Останутся мои стихи

Северная Каролина, 1972

       Задернув шторы, чтобы не видеть серость бытия — поля и леса, накрытые апрельским туманом, Стив Харрингтон готовится к первому уроку, стоя голыми ногами на холодному полу своей одинокой комнаты в общежитии закрытой школы для мальчиков. У него во рту зубная щетка, соседняя кровать идеально заправлена гладкой чистой простыней с тех пор, как его соседа выперли из Академии и сослали в военное училище, а пальцы рук испачканы чернилами. Он выводил каракули в записной книжке до последнего. В дверь раздается стук, который он бы с трудом расслышал, выделив среди топота и утреннего галдежа за стеной. Стив приглаживает волосы рукой, быстро сплевывает пасту в раковину, и раскрывает дверь, жмурясь от ослепительной улыбки — с зубами, выбеленными содой — их рыжего коменданта. По коридору шлепают мокрыми ногами парни, успевшие урвать горячую воду в душевой. — Харрингтон, к тебе сосед, — говорит комендант. Стив открывает рот, чтобы возразить, но тут же оказывается снесен с ног потоком бурной энергетики Эдди Мансона, держащего в одной руке чемодан, а второй прижимающего к себе печатную машинку. — Удачи, — желает комендант, хлопая дверью снова. Стив открывает рот, но… — Послушай, — Мансон скидывает все свои пожитки на пустующую кровать. — Я жил один в комнате с восьмого класса, и привык к тому, что по утрам меня будит пение птиц, чашка кофе и сигарета, а не удары бейсбольной битой по голове… И! Какого хрена твой сосед свалил, Харрингтон? Не мог дождаться выпускного? Два ебаных месяца! Это я всё к чему, — Эдди раскрывает чемодан, из которого помимо одежды вываливается дробовик, бутылка водки и сигаретный блок, — не шуметь, баб не приводить, а меня трогать только в случае угрозы мобилизации во Вьетнам. Особенно не трогать, пока я пишу. Ты усёк? Стив медленно отводит взгляд, очень тихо подходит к своей кровати, забирая с неё темную школьную форму с вышитым гербом, дышит ровно, надеясь, что пронесёт. Говорят же, что некоторые хищные твари реагируют только на звук. Он притворяется мёртвым опоссумом. Может, полуживым. — Харрингтон, — Эдди вздыхает. — Приём. Стив чертыхается. — Мансон, — говорит он. — Я не собираюсь жертвовать своим комфортом в угоду твоему. — Комфортом?! В этом клоповнике? Стив никогда ещё не переодевался так быстро. Он плюёт на всё, подхватывая свою сумку и выскакивая за дверь, натягивая по пути второй ботинок. Эдди Мансон. Скандальная фигура, один из тех парней-нигилистов, которые живут под лозунгом «я отрицаю твоё отрицание». Он сошёл с ума в тот день, когда Таймс опубликовали статью Хантера Томпсона, купил его книгу про Лас-Вегас, вышедшую в октябре–ноябре, и теперь пристает ко всем со странными цитатами, смысл каждой из которых в том, что конечной точкой пути является могила, поэтому надо жить и наслаждаться каждой минутой в пьяном угаре. Стив бы согласился, но он не пьёт в таких количествах, чтобы умереть, не дожив до тридцати. Он вообще-то спортсмен, гордость школьной команды по бейсболу. Дорога от общежития до учебного корпуса по внутреннему дворику занимает едва ли десять минут, но за это время он успевает поздороваться с каждым, сунув руки в карманы, широко шагая со своей фирменной королевской ухмылкой. Ему льстит и то, что в фойе на первом этаже, на доске почета, висит его фотография. За стеклом портрет тринадцатилетнего Харрингтона с битой в руках, принесшей команде Кардиналов Северной Каролины первое место в соревнованиях между штатами среди юниоров. — Мистер Харрингтон! Пыхтя дымящейся трубкой в руке, с клетчатой бабочкой на воротнике-стойке, к нему косолапит профессор Шумер — учитель истории и прочих ненужных гуманитарно-правовых дисциплин. Серьёзно, они с шестого класса изучают основы юриспруденции, а недавно начали погружение в мировую экономику… Профессор Шумер держит в руках стопку папок с кожаными обложками, перевязанными прочными атласными лентами. Стив аккуратно забирает их, едва не роняет, не рассчитав вес. — Спасибо, — Шумер дымит в сторону, утирая со лба каплю пота. — У вас первым уроком литература, не так ли? После каждой затяжки профессор имеет привычку чмокать губами, как будто пробует табак на вкус. — Ну, да, — Стив вежливо кивает, оглядываясь на нужный кабинет. Он пришёл сегодня слишком рано из-за внезапного вторжения посторонних в свою комнату, а это может навредить его репутации крутого парня, который небрежно входит в класс через минуту после звонка… На самом деле, он почти никогда не опаздывает. — Тогда передайте это, пожалуйста, своему новому учителю, — профессор Шумер стучит по его плечу крепкой румяной ладонью. — Это материалы к уроку, учебный план, списки учеников… — Понял, — говорит Стив. Профессор не торопится отпускать его, чуть хмурится, заметив растрепанные волосы и галстук, перекинутый куда-то за плечо. — Директор уже приглашал вас на беседу? — интересуется мужчина, лукаво прищурившись. Стив мнется, вспоминая свой последний разговор с директором О’Брайеном, когда он рассыпался в высокопарных речах, выражая свою бесконечную благодарность мистеру Харрингтону старшему за помощь в организации предстоящего бала, спонсируемого родительским советом. Это был типичный разговор. И ему типично хотелось сбежать из проклятого кабинета, где на стене до сих висит деревянный паддл для наказаний. — Нет, — отвечает Стив. Профессор кивает, чуть закашлявшись дымом. Стив боится, как бы ему не стало плохо, ведь Шумер один из самых старых мужчин в преподавательском составе. И один из самых приятных. — Поторопитесь на занятие, — говорит мужчина. — Учителю понадобятся эти бумаги. Он разворачивается на каблуках своих оксфордских туфель и уже по пути здоровается с другим учеником, приставая с расспросами по поводу внешнего вида. Стив заносит кипу бумаг в почти пустой кабинет литературы. Он был бы пустым, не сиди здесь, привычно, у окна Джонатан Байерс. Точнее тень Джонатана Байерса, впавшего в депрессию и не вылезающего из неё с тех пор, как Битлз распались. — Хэй, — Стив здоровается с Джонатаном дежурной улыбкой, шлепая папками об учительский стол. Джонатан робко поднимает взгляд, прижав к себе толстенную стопку листов, у него под глазами круги, а мелко трясущиеся пальцы сжимают перьевую ручку с золотым стержнем. У Стива такая же, из письменного набора, который мама подарила ему к началу второго семестра. — Хэй, — негромко отвечает Байерс. Стив садится за первую парту в центре, занимая себя чтением никому ненужных конспектов, потому что всё, чем они занимались на уроках литературы со старым учителем — слушали и записывали лекции, без опросов, без обсуждений и рассуждений по темам, готовились к тестам, сдавали их и шли дальше. Класс постепенно наполняется другими парнями, Стива облепляют знакомые, делясь впечатлениями и ожиданиями по поводу бейсбольного сезона, который начался совсем недавно, в марте, но он уже слышит, как распространяются сплетни о новом учителе, потому что, как правило, в школе происходит мало интересного. Стив вздрагивает, когда на соседнюю парту падает кожаный портфель Билли Харгроува, а сам парень садится, широко расставив ноги и сдвинув на лоб солнечные очки, за которыми он прятал следы вчерашнего похмелья. — Хорошая была ночка? — отшучивается Стив, получая одобрительные возгласы одноклассников. Билли ухмыляется, ослабляя галстук на рубашке. — Ты многое упустил, когда отказался поехать, — в своем обыкновении Харгроув смеряет его странным взглядом, будто все ещё считает, что они борются за звание Короля Школы. Это было весело в шестнадцать, в восемнадцать они оба уже взрослые, да и Билли перестал тусоваться со школьниками, сбегая по ночам в город, о чем все давно прекрасно знают, как и о том, что он появляется к первому уроку, пропахнув бурбоном и женскими духами. — Не хочу заработать выговор, — негромко говорит Стив, наклонившись к Билли. Остальные постепенно затихают, когда звенит звонок, но учителя по-прежнему не видно. — Конечно, — Билли цокает языком. — Принцесса боится разочаровать своего папочку. Кто-то, сидящий сбоку, отбивает ему пять. Стив бы возразил, если бы эти слова не кольнули его. Чуть-чуть. Он ненавидит, когда упоминают его отца или их семейные отношения: к нему навечно приклеился этот ярлык мальчишки, который живет у Христа за пазухой, а папочка бегает и решает все его проблемы. Бесит. Дверь с легким скрипом открывается, и пара десятков голов мальчишек поворачивается, чтобы замереть с приоткрытыми ртами, а Харгроув, судя по выражению его лица, едва сдерживается, чтобы не засвистеть неприлично громко. — Здравствуйте, ребята! — женщина, очень красивая и очень ухоженная на фоне всех их учителей — старых белых мужиков — входит в класс, цокая каблуками ярких красных сапог, разматывает на ходу цветочный шарфик и хаотично машет руками над столом, пытаясь собраться с мыслями. Но она сдается. Женщина хлопает в ладоши, дружелюбно и ярко улыбаясь, она спохватывается, взяв с подставки мел и выводит на доске фамилию… …профессор Уилер. Стив улыбается, чувствуя к ней симпатию с первых же секунд. Она кажется очень приятным и солнечным человеком, а ещё его забавляет то, как все вокруг ею заинтересованы, потому что женщина для них, толпы мальчишек из закрытой школы, как стейк из мраморной говядины. Она выглядит заряженной энергией, уже собирается начать своё приветствие, как вдруг шум перешептываний разрезает писк из настенной колонки, после которого начинается банальное утреннее объявление. — Доброе утро, ученики и учителя! Ещё один прекрасный день в стенах Академии Бриджерс-Брукс. День, когда вы можете продолжить идти по дорожке к светлому будущему, храня в сердце надежду стать хорошими людьми и ответственными гражданами Соединенных штатов, — вещает голос декана. — Прошу вас вместе со мной повторить девиз нашей Академии, три основных принципа. Ребята начинают хором: — Честь, дисциплина и нравственность. Миссис Уилер чуть отворачивается, но Стив замечает, как её плечи трясутся от беззвучного смеха. Ему и самому кажется, что это полная ерунда. — Честь, — выплевывает с задней парты Мансон, едва ли не закинув ноги на стол. — Дисциплина… Из нас просто хотят слепить исправные винтики. Миссис Уилер заинтересованно улыбается, выискивая среди папок классный журнал со списком учеников. — Как вас зовут, молодой человек? — спрашивает она. Стив оборачивается, безразлично сложив руки на груди. Джонатан Байерс, сидящий перед Эдди, вжимает голову в плечи, навострив уши, и продолжает яростно рассекать ручкой листки. Эдди приосанивается, растрепывая рукой свои недлинные кудри: он вечно повторяет, что отрастил бы их ниже плеч, вот только школьный устав не позволяет. — Мансон, — отвечает он. — Эдди Мансон. Миссис Уилер хмыкает. — Не Эдвард? Класс перешептывается со смешками, Мансон поджимает губы. — Нет, — вздыхает парень. — Не люблю официозы. Миссис Уилер кивает, захлопывая журнал, прижимает его к груди. Стив скашивает взгляд, удивляясь тому, как Билли Харгроув бесстыже и откровенно пялится на учительницу, прикусив кончик языка. Маньяк. — Приятно познакомиться, Эдди, — говорит женщина. — И все остальные тоже. Меня зовут Карен Уилер, лучше, конечно, профессор Уилер. Я буду обучать вас литературе, хотя прекрасно вижу в ваших глазах рвение побыстрее распрощаться со школой… И, что сказать? Понятно, почему. Стив удивленно дергает бровями. — Мне самой не нравится вся эта чопорность, — профессор Уилер пожимает плечами. — Но, как уже сказал голос из трубы — таковы здешние правила. Мансон снова оживляется. — Скука, отстой и… — придумывает он. Билли щелкает пальцами. — Девственность, — ухмыляется. — Хотя я с таким понятием не знаком. Стив утыкается лицом в руку, сдерживаясь от стыдливого смеха, при этом стыдно ему не за себя, а за Билли и его длинный язык. Миссис Уилер шутку не оценивает, снисходительно улыбаясь Билли, как нашкодившему щенку. Она открывает одну из следующих толстых папок, видимо, натыкаясь на учебный план. Листает его без всякого интереса, хмурится, на каких-то моментах даже качает головой, произнося что-то одними губами. — Так, — она захлопывает папку, вглядывается в конец класса на закрытую дверь, а затем любопытно рассматривает каждого ученика, — на чем вы остановились с вашим предыдущим учителем? Профессором… — Дювалем, — помогает ей Стив, листая конспекты в самый конец. — С профессором Дювалем, — женщина благодарно улыбается. — Я могу угадать… Милитаризм? Огонь Барбюса? — Да, — Стив кивает. — Мы уже перешли к… Он пугается, когда женская ладонь с красивым маникюром приземляется поверх его тетради, прикрыв текст. Подняв глаза, Стив сталкивается со взглядом миссис Уилер, таким же снисходительным. — Не стоит, — просит она. — Тебе понравилось это произведение?.. — Стив. — Стив. Тебе понравился Огонь? Он в растерянности смотрит по сторонам, но видит лишь, как другие жмут плечами и прячутся за тетрадками, чтобы избежать расспросов. У них в школе не принято высказывать своё мнение о чем-либо, а если о таком просят, то даже мнение должно подходить под регламент без свободной формы. Он оглядывается назад, встречая заинтересованные взгляды Мансона и Байерса, а сбоку чуть ревниво смотрит Билли, наклоняясь вперед, чтобы строить учительнице глазки. — Ну, — Стив жмет плечами. — Он был такой же, как все другие книги. Карен стучит ногтями по его парте. — Таким же, как те книги, которые вы проходили? — спрашивает она. — Или как все книги, в целом? — Как те, что мы проходили, — отвечает Стив и тут же краснеет, понимая, каким будет следующий вопрос. Карен спокойно отходит от его парты, прислоняясь к своему учительскому столу. — А какие книги нравятся лично тебе? — спрашивает она. В классе повисает гробовая тишина, в которой один только Стив ерзает на стуле, перебирая пальцами от волнения. Он не так уж и много читает, а из того, что уже прочёл, ему стыдно назвать хотя бы одно произведение — его вкусы слишком личные. Он боится, что другие сочтут их… Заурядными. — Ты можешь не отвечать, — успокаивает его профессор Уилер. — Книга, как правило, и её прочтение — это таинство между автором и читателем. Но, прошу всех учесть, что за оставшиеся два месяца с лишним мы будем не раз обсуждать книги! Да-да, это и есть уроки литературы… Так что, кто-нибудь хочет поделиться любимыми произведениями? И снова никакого ответа, хотя Стив активизируется, надеясь услышать — а что там у других? — Ангелы ада, — отвечает Мансон, ну, конечно же, кто, если не он? — Страх и отвращение в Лас-Вегасе. Карен активно кивает, сложив руки перед собой, её красные сапожки блестят в солнечном свете, еле пробивающемся через окно сквозь тучи. — Отлично, — комментирует она. — Интересно, что журналисты умеют писать, правда? Обычно они только критикуют. А что насчет других ваших любимых авторов? Стив поворачивается, чтобы застать на лице Мансона недоумение. Он наверняка нормальные книги даже не читает, погрязнув с головой в мире журналов и статей, и никого, помимо Хантера Томпсона, и не знает. — Ну, начало неплохое, — говорит Карен. — Но я бы посоветовала вам не ограничивать свою тягу к чему-то… К чему-то такому откровенному, немного грязному, да? Попробуйте поискать новенькое, вы удивитесь, как в мире много книг, помимо этих двух. В классе снова смеются, миссис Уилер умело опускает Мансона с небес на землю, разряжая обстановку. — Хорошо, — говорит она. — Я вижу, что нам всем немного некомфортно сейчас, да, даже мне. Тем более от того, что по плану я должна бы обсуждать с вами Огонь — ужасно скучный, мрачный и заезженный с тех пор, как его включили в программу лет тридцать назад… Мне не нравится Огонь. Кажется, он не нравится никому, да? Все кивают, кто-то усмехается, Стив с интересом слушает, чувствуя, как всё вокруг странно, а еще опасаясь, что эти минуты свободы прервет какой-нибудь другой профессор, неожиданно войдя в класс. — Давайте поговорим о реально интересных вещах? — заговорщически предлагает миссис Уилер, подойдя к доске и заново взяв в руки мел. — Допустим, вы не определились с любимой книгой или автором… Какие темы вас, юные умы, волнуют? Она ставит мелом точку, пока не превратившуюся в букву, а Стив хочет сказать первое, что пришло в голову, только чтобы ответить быстрее других. — Любовь, — выдает он. Билли сбоку поддерживает. — Я тоже за любовь, — говорит он, — во всех её проявлениях. — Какое чудо, — миссис Уилер солнечно улыбается, разгоняя тучи, нависшие над их шерстяной темной формой. — Любовь — это прекрасная тема! Любовь — это такое чувство, которое возбуждает в нас страсть к писательству, к тому, чтобы выразить себя на бумагу. Мы, люди, пишем, потому что испытываем эту страсть, не так ли? Стив бросает взгляд на Джонатана, оторвавшегося от своих листов, чтобы украдкой наблюдать за новой учительницей. Стив также смотрит на свою записную книжку с черной обложкой, погребенную под завалом учебников в полураскрытой сумке. Всё ещё никаких идей. — Я отрицаю любовь, — выдает Мансон. — Любовь — всего лишь химическая реакция, которая происходит в человеческом мозге и заставляет людей совершать тупые поступки. — Вот как, — Карен щурится, но не торопится опровергнуть слова ученика. — Что ж, Эдди, получается ты никогда и никого не любил? — Нет, — Эдди фыркает. — Любовь исходит из инстинкта размножения. Билли наклоняется к Стиву. — А у него с этим явно проблемы… Они оба фыркают, ехидно хихикая. — Хорошо, — понимающе кивает Карен. — Тогда расскажи, какая тема волнует тебя? Абсолютно все поворачиваются на Мансона. Стив думает, что это должен быть его счастливый день — так много внимания, дорвался. И Эдди сохраняет уверенное пренебрежительное выражение лица, вертит между пальцев ручку. — Я думаю о социальных темах, — говорит он. — В первую очередь о протесте, потому что именно протест помогает сломать старое и построить новое. Стив задумывается о своем отце, о его вечных жалобах на подрастающее поколение, которое только «ломает», только «хочет» и «желает». И он не то, чтобы с ним согласен, с отцом, но и никогда не возражает. Позиция Эдди для него глупая, пустой звук, за которым обычно нет никакого действия… …однако порой ему нравится смотреть, как слова Мансона, великого актёра, выводят из себя других учителей. Ломают их самообладание. Всех, кроме Карен Уилер. Она подходит к доске и выводит под словом «любовь» слово «протест», а между ними ставит знак вопроса. — На засыпку, — она стучит ноготком по знаку. — Как могут быть связаны любовь и протест? Вопрос ставит в тупик даже Эдди, который вообще не ожидал, кажется, что всё дойдет до этого. Стив пытается придумать ответ, но у него в голове только Ромео и Джульетта, и он не знает, можно ли это считать достойным примером. Вдруг руку поднимает Джонатан Байерс. — Как тебя зовут? — спрашивает Карен, подбегая к журналу. Парень откашливается. — Джонатан, — говорит он. — Байерс. — Не Джон или Джонни? — улыбается Карен, заставляя класс снова наполнится смехом, а Байерса смущенно поправить волосы. — Хорошо, Джонатан. Ты хотел ответить? — Да, — он прикрывает свои листки, сложив на них руки полочкой. — Вы читали Роберта Крили? В этот момент Стив четко отслеживает то, как у Карен Уилер загораются глаза. Он понятия не имеет, кто такой этот Роберт Крили, но учительница выглядит так, будто он лично крестил её детей или что-то вроде. Может, он её любимый автор? — Конечно, — Карен кивает, у них с Джонатаном тут же выстраивается какая-то связь, заставляющая Билли обреченно выдохнуть, ведь он так и не нашел с женщиной пока что ни одной точки соприкосновения. — Я считаю, — ломано говорит Джонатан, будто бы произносить вслух длинные предложения для него что-то новое, — что Крили хорошо написал… Однажды… О том, что такие понятия, как любовь — это всего лишь термины, то есть… Они не имеют под собой никакого из значений, которые мы пытаемся им придать. Как бы, любовь сама по себе — пустота, а мы наполняем её собственными ощущениями. Он делает глубокий вдох, закончив свою речь. Стив хлопает глазами, пытаясь осознать, что только что услышал. Может, это мысли Байерса для него слишком путанные, но все же он вычленил среди них что-то понятное для себя — пустота, которую мы сами наполняем. Он может с этим согласиться. — Хорошее замечание, — говорит Карен. — А про протест ты не сказал, потому что… — Потому что Крили был битником, — негромко и немного невнятно произносит Джонатан, но встретившись с сияющим взглядом Карен, он светлеет. — И так ясно. — Битники. Крили был битником и, к слову, учился в колледже Блэк Маунтин здесь, в Северной Каролине, — она кивает, выводя на доске новое слово. — Битники — олицетворение протеста, а что такое протест, как не любовь к жизни? Стив знает, кто такие битники, но его представление о них заканчивается Керуаком, которого он так и не прочел, когда появился такой шанс, а в школьной программе их нет, потому что Бриджерс-Брукс слишком консервативная. Однако, помимо Мансона, воспрявшего духом, Билли Харгроув, сидящий рядом, вдруг с интересом, чисто научным, прислушивается к словам миссис Уилер. — Мне нравится Майкл Макклур, — говорит Билли. — В смысле, он типа аскет, поэтому я его не совсем понимаю, в некоторых вещах, но вообще он крутой. Стив смотрит на него слегка шокировано, потому что понятия Билли и литературы в голове не скрещиваются. — Что? — Билли ловит на себе не один такой недоуменный взгляд. — Макклур пишет песни для The Doors! Чувак типа икона… — И он тоже битник, — важно добавляет Карен. — Очень приятно, что вы, ребята, читаете таких авторов или хотя бы о них знаете. Эпоха ведь закончилась не так давно… Сейчас большинство битников превратилось в хиппи, а другие ушли в политику. Стива удивляет то, что целых два человека в классе сейчас говорят с Карен на одном языке, а он не может даже представить до конца, кто такие битники и что они из себя представляют. Да, протест. Да, они постоянно употребляли бензедрин. На этом всё. Что такого-то? Даже Мансон, любитель отрицать и протестовать, сидит тихо и знать не знает. — Мы могли бы начать с малого, — говорит Карен, проверяя время на часах. — Попробуйте, в качестве домашнего задания, выразить… свою любовь к жизни. Можно в стихах, можно в стихотворной прозе. Что-нибудь такое мелодичное. Класс завывает от уныния из-за домашки, да и какой, с творческим характером. Это всегда стыдно. — Вперёд! — восклицает Карен. — Не будьте такими скучными, дети! Я не требую от вас эссе на шесть листов, я хочу увидеть ваш огонь, а не эти кислые серые мины…                      В коридоре, на перемене между вторым и третьим уроком, Стив балаганит со своей бейсбольной командой, когда его вылавливает Билли, оттянув в сторону для разговора. — Харрингтон, — Билли закидывает руку ему на плечо, и они проходят под высокой каменной аркой, оказываясь на широком балконе, служащем внешним проходом. — Ты щас занят? Стив редко бывает занят чем-то, кроме тренировок и учебы, а ещё он мастерски совмещает эти два аспекта своей жизни, не давая потаенной любви к литературе просочиться между ними — поэтому он пока не решился заглянуть в библиотеку, чтобы взять что-нибудь от авторов, о которых шла речь на уроке. Хотя руки чешутся. — Чего тебе? — вздыхает Стив. — Есть одно дело, — Билли останавливает его, встав напротив, а Стив удивляется, как ему сходит с рук приходить в мятой рубашке со следами помады на воротнике. — Ты со мной? В последний раз, когда он соглашался на дело с Билли, они проснулись в чужом фургоне в соседнем штате. Хорошо, что это были выходные, но уехали из общежития они, в любом случае, без разрешения, и, если бы отец Стива об этом узнал, ему бы влетело. Чего уж говорить об отце Билли. — Знаешь, обычно сначала объясняют суть дела, — возмущается Стив. — А потом предлагают поучаствовать. Билли закатывает глаза. — Не будь занудой, — говорит он. — На этот раз всё очень легально. Они молча переглядываются, Стив обдумывает свои шансы закончить школу без инцидентов, а Билли играет бровями. — Нет, — Стив разворачивается и порывается обратно к своей команде, но Билли настойчиво отпихивает его к балконной перегородке. Во внутреннем дворике зеленая-зеленая трава, каменные лавочки, и туда даже попадает немного солнечного света, но отсюда видно, как газон блестит от налета влаги после утреннего тумана, по голому затылку над воротником пиджака проходит легкая холодная дрожь. — Блять, брось, — цокает Билли. — А как же протест, амиго? Как же любовь к жизни? — Меня моя жизнь устраивает, — Стив пожимает плечами, выглядывая своих бейсболистов, тупых, как пробки, но веселых и легкомысленных — поэтому с ними тоже всегда очень легко и бессмысленно. — Это, — Билли тычет пальцем в толпу, — ты называешь жизнью? После школы будет так же, да, Харрингтон? Учеба в престижном колледже, друзья-идиоты, которых одобрит папочка? Стив пихает его в плечо в отместку. Один раз, второй, пока Билли не разгорается клыкастой полукруглой ухмылкой. — Вылезай из своей раковины, Стиви, — хмыкает Харгроув, но отвлекается, заприметив пробегающего мимо Мансона. — Хэй, ковбой, куда скачем?! Вот ещё его тут не хватало. Билли собирается втянуть в свою авантюру как можно больше несчастных? Эдди стопорится, одергивая пиджак, сует руки в карманы и безразлично мигает глазами, делая шаг в их сторону. Невозмутимый до поры до времени, пока не открывает рот — даже походит на нормального человека, с которым можно разговаривать, не нарываясь на спор. Стив бесится, потому что никогда не выигрывает эти споры. — Я весь внимание, — кивает Мансон, смотря в упор на Харгроува, но поглядывая искоса на Стива. Билли радушно улыбается, потрепав чужое плечо. — Брат, — говорит он, заставляя Эдди непонятливо скривиться. — Как насчет отрыва не по-детски? Насрать на правила перед выпуском? Выебать систему? Стив фыркает. Билли знает, на что давить. — Всегда готов поучаствовать в чужих злодеяниях, — мирно соглашается Мансон. — В план входит лютое бухалово? — О, а тебе подобные не отрицают алкоголизм? — возникает Стив, впрочем вспоминая чужую бутылку водки. Билли делает жест ладонью, смахивая Стива в сторону. — Харрингтон, тут большие мальчики ведут беседу, — убеждает он. — Возвращайся в свою уютную нору. И Стив так сильно начинает нервничать, увидев насмешку на лице Эдди. Насмешку над ним. Будто это Эдди тот, кто ловил с Билли попутку утром, из Вирджинии, стоя на пляже с ногами в песке. Они, что, собираются без него? Без Стива? — Вообще-то, — Стив подныривает к ним. — Я тоже хочу люто… Люто набухаться. Мансон вытирает рот ладонью, но Стив видит, как его глаза щурятся от дурацкой улыбки. Опять смеется? Билли закатывает глаза. — Хорошо, — говорит он. — Но нам нужен ещё четвертый, потому что иначе… Их разговор прерывает озлобленный профессор Киз — сухой сутулый мужчина в летах, который имеет всего два комплекта одежды, и каждый из них включает в себя подтяжки. У него морщин даже больше, чем у самого старого Шумера, а острый нос, как и палец, вечно тычет вперед на нерадивых учеников. Он такой злой с тех пор, как младшеклассники подшутили над ним, написав на машине Киза: «Поцелуйте меня, мистер Киз/с». И больше никто, на самом деле, не воспринимает его всерьез, как угрозу. — Так-так-так, что я вижу, — Киз брезгливо смотрит на руку Билли на плече Эдди, заставляя парней расцепиться, и, приличия ради, они выстраиваются по шеренге. Иначе можно попасть на ковер к директору. — Харгроув, Мансон и… Харрингтон? Что вы забыли с этими альтернативно одаренными? Билли прыскает в кулак от смеха, Эдди задевает его плечом, призывая прекратить глумиться, а Стив стоит, как вкопанный, сложив руки за спиной. У него слишком хорошая репутация в Бриджерс-Брукс, но прямо сейчас в груди разгорается желание побеситься вместе с пацанами. Киз тычет своим сухим костлявым пальцем в грудь каждому по очереди, задерживаясь на Билли и его мятой рубашке. — Профессор Киз… — хмуро начинает Билли. — Попрошу! — возмущается мужчина. — Доктор Киз! Точно. Он же защитил свою докторскую не так давно, и теперь кичится этим. Какое там было направление? Психология? Психолог из него откровенно хреновый, только если он не фанат Фрейда. Тогда ясно. Ещё эта его любовь трогать мальчиков. Кажется, последнее Стив проговаривает вслух, потому что сталкивается испуганным взглядом с блестящими весельем глазами Эдди, а Киз уже пыхтит от ярости. — Прошу прощения, что вы сказали, мистер Харрингтон? — Киз скрипит и хрипит своим голосом помощника Санты Клауса, наклоняется ближе, дыша Стиву в лицо. — Проф… Доктор Киз! — громко возмущается Эдди, переводя на себя внимание. — Вы нарушаете наши личные границы, а ещё превышаете свои полномочия… Киз хлопает ртом, как сушеная полудохлая вобла. — Чт… Что?! — По сути, — откашлявшись, вступается Билли, выпятив грудь. — Называть учеников альтернативно одаренными не слишком-то педагогично. Стив ещё никогда за все годы обучения не видел такого, чтобы парни шли против преподавателей. Что-то с ними творится. Да и с ним самим. — А насколько приемлимо перечить старшим?! — гремит Киз, выплевывая яд. Из-за угла вдруг выходит профессор Шумер, своей бодрой косой походкой, продолжая без конца дымить трубкой, как будто без неё задохнется. Его толстый круглый живот подпрыгивает, как гимнастический мяч. — Персиваль! — зовёт проф… доктора Киза профессор Шумер. — Я тебя хожу, ищу… Стив очень старается сдержать смех, усиленно надув щеки, но парни отворачиваются, ехидно хихикая, а из уголков глаз у каждого катятся слезы, потому что это имя настолько дурацкое и настолько прекрасно дополняет образ доктора Киза. — Я щас сдохну, — задушенно выдает Мансон. Персиваль Киз багровеет, смеряя Шумера недовольным взглядом. — Зачем вы ищете меня во внеучебное время? — шипит Киз. — Мы договорились встретиться в учительской. — Так я только оттуда, — пыхтит трубкой Шумер, улыбаясь мальчишкам. — Ребята, а вы чего стоите? Поторопитесь на следующий урок! Билли кланяется, прижав руку к животу, Эдди подталкивает его в спину, чуть не переваливаясь через парня, а Стив спотыкается на ровном месте, вежливо улыбаясь профессору Шумеру. — Спасибо вам огромное! — кричит Харгроув, пока его выводят с балкона вниз, во дворик. — Ввек не забудем этой доброты! — дополняет Эдди. Стив закатывает глаза, очень сильно краснея, потому что все вокруг на них пялятся. Парни, как самые настоящие мальчишки, разражаются диким смехом и воплями, пробегая под каменной аркой внизу, между внутренним двориком и внешним, ведущим к небольшому озеро на территории академии. Их смех эхом отражается от стен, Стив опирается на плечи Билли, а Эдди выскакивает вперед, почти заваливаясь в траву, но ловко приземляется, идя к ним лицом. — Нас освободили от рабства! — восклицает Эдди. — Я готов и дальше бороться за свои права… На самом деле, это локальная шутка в Академии, потому что она была основана ещё в далеком тысяча восемьсот шестьдесят шестом году, сразу же после внесения в конституцию тринадцатой поправки об отмене рабства. Ну, и после убийства Линкольна. — Чтобы бороться с запалом, — резюмирует Билли. — Надо нажраться. — Я все ещё за, — кивает Эдди. Они идут втроем, шаркая по дорожке, вымощенной плиткой, туфлями, края черных брюк покрываются пылью, а галстуки, у кого они есть, подпрыгивают от бодрого шага. Стив замечает знакомую фигуру профессора Уилер, стоящую под могучим дубом у озера. Женщина держит в руках книгу, её цветочный шарфик колышется на ветру, а рядом мнется Джонатан Байерс с вечно опущенной головой. — О, — вздыхает Стив. — Вам нужен был четвертый? Он кивает в сторону Джонатана. Парни недоверчиво переглядываются, но Билли уже порывается пойти поболтать со своим новым предметом воздыхания. — Вы в курсе, что у неё за сапожки? — спрашивает он по пути. Стив пожимает плечами, Эдди мотает головой. Они настигают парочку, заставляя Джонатана снова вжать голову в плечи, а миссис Уилер сердечно улыбнуться. — Мальчики, — окликает она. — Вы тоже по поводу домашнего задания? Билли приглаживает волосы руками. — Это Мари Куант? — он кивает на красные яркие лаковые сапожки. — Осень шестьдесят восьмого? Джонатан дергает бровью, пересекаясь со взглядом Стива. Миссис Уилер радостно кивает. — Какой ты наблюдательный… — Билли. Харгроув. — Билли, — кивает Карен. — Эдди и Билли, Стив и Джонатан. Хорошая градация. Эдди с неясным любопытством изучает Джонатана взглядом, а Стив задумывается: каково Байерсу стоять среди такой шумной толпы, ведь, должно быть, это неловко. Он же очень тихий… У него вообще есть друзья? — Профессор Уилер, — томным низким голосом зовет Билли. — Вы уже знакомы с доктором Персивалем? — Персивалем Кизом? — переспрашивает женщина. — Конечно, я его давно знаю. А с профессором Шумером мы и вовсе друзья, как и с профессором Эбигнейлом… — И как он вам? — любопытствует Эдди. — Киз. Миссис Уилер оглядывается по сторонам, прежде чем наклониться ближе, вливаясь в кучку мальчишек. — У бешеной собаки нет выбора, она кусает, — пожимает плечами женщина. — Но педагог он хороший, справедливости ради. Джонатан скромно улыбается. — Это… — пытается угадать Стив. — Голый завтрак, — подсказывает Джонатан. — Берроуз. Они с Эдди снова оказываются в одной лодке, совершенно не разбираясь в творчестве битников, а оттого Стив чувствует себя и непривычно комфортно, и непривычно странно. Но больше в нем возбуждения всей этой ситуацией, просыпается соревновательный дух, который погас в нем когда-то давно, в лет эдак тринадцать. Профессор Уилер медленно бредет вдоль берега, а парни хвостиком следуют за ней, и даже самый скромный Джонатан пристраивается ближе, сбоку. Стив ловит себя на мысли, что Джонатан, должно быть, очень скучает по матери, ведь они с ней близки. У него крутая мама. Такая… Свободная что ли? Или правильнее либеральная? — Почему вас так интересуют эти битники? — не понимает Стив, испугавшись на мгновение, что его засмеют, но парни только внимательно слушают. — Они же все наркоманы и алкоголики. Он бы не хотел выражаться так грубо, но ему невтерпеж все выяснить. — Они внесли большой вклад в историю литературы, — предполагает Эдди. — Это же постмодерн, да? Или как там… Миссис Уилер вздыхает, ловя улыбкой лучики солнца. Прохладный озерный ветер обдувает каждого, а женские сапоги и мальчишеские туфли цепляют траву. — Это скорее личное, — пожимает плечами профессор. — Я и сама была среди битников. — Что? — Джонатан вытаращивается на неё огромными глазами. — Вы пишете? Писали? Карен весело отмахивается. — Нет-нет, я скорее была вольным слушателем, — рассказывает она. — Мы все в те годы писали, поэтому я искренне люблю пятидесятые. Нью-Йорк, мрачные переулки и желтые фонари, горький травянистый абсент и шоколадные сигареты! Мы курили за сценой «Студии 54» вместе с Дианой Де Примой, она была и остается моей хорошей подругой. Только вот сейчас мы общаемся по переписке… — Де Прима — феминистка? — Билли приподнимает брови. — Я не знал, что среди битников были женщины… Карен произносит недовольное и громкое "Ха!", как совсем не положено делать учителям в Бриджерс-Брукс. — Стоит получше изучить вопрос, мистер Харгроув, — она шагает неспеша, хотя урок скоро начнется. — И всё же, эта эпоха прошла, как я уже и сказала. Остался лишь её отголосок. К слову, мистер Мансон, ваш горячо любимый Хантер Томпсон один из последователей. Эдди молча бегает хмурым взглядом по траве. Стив всё гадает, о чем он таком думает, что даже не порывается высказать свое очень нужное мнение миссис Уилер. Обычно же его не заткнуть. — Дети, — Карен разворачивается, заставляя их всех остановиться, встав нестройным рядом, как на уроке физкультуры. — Не поймите меня неправильно, нельзя жить прошлым и вечно оглядываться назад… Но, может, нечто, давно ушедшее и в будущем уже позабытое, сможет достучаться до ваших сердец? Вдохновить вас? Стив оказывается зачарован красивыми словами. Он всегда был падок на поэзию, о чем говорит и тайная книга, спрятанная у него под подушкой. — Я знаю, что вы другого склада ума, — пожимает плечами Карен. — Не в плохом смысле, нет-нет. Просто вы следуете правилам, что похвально, но порой такие рамки могут пагубно влиять на свободу личности… Стива прошибает дрожью, потому что такие слова в этой школе он ещё не слышал ни от кого, кроме разве что Мансона, но не так внятно и вдумчиво. Байерс весь пестрит эмоциями, видимо, позабыв на мгновение об уходе Пола Маккартни из группы, может, в его голове перестала играть Yesterday. — …но знаете, я помню точно таких же мальчишек, хоть в большинстве своем они были и старше меня, но у них также ярко горели глаза, — она вздыхает. — И я бы хотела, чтобы глаза моих учеников никогда не гасли под натиском школьной формы, учебников и километровых каменных стен. Билли хрипло смеется, обняв себя руками. Эдди грустно вслушивается в слова профессора, как и Джонатан, а Стив неожиданно открывает для себя что-то новое. Он неожиданно, с опаской, хочет попробовать жить. Выразить свою любовь к жизни.                      Они встречаются под покровом ночи, выбравшись из общежития через окно первого этажа кухни. Стив спрыгивает с подоконника на траву, стоя в самой обычной рубашке с брюками, потому что, куда бы Билли не собирался их потащить, принаряжаться ему не хочется. Плечи тепло укрывает джинсовая куртка с шерстяной подкладкой, которую отец не одобряет, а мама говорит, что это преступление против элитарного вкуса. Эдди Мансон в кожанке, Джонатан Байерс в своем меланхоличном черном пальто с поднятым до ушей воротником, а Билли… Билли вылезает самым последним, стоя в атласной рубашке и джинсах-клеш. — Ты что на себя напялил? — улыбается Стив. Билли важно отряхивается, подмигивая ему. — Не одежда красит человека, — говорит он. — А человек одежду. В моем случае, мы играем в симби… симбо… — Симбиозе? — Джонатан скромно улыбается одним уголком. Билли светлеет, закинув руку ему на плечо. — Как я рад, что ты согласился поехать с нами, брат! Стив чуть наклоняется к Эдди, перехватывая его задумчивый взгляд. — Знает ли семья Харгроув, как много у них детей? — И скольких из них она содержит? — смеется Эдди. — Мне нечем платить за выпивку. Стив хмурится. — У твоей семьи куча денег. — Я отрицаю материальные блага, — изрекает Мансон, и в лунном свете его улыбка дерзко сияет, напоминая мамины бусы из мутно-белого топаза. Они крадутся к учительской парковке, и только там Стив понимает, в чем заключается опасная часть авантюры, потому что Билли вдруг подходит к машине доктора Киза. Эдди кивает, отвечая на его жест бровями, и достает из глубоко кармана крошечную коробку с набором отмычек. Стив мнется, оглядываясь по сторонам, а Джонатан выуживает из кармана серебряный портсигар, хлопая крышкой, внутри у него оказываются толстые темно-коричневые сигареты, которые, почему-то пахнут коньяком. Пока Эдди взламывает замок на дорогом автомобиле Киза, Билли крадет у Джонатана сигарету, закуривает и испуганно закашливается. — Это что, Байерс?! Джонатан жмет плечами. — Латакия, — он называет сорт табака, один из самых крепких. — У моей семьи… У нас, вроде как, табачная ферма. Билли выглядит так, будто выиграл лотерею в миллион долларов, даже Эдди отвлекается, дернув наконец на себе открытую дверцу. Стив и так давно знал, что мама Джонатана, после смерти мужа, стала полноправной владелицей целой империи. Табак в Северной Каролине — один из основных продуктов экспорта, здесь на этом рубят нехилые бабки. — Кто за рулем? — интересуется Эдди. Билли гордо отодвигает его в сторону, проскальзывая на водительское. Когда они устраиваются в салоне, Джонатан выбивает место впереди, утверждая, что его тошнит на задних, а Стив и Эдди теснятся, прижавшись друг к другу бедрами, потому что Киз водит чертов компактный Плимут. — Это маслкар! — восклицает Билли, выжимая газ на полную, и они несутся с парковки на выездную дорожку, чуть ли не сворачивая на газон. — Сучки, ждите, я выпущусь и куплю себе Камаро… — Верим, — с улыбкой кивает Мансон, переваливаясь вперед, чтобы забрать из рук Джонатана протянутую сигарету, но перед тем, как закурить, он проводит ею у себя под носом, вдыхая запах коньяка. — Какая прелесть, Байерс, дорого куришь. Я тебе завидую. Стив подпрыгивает на кочке у запасных ворот Академии, которые всегда открыты со стороны маленького домика обслуживающего персонала, он вцепляется руками в сиденье, молясь, чтобы Билли их не убил. — У тебя блок Кэмел, — хмурится Стив. — Но не блядская латакия, — Мансон держит сигарету в зубах, доставая из кармана куртки коробку спичек. — Билл, чувак, крути катушку! Билли крутит ручку под окном одной рукой, держа другую на руле, из раскрытого настежь окна врывается поток холодного ночного ветра. Джонатан хватает руль, когда Билли убирает руки вовсе, отвлекаясь на магнитолу. Салон вздрагивает от звука, а кресла будто бы вибрируют от колонок, встроенных сбоку сидений. Эдди отмахивается, выдыхая дым, летящий в лицо Стиву — ему не нравится джаз. Билли переключает станцию трижды, прежде чем они натыкаются на рок-волну. — Элис Купер, — блаженно выдыхает Билли, в ту же секунду ударяя по клаксону, и выкрикивая драйвовый клич. — Давай, детка! The telephone is ringing, you got me on the run… Эдди начинает трясти кудрями в такт песне, а Стив взволнованно отнимает у него сигарету, делая крепкую затяжку, расплывающуюся колючим жаром в груди. — I'm driving in my car now, anticipating fun! — подпевает Мансон. Байерс стучит себе по коленям, расшевелившись, даже бурчит что-то похожее на мелодию. Эдди хватает Стива за локоть, вглядываясь ему в глаза и пританцовывает на сиденье, призывая петь вместе. — Я не знаю слов, — тихо признается Стив, улыбаясь тому, как атласная рубашка Билли отсвечивает фонари вдоль дороги. — Всё ты знаешь, Харрингтон! — Эдди перекрикивает музыку, наклоняясь к нему ближе, и они чуть ли не сталкиваются лбами. — Cause when you call me on the telephone saying… Стив сдается, неловко напевая: — Take me to the show… Билли завывает, вжимая педаль в пол, и маслкар разгоняется до максимума, они даже видят вдалеке черту пригорода. — And then I say, — кричит Харгроув. — Honey, I just can't go! Стив трясется от предвкушения и убойной дозы табака, пока Эдди забирает у него сигарету обратно, скуривая дальше фильтра. Джонатан оглядывается на них, широко улыбаясь, и тоже дрыгает головой, растрепывая свою вечно прилипшую ко лбу челку. На выезде стоит табличка «Вы покидаете Дэллуэй». И Мансон отшучивается Стиву прямо на ухо, что здесь, до них, ещё никогда не устраивали праздник…                      На пятом этаже жилого дома в центре города, у квартиры, из-за двери которой раздаются громкие крики и биты музыки, висит листок бумаги, с крупными буквами, выведенными красной помадой: «Антиядерный клуб имени Питера Орловски» . Билли стучится в дверь, и её тут же раскрывает тонкий-звонкий мальчишка с сигаретой в зубах и с квадратными огромными очками на лице, он осматривает всех парней по очереди, а Стив крутит пуговицы на рубашке. — Выпивка бесплатно, если привёл троих, — безэмоционально объясняет незнакомец. — Так их трое, — Билли поворачивается. — Байерс, покажись! Джонатан выплывает из-за спины Эдди, приветливо и кротко махая рукой. Парень кивает. — Проходите. Стив заходит внутрь, следуя за Билли в кроличью нору, всё вокруг расплывается перед ним, как в замедленной съемке. Девушки, кружащиеся на импровизированном танцполе-ковре в коротких платьях и высоких сапогах, под хиты The Rolling Stones, дым кальяна с мятным острым привкусом, парни, взобравшиеся на антикварный стол, стоя декларируют свою пацифистскую пропаганду, призывая бросать оружие. Стива кто-то отпихивает в сторону, и он приваливается к стене, голова кружится от смеси запахов, и во всей этой карусели он успевает ухватиться за образ Джонатана, присосавшегося к бутылке бурбона. Эдди принимает косяк от милой девушки, а Билли поднимает руки к потолку, исчезая в желто-оранжевом мареве. Стив делает глубокий вдох. Затем глубокий выдох, на котором ему в грудь прилетает бутылка водки. И Мансон стоит перед ним, поплыв от первой же затяжки травы. И всё вокруг смешивается в кисло-сладкий коктейль, где он видит свои ботинки, летящие в сторону вместе с носками, стоит голыми пятками уже на кафеле в ванной, пока магнитофон в гостиной трещит, и Роллинги поют про Сюзи Кью. Стив улыбается во все зубы, его щеки болят от напряжения, а глаза закрываются, сознание проваливается в глубины, где ему и самое место. Джонатан лежит в ванной, обнимая бурбон, Мансон сидит у бортика и смеется, запрокинув голову. Билли прислоняется к дверному косяку, все пуговицы на его рубашке расстегнуты, и на голой груди помадой нарисован огромный знак — пацифик. — Давай, мы все хотим знать, что ты там пишешь, — подгоняет Билли. Джонатан громко мычит, уткнувшись ртом в рукав пальто, Эдди хлопает его по колену, а Стив засматривается на щеки Мансона, покрытые румянцем от кайфа. — Просьба не судить строго, — откашливается Джонатан, тут же принимая театральный вид, смахнув челку со лба. — Стена! Окурок… Билли ржёт в голос. — Мне уже нравится. Стив внимательно вслушивается, но ему кажется, что он пропускает половину слов мимо ушей, однако, в таком состоянии каждая строчка воспринимается глубоко личной, будто эти стихи идут от самого сердца, запертые между ними четырьмя в крошечной ванной. — Стена! Окурок, дым и пот, — Джонатан обводит рукой пространство. — Кафель под ногами, — печально вздыхает, — воды горячей в душе нет. Я гол… И крайне зол. Стив сползает вниз, падая в ванную прямо на ноги к Джонатану, случайно задевает рукой кран и вода из лейки под потолком льётся прямо на них. Эдди бережно укрывает свой косяк от капель, Билли загибается от смеха, держась за живот, и помада пачкает рукав его рубашки. — На первую, — задыхается Билли, — На первую полосу школьной газеты, Джонни-бой! Следующим отрывком, словно кто-то склеил камерную пленку, Стив уже видит над головой потолок, осознавая, что лежит поверх двух пар голых женских ног, и девичьи руки перебирают его мокрые волосы, хихикая где-то сверху. Он расплывается в улыбке, чувствуя себя так, как никогда не чувствовал дома. Эдди игриво отпихивает чью-то ладошку, наклоняясь над ним, треплет Стива за щеки, прося прийти в себя. — Харрингтон, — кричит он ему в лицо. — Ты жив? Стив отрицательно мотает головой. — Да. Эдди смеется, вибрируя всем телом вместе с колонками. — Твоя голова — это клетка, — объясняет он, надавливая большим пальцем на нижнюю губу Стива. — И я помогу тебе выбраться. Стив доверительно и глупо высовывает язык, на который Эдди высыпает содержимое маленького бумажного пакетика. По ощущениям это словно сахар, а на вкус как очень едкая шипучая конфета. — Бензедрин? — наивно спрашивает Стив. Эдди высовывает язык, и он оказывается бледно-голубым. — Мы не в пятидесятых, детка, — улыбается Мансон. — Это кислота. Стив падает в глубокую километровую яму, пролетая в калейдоскопе кружащихся тел, его голые пальцы ног зарываются в жесткий ворс ковра, а руки, раскиданные в стороны, как у Иисуса, распятого на кресте, левитируют над полом. Он лежит на диване, искоса наблюдая, как Джонатан красит ему ногти на ногах. Эдди стоит у окна, флиртуя с какой-то девушкой, и в желудке Стива бурлит негодование. Билли вплывает в гостиную, расталкивая толпы людей, и замирает. Он замирает, потому что встречает её. И Стив, как истинный поэт в душе, отслеживает этот момент, представляя, что творится в голове у Билли. Они знакомятся, когда всех усаживают на пол, в круг, чтобы поиграть в карты. Она в короткой вельветовой юбке, с пышными кудрями и голубыми тенями на глазах. Она представляется как Нэнси и первым делом рассказывает о том, что только что вернулась из тура с Led Zeppelin. Под звук выстрела пробки из бутылки шампанского, Нэнси накручивает прядь волос на палец. — Континентал Хайатт Хаус, Лос-Анджелес, — рассказывает она. — Они выкупили целую секцию в отеле, вместо номера, залили коридор из огнетушителя, а потом мы катались по этой дорожке в купальниках… — Погоди, — Эдди оказывается лежащим на коленях Стива, и тот понимает это так внезапно, что одергивает руки, которые всё это время разглаживали чужие брови по непонятным причинам. — Это правда, что они устраивают оргии в туре? Нэнси пожимает плечами, принимая из рук своей рыжеволосой подруги в очках тонкую сигарету, дым пахнет ванилью, смешиваясь с мятой от кальяна. — Я не участвовала, в любом случае, — заверяет она. Стив поворачивает голову и видит, как Джонатан Байерс стоит на столе на кухне, а вокруг него целая толпа людей, качающихся по мере того, как парень машет рукой вправо и влево. Билли сидит прямо напротив Нэнси, скрестив ноги, его рубашка исчезла в неизвестном направлении, а ремень джинсов впивается в мягкую кожу на боках. Кто-то нарисовал у него на щеках полоски на манер индейцев-шаманов. — То есть, у тебя нет парня? — завороженно спрашивает Билли. Стив ещё никогда его таким не видел. Он бы хотел узнать, каким взглядом смотрит на него в ответ Нэнси, но Эдди перехватывает Стива за запястье, заставляя продолжить гладить его лицо. — А ты заинтересован? — кокетливо спрашивает Нэнси, и все её подружки начинают громко смеяться, вгоняя Билли Харгроува в краску. Эдди шевелит губами, пытаясь передать какое-то послание, но Стив не может разобрать ни слова. Тогда Эдди приподнимается, хватаясь за его затылок и утыкается мокрым ртом в ухо. — Я в говно, — доверительно заявляет он. Стив покрывается мурашками от кончиков голых ног с накрашенными пальцами до краев ресниц. И достигает просветления. В голове рождаются первые строки.