушки. Не оставляя слюней для увлажнения горла. Убила.       ,,Я убила Агапию." -- прокручивала мысль в своей голове. Фраза безмолвно набирала обороты, становясь всë громче, слышнее, необъятнее, строже. От локтей до пальцев холодным ожогом впивалось в кожу и вены онемение, переходящее в пульсирующее напряжение, моментами в неосознанную тряску с судорогами. Клара открыла рот для того, чтобы заплакать. Не вышло. Подавалось лишь давящее, горькое зевотное ощущение от нижней части лица до глаз. И отстранëнная неотступная тяжесть окружившая лоб и верхнюю часть головы. Она чувствовала, что если останется стоять, то разорвёт себя. Не выдержав напряжения в воздухе, тело медленно склоняясь опустилось, крепко и неприсутствующе обхватив спинку скамьи желающими сжать и объять что-то руками. Спустя семи секунд обрывного рыдания без жидкости, из тусклых глаз потекли слёзы не останавливающимися каплями, иногда проникая в рот. Но Клара не пыталась их смахнуть. Теперь она воспринимала себя вне происходящего, словно сознание отделилось от тела и мира, лишь наблюдая.       Прошло сколько-то времени. Пять секунд? Три недели? Час? Двенадцать? Она не понимала. И не принимала инициативу понять. Клара открыла глаза. Пред ними забегали красные и зелёные пятна, картина мира была отлично видна, но замылена, облокотившись на левую руку, она принялась плоско смотреть на тело одетое в чёрную ткань, из-под которой виднелись бежевые просветочки лица и кистей рук. Клара на четвереньках подползла к трупу и подрагивая, осторожно и сдержанно наклонилась, чуть ощущался неясный запах свежей рыбы, а также аромат еловых игл, несколько парочек коих отдала ей она. Клара, то оставляя слова мыслями, то неразборчивым шёпотом сопела, не стараясь вообще что-либо озвучивать: -- ,,Как же мне хочется обнять тебя, нежно обхватить руками торс и прислонившись телами согреть, выжечь трупный холод. Дабы кровь опять разлилась по твоим венам, сердце забилось, дыхание прояснилось, ты бы просто спала, а я, уткнувшись тебе в лицо, плакала бы и тихо говорила, что я здесь, всё хорошо." -- остановившись над её боком на расстоянии 34 сантиметров, она не смогла приблизиться дальше ни на миллиметр, сознательное горестное отречение заставило её сесть на скамью.       Что это было? Зачем? Я даже не помню, как начинала её душить. Я ведь... не хотела её убивать...Я даже не знала сначала, что я её душу! Всё произошло так... странно... искажённо...       Господь меня накажет? Господь меня накажет. От этой мысли Клару опять бросило в дрожь. И так бледное лицо девушки, выцвело ещё сильнее, словно фотография, которую оставили под палящим солнцем.       В голове возникали 10 заповедей.       Заповедь 1:Я Господь, Бог твой; не имей других богов, кроме Меня.       Заповедь 2:Не произноси имени Господа, Бога твоего, напрасно.       Заповедь 3:Святи праздник Господень.       Заповедь 4:Чти отца твоего и мать.       Заповедь 5:Не убивай.       Не убивай.       Я умру. Умру от греха, который совершила. Господь меня накажет. Я буду гнить в аду, страдая от вечных мук.       Не убивай. Впервые за год, Клара смогла отчётливо воспроизвести в своей голове воспоминание из детства, а главное то, что она думала во время того момента и чувствовала, что в последнее время удавалось ей с трудом:небольшая комнатка, местами заполненная жёлтым светом, который как свечение волн солнца, распространялся по уютному помещению. Его источниками были синий настольный торшер и обставленные по всей мебели свечи, которые мама зажигала, за неимением больших средств для того, чтобы купить хотя бы подвесную лампу или ещё один светильник в её комнату. Клара сидела на выкрахмаленно-белом, толстом и уютном одеяле, рядом расположилась мама, наполовину находясь на кровати, а ноги уперев в измочаленный, покрытый разного рода пятнами маленький, с вытянутыми сферичными сине-красными узорами коврик. Мать читала небольшую толстую книгу, медленно перелистывая страницы и иногда объясняя девочке те моменты, которая она, по мнению матери, не могла полностью осмыслить и понять в силу своего возраста. Это была Библия. Мама часто устраивала подобного содержания посиделки. Но сейчас, память Клары сфокусировалась на одном вечере, на одном моменте. Она потихонечку читала Ветхий Завет, а именно -- скрижали Завета. Она внимательно взвешивала то, с какой вероятностью преступит Господне заповеди. Насчёт первой заповеди, у Клары не было никаких сомнений:она всегда будет верить в Бога христианского и только в него. Вторая и третья были со взглядов девочки не такими уж и важными по выполнению. Вот, мама -- не брезгует при каком-либо непредвиденном случае вздохнуть: -- ,,Господи Боже мой!...", и по субботам работать из дому выходит. Такая трудяжка! Что уж говорить о четвёртом? Я всегда буду любить маму с папой и никогда не скажу им ничего плохого! Шестая, седьмая, восьмая, девятая и десятая заповеди, Кларе казались, несмотря на весь её страх -- пустяковыми, пустяковыми потому, что девочка даже и представить не могла себя в роле исполнителя грехов, написанных в них. Но пятая заповедь, вызывала некоторый холодок и мурашки по мягкой детской кожице. Не убивай. Убить. Чем объективно страшнее становился запрет, тем меньше девочка его боялась,так как не верила в то, что хоть когда-нибудь такое сделает. А значит, волноваться не о чем! Но у всего есть свой предел. Грех в пятой заповеди казался Кларе настолько инфернальным, гнилым и невозвратным, что вызывал в ней особое ознобное ощущение. Чувство зла, которое настолько абсолютно, что мозг заставляет некоторое время представить себя как того, кто это делает, дабы сказать: -- ,,Видишь? Ты видишь, что теоретически каждый может это совершить? Берегись. Будь бдителен с собой, своими мыслями и чувствами. Иначе может случиться это." -- не только работа подсознания придавала это чувство, но и вопрос:а что будет со мной?Что мне скажет Бог на страшном суде за убийство? Какое наказание я понесу за это? От этих мыслей хотелось плакать. Сознание пыталось вырисовывать то, что к сожалению, детской психике было переварить трудно. Как это -- убить? Нет, я никогда не убью, за это наказывают люди и Господь. Что подумает Спаситель? Во мне ведь разочаруются все, даже Он. Но что если я всё-таки сделаю, что, если убью? Нет, никогда. Никогда. В сердце сжалась мужественность и отголосок стоицизма. Никогда, никогда такого не случится.       В черноте перед глазами, долго находящимися закрытыми, вспыхивали разноцветные свечения и пятна. Яблоки начинали болеть из-за давления на них рук. В библиотеке жарко, но Клару пробирает горький озноб. Случилось.