Без оглядки

Припять. 1980 год

Боль была тупой, горячей гирей, вмёрзшей в бок, каждый вздох давался через спазм, будто грудную клетку сжимали тисками. Сергей Костенко приходил в себя обрывками. Резкий свет фар, бьющий в глаза, неровная тряска, гулкий, металлический звук - это дверь «скорой». Потом чьи-то руки, грубые и сильные, подхватывают его под мышки и за ноги, он пытается протестовать, сказать, что может сам, но из горла вырывается только хрип, его укладывают на жёсткие носилки. — Ребра, минимум два, — говорит чей-то мужской голос поверх него, отстранённо. — Сотрясение налицо, давление падает. Поехали побыстрее. Машина трогается, сирена воет где-то очень далеко, будто под водой. Свет лампы в салоне «скорой» мечется перед глазами, сливаясь в болезненное пятно. Сергей закрывает веки, но боль никуда не уходит, она пульсирует в такт стуку колёс по стыкам плит. И в этой пульсирующей тьме возникает её лицо. Чёткое, ясное, будто она здесь, рядом. Её голубые глаза, широко открытые от ужаса. Он видит, как она тянется к нему рукой, и Сергею кажется, что он чувствует тепло её пальцев. — Аня… — вырывается у него шёпот, губы почти не слушаются. — Что? Что он говорит? — спрашивает фельдшер у санитара. — Бредит уже. Не обращай внимания. — Аня, не уходи… — он снова шепчет, и в этот миг картинка становится настолько реальной, что он пытается приподняться, чтобы схватить её за руку. Острая, рвущая боль в боку возвращает его в реальность с жестокой отчётливостью, мужчина стонет и проваливается обратно в чёрную, беззвучную пустоту, унося с собой образ девушки. Следующий провал, он уже в помещении. Яркий, слепящий свет операционной лампы, голоса вокруг звучат приглушённо, будто из-за толстого стекла. — …кровотечение внутреннее, не сильное… фиксируйте… — Анестезия взяла. Костенко хочет сказать, что всё слышит, но не может пошевелить ни одним мускулом. Чувство тотальной беспомощности, хуже любой боли, потом и звуки уплывают, и остаётся только эта лампа, плывущая в бесконечной белизне, и тихий, настойчивый писк какого-то аппарата. Последней мыслью перед полным отключением снова становится она: «Где ты? Что с тобой?»

***

Припять. 2013 год

Ребята сидели на холодной земле у входа в бункер, в нескольких метрах от мёртвой собаки. Солнце уже поднялось выше деревьев, но его свет был блёклым, не дающим тепла. Слова из динамика висели в воздухе между ними, тяжёлые и ядовитые, как тот самый чёрный налёт внутри. — Споры, — первым нарушил молчание Гоша. Он снял очки и тёр переносицу, пытаясь собрать мысли в кучу. — Он сказал — «споры чёрной плесени». Но это же побочка, а побочка - следствие.  — Отпечаток силы, — мрачно добавила Варя. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в лес, но взгляд её был пустым, направленным внутрь. — Которая живёт в земле, просачивается сквозь время, и мы уже заражены. — Как? — голос Насти дрожал. — Мы же только вошли! Мы ничего не трогали! — Воздух, — тихо сказал Гоша. — Он сказал - «на пороге». Мы все переступили через этот порог, вдохнули этот воздух. Если это… если это не плесень в обычном смысле, а что-то другое… — Частицы, — вдруг чётко произнесла Варя. Она повернулась к ним, и в её глазах вспыхнуло понимание, смешанное с новым ужасом. — Мелкие частицы, возможно, радиоактивные, но это что-то, что несёт в себе… информацию или свойство, ту самую «силу», которая всё упорядочивает по-своему. — Как кристалл в растворе, — кивнул Гоша, подхватывая её мысль. Его мозг лихорадочно работал. — Катастрофа 1986 года… чудовищный выброс энергии, материи. Что, если это… раскололо что-то? Не только реактор, но и саму ткань реальности в этом месте? И эти «споры» - осколки той аномалии, о которой писал Сорокин ещё в шестидесятых? Они разносятся, как радиация, но действуют иначе, не убивают клетки, а… меняют их, создают эти петли, эти аномалии.  Лёша мрачно усмехнулся. — Отлично. Значит, мы не только в аду застряли, так ещё и заражены какой-то хуйней, которая превращает людей в мутантов. И что, мы тоже скоро станем такими, как эта собака? Как тот чувак в сторожке? Вопрос повис в воздухе. Ответа на него не было. — Нам нужно вернуться к записи, — решительно сказала Варя, поднимаясь. — Сорокин сказал, что в ней зашифрован код и способ «перенаправить» силу. Это наш единственный шанс, может, не спастись, но… понять, как с этим бороться. Паша молча встал, потянулся за фонарём, его лицо было каменным. Ребята снова протиснулись в чёрный прямоугольник входа, теперь уже зная, что ждёт их внутри. Холод и спёртый воздух снова обнял их, но теперь каждый вдох казался предательством. Они вошли в лабораторию. Варя сразу направилась к стойке с прибором и замерла. — Что такое? — спросил Гоша, подходя сзади. На панели того самого, грубо собранного аппарата, который ещё час назад мерцал зелёными лампочками, не горело ничего - ни одного индикатора, только полная темнота. Гоша шагнул вперёд, провёл рукой по пыльной поверхности, нащупал выключатель. Щёлк. Ничего. Он потянул за провод, идущий от прибора к розетке в стене. Штекер болтался на конце, не подключенный к сети, провод был старый, оплётка потрескалась. — Он… он не был включён, — тихо произнёс Гоша, ощущая, как по спине бегут мурашки. — Но мы же слышали запись, лампочки горели. Все смотрели на мёртвый прибор, на висящий штекер, тишина в бункере стала давящей, живой. — Значит, это Зона, — прошептала Настя. — Она нам её показала, дала услышать. — Но зачем? — Паша с силой сжал фонарь, луч его дрожал, выхватывая из мрака высохшее тело в противогазе. — Чтобы запугать окончательно? Или… чтобы помочь? — Чтобы мы сделали следующий шаг, — сказала Варя. Её голос звучал отстранённо, будто она разгадывала чужой шифр. — Она ведёт нас: собака привела к бункеру, бункер показал запись. Теперь запись исчезла, значит, мы усвоили урок, или по крайней мере должны были усвоить. Нам нужно было не переслушивать плёнку, а нужно было… понять. Гоша закрыл глаза, пытаясь воспроизвести в памяти каждый звук, каждую паузу в том сообщении. Голос Сорокина, усталый, надломленный, но в финале слышалась странная решимость. «Тот, кто сможет её расшифровать… тому и решать.» — Нет устройства, — сказал он вдруг, открывая глаза. — Устройство было помощником, Зона его убрала. Теперь всё, что у нас есть - это мы сами. И то, что мы запомнили, и то… во что мы уже «заражены». Он посмотрел на свои руки, потом на Варино бледное, решительное лицо. Помощи ждать было неоткуда: ни из прошлого, ни из будущего. Только они, этот бункер, и сила, которая вела их сюда, играя в какую-то свою, непонятную игру, игроками в которой они стали не по своей воле.

***

Припять. 1980 год

Сознание возвращалось медленно, как поднимающийся со дна пузырек воздуха.  Сначала всепроникающая боль, глухая, но уже не острая, потом звуки: равномерное постукивание, тихие голоса в коридоре, скрип колёс; запахи: резкий, едкий дух антисептика, сладковатый запах лекарств. Сергей открыл глаза - белый потолок, белые стены, круглая тень от плафона. Он лежал на больничной койке, туго затянутый бинтами. Повернуть голову было больно, он попытался сообразить, где он и как тут оказался. Мысли были вязкими как патока. «Больница. Я в больнице. Почему?» Он напряг память. Помнил только то, что зачем-то понадобился сотруднику управления. Вот Сергей идет по улице, видит круглолицего мужчину, а рядом с ним стоит группа ребят. Дальше пустота… Дверь в палату открылась, вошла медсестра, полная женщина в белом халате. — О, наш пациент очнулся, — сказала она без особых эмоций, подходя к койке и проверяя повязки. — Не дёргайтесь, лежите спокойно, у вас ребра сломаны, сотрясение мозга, но повезло, что так легко отделались. — Что… что случилось? — с трудом выдавил Сергей. Его голос был хриплым и чужим. — Вас сбила машина, товарищ капитан. Своя же, как говорят, во дворе дома, несчастный  случай. — Я… не помню. — При сотрясении это бывает. Не напрягайтесь, память может вернуться, а может и нет. Главное - вы живы, перестали бредить, теперь отдыхайте. Она поправила подушку и вышла. Сергей остался один с белым потолком и зияющей пустотой в памяти. Какой бред он мог нести? Он помнил службу, помнил свои дела, но больше ничего не помнил. Как он оказался во дворе? Кто был за рулём его машины? 

***

Припять. 2013 год

Они вышли из бункера, оставив за спиной молчаливый прибор и не давший ответов труп. Солнце висело в зените, но не согревало, будто его лучи фильтровались через толстый слой пепла. Чувство заражённости, о котором говорил Сорокин, теперь висело на них невидимым, но ощутимым грузом, каждый вдох казался подозрительным. Паша первым нарушил тягостное молчание, усевшись на корточки у своего рюкзака с приборами. — Значит, выходит, эта штука, — он ткнул пальцем в сторону чёрного входа, — сыграла нам голограмму и отключилась. Ключ в нас, и мы заражены. Блестяще. Что дальше? Сидеть и ждать, когда из нас полезет арматура? — Паш, не надо, — тихо попросила Настя. — А что? Правда же! Мы как те лабораторные крысы! Нас ведут куда-то, подбрасывают нам кусочки пазла, а мы бегаем и собираем! А зачем? Может, мы просто удобрение для этой… этой Силы? — Возможно, — неожиданно спокойно ответил Гоша. Он сидел, скрестив ноги, и что-то чертил палкой на земле. — Но удобрение не думает, а мы можем, мы уже знаем больше, чем час назад. — И что мы знаем? — с вызовом спросил Паша. — Мы знаем, что эта Сила — назовём её так - реагирует на материю и энергию. — Так, — Варя прислонилась к стволу сосны, её глаза сузились. — Она взаимодействует. — Именно, — Гоша оживился. — И Сорокин говорил, что её можно перенаправить, создать петлю обратной связи. Для этого нужен триггер, мощный энергетический толчок, который бы… перезапустил процесс или создал помеху в её «упорядочивании». — И где нам взять такой толчок? — спросил Лёша. — Устроить взрыв? В Зоне это не самая лучшая идея. — Нам не нужен взрыв, — медленно проговорил Гоша, поднимая глаза. Взгляд его был острым, почти лихорадочным. — Нам нужна зона с максимальным, запредельным фоном, с тем самым выбросом энергии, который уже произошёл и который до сих пор висит в воздухе, в стенах, в воде. Место, где радиационный фон предельно аномальный, где сама материя пропитана тем самым разломом, о котором мы говорили. — Реактор? — скептически хмыкнул Паша. — Ну-ну. — Нет, — перебила Варя. Она поняла, к чему ведёт Гоша, её лицо посветлело. — Не реактор, он же под саркофагом, к нему нет доступа, но есть другое место. Там, где радиация смешалась с водой, с бетоном, где всё это десятилетиями тлело и накапливало… что-то, даже стены могут фонить так, что счётчики зашкаливают. Все смотрели на неё, и постепенно понимание приходило к каждому. — Бассейн, — тихо сказала Аня. Первое, что она сказала за последние несколько часов. Голос её был хриплым, но твёрдым. — «Лазурный». — Там вода с пылью, — кивнул Гоша. — Там облученная плитка, арматура. После аварии он стал гигантским резервуаром заражённой воды - идеальный катализатор. — Но как это поможет? — не унимался Паша, хотя в его голосе уже сквозил интерес. — Мы придём туда, включим наши железки, и что? Они зажгутся, как ёлка? — Не знаю, — честно признался Гоша. — Но это единственная рабочая гипотеза. Мы знаем, что наши приборы работают на какой-то энергии, связанной с Зоной. Сорокин намекал, что для активации «перенаправления» нужен мощный источник именно здесь, в нашем времени. В 2013-м. «Лазурный» - это такой источник, мы подключимся к нему, как к розетке. — А что мы хотим «перенаправить»? — спросила Настя, сжимая руку Лёши. — Эту Силу? На что? — Возможно, на себя, — мрачно предположил Лёша. — Чтобы стать супергероями с арматурой в боку. — На Зону, — вдруг твёрдо сказала Варя. Все взгляды устремились на неё. — Мы создаём петлю, мощный импульс именно здесь, в эпицентре её проявления в нашем времени. — Это безумие, — констатировал Паша. — Чистой воды русская рулетка. — А что у нас не безумие? — с горькой усмешкой спросил Гоша. — Сидеть здесь? Ждать, пока нас ебнет, как Сергея? Или пока мы не станем такими же фантомами? У нас есть приборы, у нас есть теория и у нас есть адрес. Я голосую за бассейн. Он посмотрел на Варю. Та медленно кивнула. — Я тоже. У нас нет других вариантов, надо действовать. Аня молча поднялась и взяла свой рюкзак. Лёша и Настя переглянулись. — Ладно, — вздохнул Лёша. — На край света, так на край света. И в бассейн, так в бассейн. Только маску и ласты не забудьте. — Там глубина два метра, идиот, и воды давно уже нет — буркнула Настя, но тоже стала собираться. Дорога к «Лазурному» была знакомой, но каждый раз, когда они приближались к этому месту, по спине пробегал холодок от ощущения пустоты. Огромное, некогда сверкающее голубыми кафельными стенами здание, теперь стояло, как обглоданный скелет. Выбитые стёкла, облезлая реклама «Круглогодичное плавание», ржавые каркасы вышек. Они вошли через дыру в заборе. Внутри пахло сыростью, плесенью и тем самым сладковато-металлическим запахом, который они теперь безошибочно идентифицировали с «фоном». Воздух был неподвижен и тяжёл. Прямо перед ними расстилалась чаша бассейна. Невероятно длинная, уходящая в полумрак заброшенного здания. Вода давно ушла, обнажив дно, покрытое слоем бурой грязи, мусора и… странными, почти геометрическими узорами из трещин и осадка. По стенам тянулись гирлянды облупившейся голубой плитки, как кожа, слезшая с костей. На дальнем конце зияли чёрные проёмы окон, в которые глядело хмурое небо. — Вот и наша «розетка», — тихо сказал Гоша, снимая рюкзак. Его голос гулко отозвался под сводчатым потолком. — Куда будем ставить? — спросил Паша, оглядываясь. — В центр. На самое видное место, — ответила Варя. — Если что-то должно случиться, пусть случится на открытом пространстве, чтобы видеть. Они спустились по ржавым, некогда белым лестницам в чашу. Под ногами хрустел мусор: осколки стекла, куски штукатурки. Гоша выбрал относительно ровное место посередине, где когда-то была отметка «глубоко». Они расстелили кусок брезента и начали устанавливать аппаратуру. Всё то же самое, что было в их «каморке» в 1980-м. Только теперь они подключали это не к домашней розетке, а к молчаливому, насыщенному болью и радиацией пространству вокруг. — Включаем? — спросил Гоша, когда всё было готово. Его палец замер над тумблером генератора. — Жди, — сказала Варя. Она обвела взглядом их маленькую группу, замершую в гигантской чаше. Паша и Лёша стояли плечом к плечу, готовые ко всему. Настя прижалась к Лёше. Аня стояла чуть поодаль, глядя на приборы, но её мысли явно были далеко — в 1980-м.  — Все понимают, на что идём? — спросила Варя, и её голос прозвучал слишком громко в этой тишине. — Мы не знаем, что произойдёт. Может, ничего, может, нас выбросит куда-то ещё, может, притянет того, от кого мы бежим. Последний шанс сказать «нет». Никто не сказал «нет», лица были напряжёнными, испуганными, но решительными. — Включай, Гош, — сказал Паша просто. Гоша перевел тумблер. Генератор поля издал тихий, нарастающий писк, который быстро перешёл в низкий, вибрирующий гул - совсем не такой, как в квартире. Гул нарастал, заполняя пространство бассейна, отражаясь от стен, умножаясь. Большой передатчик отозвался: на его экране, тусклом и пыльном, забегали зелёные строки, быстрее, чем они когда-либо видели. — Работает, — прошептал Гоша, не веря своим глазам. — Он работает! Он видит фон! — Смотри! — вскрикнула Настя, указывая на стены. Голубая плитка на стенах начала слабо светиться пятнами, будто под ней включили тусклые синие лампочки, свет был холодным, призрачным. Он выхватывал из мрака детали: граффити на стенах, ржавые лестницы, и сам бассейн вокруг них. А затем замигали их собственные приборы. Всё оборудование вспыхнуло ярким, почти болезненным для глаз зелёным светом. Гул генератора сменился на высокочастотный звон, который впивался прямо в зубы. Воздух затрепетал, стал густым, как желе. — Что дальше? — закричал Лёша, чтобы перекрыть нарастающий гул. — Не знаю! — крикнул в ответ Гоша, прикрывая глаза от света. — Должен быть следующий этап! Этот следующий этап настал очень быстро - грудь сдавило, голова закружилась, они снова перемещались, перемещались в прошлое. Бассейн вспыхнул яркой ослепительной вспышкой и ребята исчезли.