Останутся мои стихи

Сидя за столом в библиотеке Бриджерс-Брукс, или, как её называет малышня, БиБ, Стив хватается за волосы, пытаясь унять головную боль и прочесть хотя бы одну строку конспектов к экзамену. Его душит полосатый галстук, ему жарко в шерстяном пиджаке, а брюки натирают задницу так, что хочется снять их и привязать к палке, размахивая импровизированным флагом свободы. — Я сейчас сдохну, — стонет Стив. Эдди, сидящий напротив, залпом выпивает бутылку минералки, кивая с полуприкрытыми глазами. Билли флиртует с молоденькой помощницей библиотекарши, пытаясь выбить у неё тестовые бланки из архива, чтобы они смогли подсмотреть задания итоговой работы. Стив смотрит на Эдди. Он не понимает, что такое кислота вчера сделала с его сознанием, сыграла ли она злую шутку, но сейчас всё это испарилось. Он упорно хватается за обрывки дымчатых алкогольных воспоминаний, за фантомное тепло чужих и собственных прикосновений, но убеждается лишь в том, что он запутался. Это всё тот же Мансон, чуть менее раздражающий, чем обычно, его все ещё не хочется звать Эдди, с ним все ещё сложно выстраивать конструктивный диалог, особенно когда он выглядит таким злым и заебанным. Но с ним неплохо сидеть в библиотеке, в общей лодке похмелья. У Эдди высокий средний балл и, как бы то ни было, он помогает в подготовке. Стив бессмысленно пялится в конспект, задаваясь вопросом — надо ли? Он пытается воспроизвести в голове строки, зародившееся вчера, и не может вспомнить ни одной. Джонатан Байерс хлопает дверями в библиотеку, разрезая тишину, и застывает, как олень в свете фар, пока все на него оглядываются. Он виновато опускает голову и мчит своей боковой походкой к их столу, сжимая лямку от сумки на плече. Джонатан садится на стул на углу стола, выглядя так, будто всегда был готов к похмелью и пережил не одно с младенчества. Стив поднимает на него задумчивый взгляд, ожидая какой-то реплики, но Джонатан лишь очень нервно барабанит пальцами по столу, кивает самому себе и собирается с мыслями. Эдди стучит бутылкой, наклоняясь к парню опасно близко, чтобы поймать его взгляд. — Рожай, Байерс, — устало просит он. Стив усмехается. Билли уходит от девушки разочарованным, но не подает виду о своем проигрыше, поправляя выглаженный воротничок рубашки, сияющий сегодня чистотой, как и его свежевыбритое лицо. И вот, они снова вчетвером. — Вы скажете, что это глупость, — мнется Байерс. Стив закатывает глаза, пиная ногу Джонатана под столом, потому что весь вчерашний день был настолько сюрреалистичным и глупым, что для него потолок уже пройден. Билли толкает язык за щеку, надуваясь, Мансон опускает голову, тихо матерясь. — Байерс, — вздыхает Эдди. — Вся наша жизнь — это дорога к могиле… Ну, вот, опять. Стив переглядывается с Билли, оба едва заметно качают головами. — …и я намереваюсь прийти к финишу самым глупым образом, какой только существует, вывалившись из угнанной тачки, пропахнув спиртом и твоими ебаными коньячными сигаретами. Билли щелкает пальцами. — Под Deep purple. — Под Deep purple, — вторит ему Эдди. Джонатан, кивнув, закапывается в сумку и впервые в жизни являет листы со своими текстами перед кем-то другим, как кажется Стиву. Разве что их могла видеть его мама?.. Парень неуверенно стучит стопкой, многие из листов в связке и вовсе чистые. — Если вся наша жизнь это дорога к могиле, — говорит Джонатан, пряча глаза за челкой, — то я хочу оставить на ней след своих шин… — Поэтично, — кивает Билли. — Метафорично, — соглашается Стив. — В чем суть? — пристает Эдди, уперевшись лицом в руку. — Помните, что сказала профессор Уилер? — спрашивает Джонатан, на что Билли ухмыляется. — Про то, что эпоха проходит, что все мы здесь законсервированные, стерильные, пастеризованные… Вряд ли она говорила всё это, но Стиву нравятся его формулировки. — …и я подумал, что если уж в нашем поколении так мало тех, кто хочет… Выразить свою любовь к свободе, то в следующем их будет ещё меньше. С каждым разом свежее мясо будет робеть, сковывать себя и свои желания, — загробным мрачным голосом, присущим одному лишь ему в минуты меланхолии, произносит Байерс. — Никто больше не будет пытаться разбить эту скорлупу! Эдди крутит ладонью, пытаясь перемотать его слова вперед. — Из чего следует, что мы… — помогает Мансон. — Мы должны создать библию, — с горящими глазами заявляет Джонатан. В понимании Стива любое священное писание имеет под собой глубокую веру в невозможное, а как раз то, чем занимаются они все, вряд ли можно назвать таким уж нереальным — ну, угнали тачку Киза, ну, напились и обдолбались, послушали стих про Кафель авторства Байерса. Однако, он с опаской видит во взгляде остальных, да и в собственном, особенно, когда смотрится в зеркало, что на этом они не ограничатся. Он пока не придумал, как выразить свою любовь к жизни правильно. Но ему нравится пытаться. — Библию борьбы со школьным уставом? — спрашивает Стив. — Не просто, — Джонатан наклоняется так близко, что в один момент Стиву кажется, его сейчас возьмут за руку и прижмут ладонь к сердцу, дабы поверил в каждое слово. — Это как… Это будет лично наше, понимаете? Наши воспоминания о школе, наши мнения, которые никто не сможет оспорить, потому что они будут написаны, а мы к тому моменту, пока они дойдут до других, уже будем далеко отсюда. И другие мальчишки, они будут читать это и… И вдохновляться. Мы будем ничем не хуже битников. Стив зачарованно делает глубокий вдох, представляя, что однажды он сможет приблизиться, пусть и чужими пока стараниями, к такому уровню, чтобы это его, блять, ходили и искали по библиотекам, чтобы понять, что такого особенного в этом «разбитом поколении». Он не может увидеть их особенность со стороны, пока нет, но она же должна быть. Билли кивает, нахмурившись, будто идея долбанула его по голове слету, а особенно, думает Стив, его зацепили слова про далеко-далеко. Сколько Стив знает Билли, тот всегда мечтал уехать, жить ближе к океану, а не в чертовой дыре под названием Дэллуэй. Эдди шлепает ладонями по столу, заставляя головную боль Стива вернуться, а библиотекаршу грозно зашипеть в их сторону, поправляя свои доисторические черепашьи очки. — Сборник, — Эдди дергает бровями, являя самую понятную мысль для других. — Сборник антишкольного школьного клуба… — Нам нужно название покруче, — Билли водит большим пальцем по своим губам. — Что-то длинное, в стиле пост-модерна. И кричащее о том, кто мы. — Ребята, мы всего-то раз набухались за пределами школы, — напоминает Стив. — Нарушители из нас так себе. Билли хватает его за ладонь обеими своими горячими и большими руками. — Всё будет, Харрингтон! — Тогда, — Джонатан врывается в их односторонний мужской интим, — с каждого по стиху, а лучше по несколько… Лозунги, проза… Критика, Эдди, ты можешь накидать своё любимое. У этого сборника не будет правил. — Белые стихи, — задумывается Мансон. — Незаправленная рубашка, кривые зубы, кривой забор… — Всё, он вошёл в поток, — Билли хлопает Эдди по спине. — К слову, что там с домашкой по литре? Стив обреченно вздыхает, вспоминая, что так и не написал ни единой строчки.                      — Есть желающий выступить первым? — сегодня профессор Уилер снова в своих красных лакированных сапогах, а её шарфик похож на весенние листья, завернутые в шёлк, она почти никогда не садится во время урока, вместо этого ходит по классу, заводя диалог с каждым учеником по очереди, пусть даже просто взглядом. Стив свой взгляд упорно прячет в тетради, откуда вырвал уже с десяток листов. — Я могу, — Билли со скрипом отодвигает стул, встав с места, и гордо выпячивает грудь. Карен машет рукой, указывая ему на центр класса. Билли выходит широким твердым шагом, разворачивается на каблуках и… Игриво хмыкает, посылая флиртующий взгляд всем подряд. Может, он так справляется с собственной неуверенностью, иначе Стив не может это оправдать. — Стихотворение о любви, автор Билли Харгроув, — хриплым низким голосом произносит Билли, достав из кармана брюк чуть мятый клочок бумаги. — Мои внутренности, словно твои внутренности. Посмотри! Они кипят, бурлят, и загибаются… Зигзаг! Кто-то смеется на задних партах, но Стив тепло улыбается, между делом пересекаясь со взглядом Байерса. Они-то знают, кому посвящено стихотворение. И оттого так приятно и необычно слышать, как Билли выражает свои чувства перед всеми. — И я хочу быть размером с мускул, — Билли пожимает плечами, будто ведет диалог с возлюбленной в этот самый момент. — Твоей улыбки. Но жить у тебя под ребром. Профессор Уилер хлопает в ладоши, умильно улыбаясь, оглядывается на весь класс с безмолвным призом — смотрите! Ваш одноклассник может! — Это было очень хорошо, мистер Харгроув, — говорит она. — Билли… Вы явно вдохновились своим любимым Макклуром? Нарастает мускул вдвойне вследствие разрушения клеток… Билли чуть краснеет, на удивление всем остальным. — Любовь к жизни натолкнула меня на… На рифму, — говорит он. — Я очень рада за вас, — профессор подходит к своему столу. — Работа зачтена. Билли садится обратно, тихо чертыхаясь, а Стив в шоке осознает, что, видимо, без зачета по литературе ему не удастся сдать экзамены и получить свой диплом. Карен снова спрашивает о желающих и, когда все отмалчиваются, просит именно его подняться и выступить. — Профессор Уилер, — с жалобным взглядом вопрошает Стив. — Есть ли вариант сдать работу письменно? Она снисходительно, с толикой сочувствия, улыбается. — Прости, Стив, но эта работа обязательна для публичного выступления, — говорит она. — Ведь суть не только в самом стихе, но и в том, как вы, мальчики, его продекларируете. Итак, выслушав ещё парочку стихов по типу: «Яблоня в саду так хороша, я под ней заснуть хочу немножко» и «Любимая, вернись ко мне, я буду нежен», а также разгромной критики Эдди Мансона на работу школьной столовой и ещё одного мрачного четверостишия от Джонатана с нестройным ритмом, они заканчивают урок. Ребята уходят из класса, а Стив даёт знать, что задержится. — Профессор Уилер, — он подходит к её столу, наблюдая, как женщина достает из сумочки баночку с обезболивающими, от которых он бы и сам не отказался сейчас. — Могу я с вами поговорить? — Конечно, Стив, — она запивает таблетку остатками кофе из кружки. — Ох, возраст… Молодые гулянки дают о себе знать после сорока. Он вежливо и негромко смеется. — Я не уверен, что смогу выполнить домашнее задание, — растеряв запал уверенности, признается Стив, снова ощущая, как его душит рубашка, галстук-петля и около тонный пиджак. — У меня не получается написать что-то… Я правда хочу, но слова, они как будто не могут выстроиться или… Или я просто никак их не поймаю, знаете? Он испытывает к учительнице глубокое доверие, невольно сравнивая с собственной матерью, которая бы погладила его по голове и попросила бы не забивать голову ерундой, а идти учиться дальше. — Знаете, мистер Харрингтон, — официально обращается Карен, сложив перед собой руки. Её легкая лукавая улыбка сбивает с толку. — Вы меня тоже удивляете, как и ваш друг… Ведь, по сути, не так-то сложно своровать или переиначить чужой стих? Или написать душещипательную драму про яблоню в бабушкином саду? Про муху на лобовом стекле жизни? Да? — Я не привык, — Стив запинается, — жульничать. Может, он привирает, но к этому заданию относится серьезнее, чем к остальным, внутренний ребёнок Стива хочет произвести впечатление, а ещё боится, что его отругают за ложь. — Стив, — Карен мирно вздыхает. — Это похвально, что вы стремитесь к истине, своего рода… Но подумайте, может, вы просто пытаетесь угодить остальным? Вы когда-нибудь задумывались о природе того, почему у вас не получается выразить своё желание, свои слова? Почему Стив из раза в раз стопорится, столкнувшись с белым листком бумаги? Почему не может без нервного тика смотреть на печатную машинку? Почему его перьевая ручка с золотым стержнем так и не написала ни одного стихотворения, хотя он чувствует. Он живёт этим внутри. — Не существует правильных и неправильных слов, — говорит Карен. — И писать вы должны, не чтобы кого-то впечатлить, а чтобы строки прокричали — это я! Заставьте вдохновение политься рекой, не препятствуйте ему. Рекой. Бурным потоком, от которого он отгораживается дамбой. — И где мне искать вдохновение? — по-детски обиженно спрашивает Стив. — Я не смогу найти ответ на этот вопрос, — Карен также расстроенно пожимает плечами. — Найдите свою музу, как мистер Харгроув. И стоя здесь, посреди класса у учительского стола, сжимая лямку сумки, с отпечатком похмелья на лице, Стив задумывается о самой животрепещущей для него теме, которая заставляет его бурлить и загибаться.                      Стив врывается вечером, после бейсбольной тренировки, в комнату Джонатана Байерса, в мокрой от пота футболке и спортивных штанах. Он не знает, кто сосед Джонатана, но, видимо, бедолага предпочел сбежать, потому что здесь творится дурдом. Проигрыватель крутит виниловую пластинку, голос Джима Моррисона щекочет уши. People are strange When you're a stranger Билли лежит на полу с сигаретой во рту, раскинув руки и ноги в позе морской звезды, пока Эдди ходит по кровати, держа в руках листы бумаги и громко читает текст. Такими же листами завален стол Джонатана, какие-то из них криво прикреплены к стене канцелярскими булавками, создавая целый плотный слой бумажных обоев. Джонатан в маниакальном припадке безустанно долбит пальцами по клавишам печатной машинки. Стив прикрывает дверь, прислонившись к ней спиной. Streets are uneven When you're down — Эти наивные уроды полагали, что можно обрести мир души и понимание, купив за три доллара таблетку радости, а результат — поколение пожизненных калек, — вопит Мансон, подпрыгнув с ногами на матрасе, чтобы развернуться к Стиву лицом, — так и не понявших главную старую, как мир ошибку наркокультуры — Убеждение, что Кто-то или Что-то поддерживает свет в конце тоннеля! Билли выдыхает дым, уставившись в потолок стеклянным взглядом. — Хантер Томпсон, — объясняет он. — Мы слушаем уже по третьему кругу сборник любимых цитат Мансона. — Я ищу вдохновение! — Эдди швыряет листы на пол, они разлетаются по всей комнате, какие-то приземляются на лицо Билли и оказываются прожжены сигаретой насквозь. Стив поднимает листок и замечает, что дырка ровно там, где слово «уроды». Джонатан оборачивается, не убирая руки с кнопок, его глаза красные, а улыбка поплывшая, и Стив даже пугается, молча вопрошая у ребят, что вообще происходит. Эдди спрыгивает с кровати, его рубашка торчит поверх брюк, испачканная пеплом, чернилами и масляными каплями. Он хватает Стива за плечи, снова приближаясь так, что между их лбами остаются миллиметры. Стив нервно сглатывает. No one remembers you're name… — На Байерса снизошло озарение. Стив завистливо пропускает воздух сквозь сжатые зубы. — Какого рода? — шепотом. — Для нашего протеста, но! — Эдди встряхивает его, случайно наступая ногой на палец кричащего от возмущения Билли. — Прости, брат? Так! Скажи мне лучше, Харрингтон, хочешь ли ты так же? — Что так же? — Стив сверлит взглядом спину Джонатана, поглощенный идеей о музе. — Мне нельзя, — убеждает Эдди. — Я легковозбудимый… И уже принял на самом деле. — Да что принял-то?! — не понимает Стив. When you're strange! Билли садится на полу, держась за голову. — То, что закон запретил принимать в шестьдесят седьмом. — Опять кислота? — вздыхает Стив. Эдди разворачивается, ныряя под подушку — скорее всего Джонатана, и Стив понимает, что не он один прячет свои секреты в подобном тайнике. Вернувшись, он касается пальцами щек Стив, постукивая по ним кончиками, призывает открыть рот. — Харрингтон, — предупреждает Эдди. — Если ты не уверен, что вывезешь… Стив высовывает язык, и ему тут же лепят на него крошечный квадратик-марку с лицом Дональда Дака. Марка с лизергиновой кислотой быстро впитывается, но её приходится отдирать от языка ногтями. Стив ничего не чувствует почти двадцать минут, успевая сходить в свою комнату, переодеться и вернуться обратно, держа в руках бесполезную записную книжку. И тут его накрывает. Улыбка Билли растекается клыками по лицу, Джонатан подходит к своей отбитой булавками стене, всматриваясь в неё, словно в церковную фреску, а Эдди сидит на кровати, обняв дробовик, и курит, вслух подбирая заголовки для своей следующей статьи, которая просто обязана будет пополнить их сборник без цельного названия. — Я… — Стив набирает полные легкие воздуха, будто его окунули с головой под воду, но та оседает на дне, он выныривает, обращая на себя взгляды друзей. — Я чувствую. — Что? — Билли тыкает пальцами в клавиши печатной машинки, получая по руке хлесткий удар от Байерса, и этот звук резонирует в ушах. — Что ты чувствуешь, брат? Стив кружит по комнате, вдруг понимая, почему Эдди до этого стоял на кровати. Он забирается тоже, ведь это единственный способ спастись от воды, заново наполняющей пространство. Мансон широко улыбается, выдыхая в сторону дым, искрящийся на лучах закатного красно-фиолетового солнца. — Кричи, Харрингтон! Стив хватается за голову, буквы выстраиваются перед ним стройным рядом, складываясь в строки, покрывающие стены, потолок, пол, затопленный водой, лица друзей, он кладет руку на сердце, пытаясь успокоить трепещущую загнанную под ребра мышцу. Faces come out of the rain… When you're strange… — Уткнувшись… — бормочет Стив, и его голос срывается на громовой возглас. — Уткнувшись в кожу, словно пёс, я высунул язык и стал ловить им… — Снежинки, — ржёт Билли. Джонатан падает на кровать рядом с Эдди, нашаривает рукой в складках одеяла темные очки и надевает их на лицо, заторможенно принимая между губ сигарету, ждёт, пока её зажжёт Мансон со своими спичками. Вода доходит до их колен. Глаза Джонатана похожи на сетчатые глаза мухи. — Порох! — восклицает Стив. — Мне нужно… Нужно записать. Билли поворачивает стул, усевшись по-ковбойски, опираясь подбородком на спинку, и показывает большой палец — у него всё схвачено, он уже печатает на машинке, проговаривая вслух последние услышанные слова. Стив делает шаг на кровати, наступив на записную книжку, матрас пружинит, словно его подкидывает на облаке, а вода хлюпает уже под его пятками. — Уткнувшись в кожу, словно пёс, я высунул язык и стал ловить им порох, — продолжает он. — Я загорелся, я горел… Надеясь встретить в конце пути истину, но её никогда не существовало, — Стив поворачивается к зрителям в лице Джонатана и Эдди, тычет пальцем себе в грудь. — Истиной был я. Джонатан кивает с довольным лицом, Эдди оставляет дробовик лежать на коленях, хлопая в ладоши. — Браво, Харрингтон! — Ещё не всё, — отмахивается Стив, видя образы, скачущие один за другим перед глазами. — Истиной был я… Не бесконечный поиск смысла, не петля, затянутая на шее, не отрицание, — он смотрит в шальные глаза Эдди. — Не честь! Не дисциплина и не нравственность. Стив спрыгивает на пол, подбегая к Билли и шлепая его руками по плечам. — Девственность, — ухмыляется он. Джонатан и Эдди произносят длинное «О-о-о», оценив референс, а сам Билли мотает головой. Стив сует сигарету ему в рот, натыкаясь взглядом на полупустую бутылку водки у кровати, и откручивает крышку. — Девственность, — повторяет Стив вслед за обжигающим глотком. — Как спички всполох, — беззаботно заявляет, шагая прямыми ногами по комнате, другим на потеху, как Чарли Чаплин, только рассекающий воду. — И я пёс, рычащий на огонь… Истиной стал коробок. И порох. Эдди встает с кровати, цепляя Стива за предплечья руками, дымит ему в лицо. — Сладкий, — дрожащим от близости голосом произносит Стив. — Словно долгий путь домой. Билли ставит точку на листке. — Название! — разочарованно стонет он. — Ты забыл название! Стив долго не думает. — Спички.                      Парни сидят утром понедельника в здании католической церкви, принадлежащей школе БиБ, на среднем ряду, во время ежемесячного собрания учеников. Со сцены под аккомпанемент органной музыки выступает хор из младшеклассников, все, как один, с крошечными круглыми лицами, светлыми улыбками и уложенными волосами. В брючных шортах с высокими носками, в рубашках с полосатыми галстуками. Стив трясет ногами, отбивая ритм по полу, пока рядом с ним Джонатан пытается поспать, так и норовя упасть на плечо. Мансон переговаривается с Харгроувом, подшучивая над Кизом, сидящим впереди, среди профессоров, пока Шумер пытается поделиться важной информацией ему на ухо, настойчиво игнорируя нежелание друга его выслушать. Стив смотрит на молодые умы и думает, о них ли говорил Джонатан, когда затирал им про след, что останется в истории Академии. Он думает — достаточно ли он хорош, достаточно ли хороши его стихи, чтобы остаться в веках, чтобы натолкнуть молодежь на любовь к жизни. На сцену выходит директор О’Брайен — белый и старый мужик, но выглядит он свежим, в костюме с жилетом под низом, он грохочет железными набойками ботинок, принимая в руки микрофон. И улыбается. Хор замолкает, стоя позади. Билли наклоняется к ним, шепча: — Старик Орсон пьёт кровь младенцев, как вам такой заголовок? Байерс стирает рукой с лица сон. — Для раздела сойдет. Орсон О’Брайен — один из близких друзей отца Стива, они вместе играют в гольф в закрытом клубе, а также собираются в домах друг друга, сидя в гостиной за картами, покуривают сигары и шлепают своих жён по задницам, торопя их с закусками. Одним словом — уроды. Но Орсон пытается казаться лучше, чем он есть. — Я рад подвести итоги этого года, который закончится совсем скоро, — голос мужчины, как у истинного оратора, громкий и стройный, ровный. — И сообщить, что мы продолжаем достигать вершин, как в науке, так и в спорте. Стив тушуется под целенаправленным директорским взглядом, Эдди дергает его за руку через ребят, ухмыляясь. — Что он скажет, когда прочтет нашу библию? — с блеском в глазах спрашивает Эдди. Стив чувствует накатившую тревогу, теряет уверенность, сжимаясь до атома, потому что Орсон, стоящий на сцене, кажется ему таким огромным, словно непреодолимая скала. Он все ещё помнит те дни, когда отец ругал его за любую мелочь, а директор в качестве воспитательных мер приглашал к себе в кабинет и хлестал деревяшкой по заднице, заставляя считать удары вслух. Стив ерзает на скамье, чувствуя фантомное жжение на ягодицах. — Долгие годы школа соблюдает традиции, — говорит директор, расхаживая по сцене, будто он её хозяин, что, впрочем, правда. — Мы чтим свою историю, свою память. Пока существуют правила, мы следуем идеальной модели, превращая мальчишек и юношей в настоящих мужчин. И, однажды, когда вы создадите собственные семьи… Байерс громко фыркает, прикрыв рот рукой. Билли закатывает глаза, делая рукой жест «бла-бла-бла» и проговаривая бубнеж губами. — …вы приведете и своих сыновей в эти стены, — говорит директор. — Чтобы они продолжали то, что вы помогаете нам строить. Ведь что есть Академия Бриджерс-Брукс, как не одна семья? Сплоченное сообщество, основанное на… Эдди наклоняется вперед, переглядываясь с остальными. Они хором, насмешливо, повторяют за директором. — Чести, дисциплине и нравственности. Стив скромно смеется, сползая ниже на месте. Орсон все ещё смотрит на него, тем же недовольным и холодным взглядом, что и отец. Порой ему кажется, что учеба в Бриджерс-Брукс в свои годы превратила их в близнецов, а точнее в клонов — одинаковый набор убеждений, одна пара мозгов на всех, даже одежда та же. Орсон делает взмах рукой, изображая открытые двери светлого будущего, а Стив вздрагивает, снова слыша в голове хлест от удара.                      На этот раз они не угоняют ничью тачку, а просто доходят пешком до ближайшей остановки, садясь на поздний автобусный рейс до города. Билли ведёт их в подпольный бар, где сегодня должна выступить молодая рок-группа, а ещё, конечно, там будет Нэнси, как ему сообщили друзья. Они идут по темным переулкам, залитым оранжевым светом фонарей, спускаются по холодной каменной лестнице, отворяя тяжелую металлическую дверь, за которой их встречает коридор со стенами, обитыми красным бархатом. Незнакомая девушка курит, держа между пальцами мундштук, стоя в черном готическом платье, и у Стива закрадывается мысль, что он, как всегда, одет не по дресс-коду, но тут даже нет вышибал. В баре играет даже не рок, а какой-то психодел, солист стоит на сцене, плавно перебирая струны гитары, и мычит в микрофон мотив без слов. Барабанщик выглядит так, будто он окончательно угашен и оторван от реальности. У Стива снова чешутся руки, чтобы что-нибудь принять, иначе он начинает нервничать, вплывая в толпу разодетых молодых людей. Девушки, щебечущие за высокими столиками, в цветочных длинных рубашках с поясами, парни у барной стойки, один из которых носит на голове чёртов цилиндр. Билли тоже вырядился. Он высматривает Нэнси в толпе и ведёт парней за собой, как защитную стену, чтобы постояли поддержали, пока он будет распинаться в чувствах. Какого его удивление, когда он подходит к одному из низких столиков с таким же бархатным диваном, обнаружив, что предмет страсти сидит на чужих коленях, держа между пальцами бокал розового вина. — Нэнси, — чуть удивленно здоровается Билли. — Не знал, что ты здесь будешь. Нэнси закатывает глаза, поднимаясь на ноги, она ниже Билли больше, чем на голову, но всё равно заставляет его трепетать. — Ты следишь за мной? — спрашивает девушка, и тени на её глазах сияют глиттером в приглушенном свете бара, а ресницы паутинками расползаются по щекам. Дым плывет по воздуху, наполняя легкие. Стив этим не накуривается, доставая из кармана куртки собственную пачку. — Я хочу… — Билли выпячивает грудь, заставляя Нэнси настороженно приподнять бровь. — Прочесть тебе свои стихи. — Ох, — Нэнси неловко улыбается, друзья за её спиной откровенно смеются над происходящим. — Это очень мило, правда… — Позволь мне? — Билли берёт её за маленькую тонкую руку. — Мои… Стив багровеет, сталкиваясь сконфуженным взглядом с Байерсом и Мансоном. Если Билли сейчас снова зачитает стих про свои внутренности, то разогретая весельем и выпивкой толпа вряд ли оценит, скорее засмеет ещё жестче. Компания Нэнси больше походит на новомодных хиппи и всяких группис, любителей тусовок, рок-н-ролла и, возможно, кантри. Они все такие яркие, такие цветочные, поставь рядом с ними Байерса, и он выделится мрачным пятном в своем пальто с поднятым вампирским воротником. Эдди кладёт ладонь сзади на плечо Билли. — Чувак, — негромко говорит он. — Может, пока не стоит? Билли ещё никогда не выглядел таким растерянным на памяти Стива, даже, когда встретился с Нэнси лицом к лицу впервые, на квартире. Он разворачивается с позором, и они уводят его к самому дальнему столику, под лестницей. — Я просто идиот, — Билли накрывает голову руками, обреченно застонав. — Я, блять, самый большой идиот в мире… Это всего лишь девчонка! Вы знаете, сколько у меня таких было?! Байерс грустно улыбается, Мансон поддерживающе обнимает Билли за плечи, а Стив тянется через весь стол, чтобы Билли обратил на него внимание. — Брат, — говорит он, даже не вздрогнув от того, как обычно нелепо это звучит. — В мире полно рыбы… Билли понятливо кивает, но убежденным не выглядит. Стив пытается снова. — Знаешь, — говорит он. — Подумай, нужна ли тебе вообще такая девушка? Я имею в виду, она же вечно в разъездах, в турах, непонятно где и с кем… И она даже не оценила твой жест со стихами. Стихами, написанными от всего сердца! Даже профессор Уилер оценила! В противовес этим словам, Стив ловит выискивающий взгляд Нэнси через весь бар, но загораживает вид на тот столик своей спиной, не давая Билли увидеть. — Да, — говорит он, приглаживая волосы рукой. — Да! Ты, чёрт возьми прав, Харрингтон! Мы, в конце концов, кто?! — Антишкольный школьный клуб? — пытается угадать Стив. — Мужчины? — неловко произносит Эдди. — Поэты, — провозглашает Джонатан. Билли щелкает пальцами. — В точку, — говорит он. — И поэтому должны надраться, чтобы снова написать шедевр… Они атакуют бар. Несмотря на то, что их семьи довольно обеспеченные, денег у каждого в кармане не так-то много, но парни скидываются, чтобы заказать себе кучу относительно неплохой выпивки. Молодая группа, окончательно заебав всех, уходит со сцены и владелец ставит настоящую музыку, врубая колонки. Когда первые гитарные аккорды We're Through от The Hollies врезаются о стены, Билли издает вдохновленный клич, опрокинув в себя шот виски. Джонатан обнимается с бурбоном, затирая Стиву о своей любви к Желтой Субмарине Битлов, а Эдди куда-то исчезает, но все успевают заметить мелькнувшие знакомые рыжие волосы его спутницы. Стив заказывает ещё одну стопку водки, выпив залпом, и его горло горит, но ещё горит что-то другое. Эдди возвращается с довольной улыбкой и растрепанными волосами, садясь рядом. — На меня снизошло! — восклицает он. — Та девчонка подсказала? — хмыкает Стив. — Брось, Харрингтон, — Билли пихает его локтем. — Вряд ли они там обсуждали журналистику за углом… Эдди с насмешкой наполняет свой стакан плавным движением. — Это была… Как её, блин, Кристина? — говорит он. — Её брат учится в Бриджерс-Брукс, на год младше. Спросила о какой-то ерунде, но, блять, сейчас не об этом! Ребята наклоняются к нему, внимая. — Статья, — таинственно произносит Мансон. — Разгромная, ошеломительно уничтожающая, угрожающая репутации статья о нашем директоре, старике-ублюдке Орсоне. — Гонзо? — спрашивает Билли, закуривая новую сигарету. — Обижаешь, — хмыкает Эдди. Собравшись в круг за столом под лестницей, глядя на друга сквозь пузатые бутылки водки и бурбона, парни разложили перед собой пустые листы, отвоеванные в кладовой у владельца бара. Ручку Джонатан всегда носит с собой. — Нам нужна мысль, — стучит по листку Эдди. — У нас уже есть мысль, — пьяно возмущается Билли, надравшись быстрее других. — Упадок. — Мы не можем, — Эдди мотает головой. — Не можем постоянно писать про окурки и… И про размытую истину. Байерс хмуро и порывисто забирает свою ручку. — В этом и есть суть, — агрессивно заявляет он, сжимая края листка пальцами, — в том, чтобы слова не лежали на поверхности, Эдди. — Я знаю-знаю, — Эдди умоляюще складывает ладони, расползаясь локтями по столу. — Но мы же собираемся выпустить статью! Для массы, а массы не такие… Глубокие, как тебе бы хотелось, Джон-парнишка. Нам нужно написать что-то четкое, кричащее, а потом размножить это и пустить листовки по Академии. — Нет, — Джонатан отпивает из горла. — Ты хочешь превратить наш клуб в банальность, просто потому что боишься, что люди не захотят напрячь мозги… — Я совсем не боюсь, — выпаливает Эдди, сталкиваясь с коленом Стива под столом. — Харрингтон, а ты за что? Стив поджигает сигарету, медленно делает затяжку и выпускает дым, в котором рассеиваются лица друзей. — Я не буду выбирать между вами, — строго говорит он. — Но соглашусь с Байерсом, популяризация не сделает нам чести. — Конфликт нравов! — восклицает Билли. — Братья мои, почему потолок пляшет перед глазами?.. Эдди давит Билли на плечо, и тот валится на диван, в полусне докуривая сигарету. — Хорошо, — Эдди примирительно выставляет ладони. — Тогда компромисс. С каждого по строке, с Харгроува тоже, если очнется. И они пишут, выбрасывая один набросок за другим, словно в бреду, пачкая бумагу каплями бурбона и водки, перечеркивают предложения растекшимися чернилами, едва ли не дерутся за шанс вписать и свою строку, и где-то посреди этой борьбы, нажравшись до уже знакомой кондиции, Стив сталкивается со взглядом Эдди. — Отличная строчка, — хмыкает Мансон, указывая на лист, что Стив тут же пододвигает к себе, смутившись той откровенности, которая льётся из него через край на бумагу. — Я удивлен, Харрингтон. Они успевают размножить листки в фотоателье через квартал, отправив самого трезвого стоять у ксерокса. На следующий день школа взрывается. Все-то им стоило встать пораньше — через два часа после того, как ребята добрались домой — пробежаться по каменным коридорам, разбрасывая листки, один из которых впоследствии долетел до парковки. И утром Стив, стоя на входе в школу и пытаясь растереть опухшее лицо, наблюдал со злорадной улыбкой, как доктор Персиваль Киз поднимает со своего капота листовку, вчитываясь. Как его лицо меняется с привычно брюзжащего на невозможно, до глубины души, оскорбленное. Стив держит копию в руке, идя по коридору, и слышит громкие возгласы младших товарищей. — …и откровенный фетиш директора к шлепкам, — сквозь смех произносит щуплый мальчишка, пока его друг шипит, напоминая, что им стоит быть тише. Но тише никак — эпидемия правды, словно грибок в душевой, уже расползлась по БиБ. — …с бородавкой на лбу, похожей на сифилис, но мы, конечно же, об этом промолчим. Ох. Упс? — слышит он у кабинета математики, где кучкой толпятся одноклассники. — Блять! А я говорил вам, что это оно? — Ты говорил, что это герпес. Он пытается подавить ухмылку, превращая её в типичную небрежную-королевскую, пока обходит школу кругами, чтобы прислушаться, чтобы тайком услышать, как каждый чёртов ученик зачитывается их статьей, как загораются чужие глаза несмелым пламенем зарождающегося протеста, уважения, вопросом — а чё так можно было? Совсем ещё малышня бежит нестройным рядом маленьких утят, громче, смелее, с улыбками на лицах. — Каждое оскорбление моей личности, — читают они писклявыми голосами. — Каждое мнимое доказательство моей… Моей ничтожности! Заставляло меня перед сном задумываться о том, как всё это закончить, а галстук-удавка манил меня черной полосатой змеей, свисая со спинки стула. — Я не люблю галстуки, — хмурится пухлый мальчишка, кивнув. Стив чувствует себя штормовым оком, находясь в самом безопасном месте посреди бури, пока он способен сохранять инкогнито. Он оказывается прижат к стене в темном проходе между высокими каменными арками, около кладовой уборщицы. Рука Мансона приземляется ладонью точно по центру его груди вместе с листовкой. Эдди читает прямо с неё, и его взгляд ровно такой же — безумный, с ощущением, что им подвластно абсолютно всё. — И я один из вас, и я такой же как вы, я тоже стоял на коленях собирая голой кожей пыль с ворса, пока меня вслух заставляли выкрикивать цифры, потерявшие своё значение с той самой минуты, когда я распахнул дверь директорского кабинета, словно меня собирались запереть в ящике Железной Девы, — бегло читает Мансон, двигаясь языком по своим губам. — Я мог лишь представлять, как выхватываю из лощенных ладоней Орсона деревяшку, нагибаю его над столом с боевым кличем: »И кто из нас теперь хозяин, папочка?!». И его задница краснеет от моих ударов, пока я держу между зубов нетлеющую сигару. Но погодите, на очереди ещё с два десятка таких же старых придурков, они ждут своей очереди за дверью. Стив набирает в легкие побольше воздуха, опасливо оглядываясь по сторонам, он задыхается от пьянящей власти, которую даровали ему слова. Он боится. И в то же время ему хорошо настолько, будто бы он испытал лучший в своей жизни оргазм. Они назвали статью «Призыв к покаянию». — Это не просто слова, Харрингтон, — Эдди сталкивается с ним лбом, и Стив ловит его дыхание крупицами на своем лице, понимая, что оно способно поджечь его, словно искра на пороховой горке. — Это крик. Твой крик. Ты понимаешь, насколько ахуенно сложились мои мерзостные сравнения сифилиса, суицидальные мотивы Байерса и твои крики? Стив хочет вжаться в стену, ему не удается смотреть сразу в оба глаза Эдди, поэтому он бегает от одного к другому, замирая на переносице. — И водка, которую в итоге пролил Харгроув, — фыркает Стив. Эдди улыбается, совершенно радостно, так сахарно-мило, что Стив забывает о том, какой он лютый скептик и нонконформист. — Оригинал с запахом, — мечтательно произносит Мансон. Свобода ещё никогда раньше не пахла спиртом.                      Сидя на уроке мистера Эбегнейла, ожидая за партой своего возможного наказания, Стив и Джонатан, испуганно оборачиваются к распахнувшейся двери, с грохотом ударившейся о стену, наблюдают, как в класс по одному входят друг за другом доктор Киз и ещё пара мужчин. Эбегнейл морщит свой нос-картошку, поправляя на нем очки. — Объявление! — кричит Киз, останавливаясь в центре перед всем классом, он хищником всматривается в лица каждого студента, пытаясь уловить отблеск вины. Но Стив сидит, как ни в чем не бывало, почему-то уверенный, что на него подумают последним. Байерс просто не снимает маску депрессивности, оставаясь собой. — Если кто-то… Если кто-то желает сознаться в содеянном! — Киз достает из кармана широких штанов смятую листовку Призыва, махая ей над головой. — Пусть приходит в кабинет директора. Парни со всего класса переглядываются между собой, и Стив уверен, каждый теперь относится к наказанию поркой с насмешкой и весельем. Хотя эта боль всё ещё не кажется смешной. — В противном случае, — Киз откашливается, они с Эбигнейлом кивают друг другу, и возникает мерзкое ощущение, что учителя собираются сплотиться против учеников точно так же, как и дети против них. Одно лишь отличие в том, что компашка антишкольного клуба имеет правильную идею, цель, а старики просто хотят поставить их на место, ткнуть мордами в лужу. — Будет проведено расследования, и, уж поверьте, — Киз хмыкает, — мы поймаем всех до единого, пойдём по следу собачьего лая. Уходят мужчины так же громко, как и вошли. Эбегнейл невозмутимо продолжает урок. Стив вздрагивает, когда ему в щеку прилетает комок бумажки, он переглядывается с Байерсом, и раскрывает записку. «Открой глаза Врагам, им к лицу обличья, а мы с тобой живы молитвой». Он улыбается, одними губами произнося строчки и тут же вспоминая имя автора, ведь вчера, между делом, Джонатан не прекращал на него ссылаться. Роберт Крили. После уроков Стив наконец идёт в библиотеку.                      Они идут вниз по темному переулку, прячась от редких полицейских. Стив выправляет рубашку из штанов, наконец избавившись от куртки под натиском позднего апрельского тепла. Билли повисает у него на плече, не прекращая цитировать теперь уже их собственную статью, истоки сборника антишкольного клуба. Мансон приваливается к темной стене, стоя под оранжевым фонарем, и когда дождь начинает моросить, то в его свете капли превращаются в шумы на фотопленке. Джонатан пьёт бурбон из горла, и вдруг к нему приходит идея. Стив едва не роняет сигарету, развернувшись, чтобы уставить на странную картину того, как пьяный Байерс, кажется потерявший рассудок, падает на колени между домами. Даже не так, не на колени, на четвереньки. — Джонни-бой, ты перебрал, — опасливо тянет Эдди, нахмурив брови. Билли смеется в голос, отряхивая от капель воротник цветастой рубашки. — Лай! — провозглашает Байерс, а Стив оказывается абсолютно заворожен тем, как его челка наконец зачесывается рукой назад, открывая взор на широкий твердый лоб, за котором точно золотые мозги. — Пятьдесят четвертый год! Меня достали из матери, но вместо плача я издал лай, прорычал: «Верните меня обратно!» Стив выдыхает дым, улыбаясь. Они все четверо родились в пятьдесят четвертом, в году, когда Северную Каролину атаковали сразу несколько ураганов, когда погибали люди и гибли урожаи. Прозаично. Билли подходит к Джонатану и становится рядом с ним, издавая собачий вой, словно волк, увидевший луну. Эдди смеется, подавившись сигаретой, и Стив перехватывает его блестящий взгляд. — Они ставят меня на колени, — печально изрекает Байерс, мотая головой, и его язык заплетается. — Говорят, мне там самое место! Я на коленях родился, я на них и умру… В голове Эдди что-то щелкает, иначе непонятно, почему он так упорно сверлит взглядом парней. Билли подключается к словам, падая в своих шикарных джинсах задницей на мокрую дорожку из плитки. — Слушай, слушай, слушай! — восклицает Харгроув. — Не лезь мне в душу, и не лезь мне в рот! Не суй туда свой грязный ботинок… Будь осторожен, урод. Укус бешеной собаки излечит только могила. Стив смеётся, но отчетливо представляет в голове образ Киза, которого Харгроув кусает за ногу, заставляя скрипуче вопить во всё горло. Эдди выбрасывает бычок под ноги и машет руками, призывая его послушать. Джонатан поднимается, отряхиваясь и шатаясь, а Билли сидит — ему и так хорошо. — Антишкольный школьный клуб, — провозглашает Мансон. — Бешеная собака. Билли щелкает пальцами, Джонатан скромно улыбается, подняв воротник рубашки и спрятав в нем лицо. Стив пробует название на вкус, перекатывает его на кончике языка, бормоча. Он чувствует кислую сладость, легкую горечь крепкого табака. Чувствует свободу ветром в волосах, и дождевые капли, смывающие с него всю школьную грязь вместе с налетом шерсти от пиджака, вклеившейся в кожу. Они входят в двери первого попавшегося кабака, врываясь в маленький задымленный зал под ритм гитарных аккордом Джимми Пейджа и по ушам тут же бьёт… Wanna whole lotta love? Билли делает жест официанту, и за их столик приносят четыре бутылки пива. Джонатан ложится щекой на теплый деревянный стол, внимая словам вдруг опечаленного друга. — Я должен написать ей, — говорит Харгроув, отщелкивая пальцами крышку. Стив вздыхает. — Нэнси?.. Билли корчит страдальческую физиономию, а затем его взгляд цепляется за стену в дальнем коридоре, проходе между дверьми туалетов, где висят реплики картин, одна из которых изображает две бледно-желтые фигуры, сплетающиеся под неким расписным одеялом, узорчатой тканью. — Густав Климт, — объясняет Билли, когда их взоры оказываются прикованы к картине. Каждая стена здесь забита такими, чтобы прикрыть деревянные панели в пятнах, потрескавшиеся и ни разу не крашенные с тех пор, как кабак был открыт. — Поцелуй… Я хочу написать ей что-то такое. Необычное, живое, чтобы до неё, блять, дошло. — Да что ты прицепился к этой Нэнси? — не понимает Эдди, делая большой глоток, его щеки розовые от духоты в помещении. — Ему просто не нравится, — указывает пальцем Стив. — Что ей на него плевать. Билли фыркает, обиженно подпирая кулаком подбородок. — Не знаю, — говорит он. — Мама всегда говорила, что любовь — это как удар шаровым тараном. Бах! И тебе сносит голову. Эдди закатывает глаза. — Твоя мама слишком сентиментальная, — говорит он. — Есть в жизни вещи намного важнее любви, Джонни-бой меня понимает, да? Джонатан пожимает плечами. Сколько Стив с ним знаком, он никогда не слышал, чтобы Байерсу вообще кто-то нравился: никаких слухов о девчонках, когда сами мальчишки возвращались с летних каникул, пересказывая истории о своих поездках к океану, где они на пляже знакомились с девушками и влюблялись с первого взгляда. Многие до сих пор каждый выходные отпрашиваются, чтобы съездить в город, сходить на свидания с возлюбленными, кто-то пишет письма, кто-то занимает телефоны в коридорах, болтая часами за счет академии. Джонатан ничем таким не интересовался. — Моя мама — человек тонкой душевной организации, — убеждает Билли, агрессивно наклонившись к Мансону. — Она художница. Стив хмыкает, понимая, как любовь миссис Харгроув к прекрасному отражается на её сыне, начиная с атласным рубашек и заканчивая интересом к чужим красным сапожкам. Но он не может сложить в голове её образ и образ отца Билли, жестокого и своенравного военного мужчины. Hey! Alright, yes, sir! Стив замечает шевеления за соседним столиком и брезгливо кривится, распознав знакомую рыжую шевелюру — прямые волосы и челка, подвязанные цветным платком, девушка хихикает со своими подружками. Эдди хмурится, наблюдая за ним, и Стив тут же меняет выражение на привычную ухмылку. — Мансон, — зовёт он. — Поймёшь, когда влюбишься. My, my, my, my My, my, my, my... O-o-h! — Я? — Эдди усмехается. — Харрингтон, ты меня не знаешь. Шансы на то, что я встречу свою любовь, — он отплевывается этим словом, — в Северной Каролине — ничтожно малы. Стив недоуменно мотает головой, пытаясь понять суть его слов, а Джонатан выпрямляется, забирая у друга спички, чтобы поджечь сигарету и молча смотрит на Эдди, многозначительно кивая. И Стив бесится. На него вдруг снова начинают давить стены вокруг, и даже веселая песня никак не помогает избавиться от меланхолии, повисшей над их столиком, пока Билли вслух проговаривает строчки, подбирая те самые слова, способные достучаться до каменного сердца Нэнси. — Я отойду, — говорит Стив. — Я с тобой, — Эдди поднимается следом, и Стив вздыхает, понимая, что совсем не хочет его компании. I wanna be your backdoor man... Hey! O-o-h Хлопнув дверью туалета и быстро сделав свои дела, Стив наспех моет руки и выскальзывает в темный коридор, где за стеной дыма и мельтешащих фигур официантов становится плохо видно, что происходит в зале. Его снова толкают к стене, и на этот раз он ударяется затылком о раму с той самой картиной Климта. — Ты странный, — выпаливает Стив, врезаясь взглядом в бешеные глаза Мансона. — Слушай, — говорит парень, держа его за плечи. — Мне… Мне правда невдомек, почему такой парень, как ты, ввязался во всю эту авантюру. И я мог бы понять, если бы мы просто весело бухали с Харгроувом, катаясь ночами на тачках, зависая с девчонками… Стив поджимает губы, думая, что Эдди имеет в виду свою ненаглядную рыжую Кристину. О, ему, поклоннику внимания, должно быть не хватает женских вздохов восхищения. — …но ты делаешь всё это, — Мансон запинается, не зная, как трактовать это. — Ты пишешь. Я, сука, удивлен, что ты вообще умеешь читать! — Что? — Стив отпихивает его от себя к противоположной стене в узком коридоре, и между ними всё равно остается один только шаг. — Ты наехать на меня пытаешься, Мансон? — Ещё чего, — хмыкает Эдди, подбираясь ближе, снова. — На капитана бейсбольной команды? Себе дороже. — А что тогда? — Стив нервно сглатывает, когда чужие ладони упираются по обе стороны от его головы, в пустые пространства между картинами. Десятками, сотнями картин, как в кривой мозаике. — Ты — оружие, Харрингтон, — убедительно шепчет Эдди ему в лицо, залезая одной рукой в карман своих брюк. — Ты — блядская пушка, и я… Я никогда раньше не задумывался всерьёз о том, что в этой школе можно что-то изменить, я только мечтал о том, как вырвусь на волю и буду писать в дороге, путешествовать, возможно, пару раз упомяну в своих статьях смертную скуку в БиБе… Но теперь передо мной открылась совершенно новая возможность. Я могу положиться на взрывной характер большого Билла, на бриллиантовый мозг Байерса. И на твою откровенность. — Откровенность? — Стив с приоткрытым ртом смотрит, как Эдди в миллиметрах от него кладёт себе на язык марку. — О чём ты? — Твои стихи, — Эдди хватается большой ладонью с истертыми костяшками за его затылок, заставляя Стива сильнее вжаться в стену, испуганно-громко вздохнув. — Разъедают эту консервативную накипь получше любой кислоты. Стив поджимает губы, на рефлексе, но не может справиться с тем, как нагло чужой язык толкается ему в рот, пробираясь сквозь зубы, и внутри появляется уже знакомый привкус, кружащий голову с первых секунд, но не от кайфа, а от предвкушения того самого прихода. Марка прилипает под языком, но Стив достает её и случайно проглатывает бумажку. Он всё ждет, когда это закончится, но с замиранием сердца осознает, что время замедляет своё течение, и потерявшись где-то внутри него, Стив шевелит губами, стараясь урвать ещё немного липкого сухого прикосновения, холодного, как пиво. Эдди помогает кислоте раствориться между ними, отрывается от чужого рта, и прижимается лбом ко лбу Стива, отслеживая его взгляд на собственных губах. — Ты… — вздыхает Стив. И его снова затыкают уже ненужным поцелуем, бессмысленным и явно не таким красивым, как на картине. Не таким нежным, не таким трепетным — страстным, резким, как рёв мотора маслкара, когда вжимаешь педаль в пол, как грозный лай бешеной собаки — Эдди кусает его губы, практически рыча. Стив млеет, уже не думая о том, что должен сделать в эту самую секунду, кончики его пальцев покалывают от желания схватиться за чужую рубашку, а колени подкашиваются, нервная холодная дрожь бежит по спине… Его целует парень. Парень. Эдди Мансон. Почему он его целует? Чужая рука на затылке зарывается в волосы, и Стив стыдливо мычит в губы Эдди, открыв глаза на тихий шорох, замечая, как из женского туалета выходит знакомая фигура. Фигура молча стоит меньше секунды и быстрым шагом уходит в зал. Эдди отталкивается назад, широко ухмыляясь. Кислота начинает действовать, и Стиву кажется, что губы парня ядерно-малиновые. — Клетка сломалась? — спрашивает Мансон, разворачивая его за плечо и ведя в сторону столика. — Вперёд к озарению, Харрингтон!