snow will fall

***

По мёрзлой земле проносится скейт. Летит так быстро, что в ушах стоит ветер. Гудит сильно, потоки обжигают уши холодом, ещё совсем мартовским, но уже не зимним. Под дутую распахнутую куртку заползают промозглые языки, извиваются, щекочут рёбра и вызывают мурашки. Как змеи, что кусают где-то в районе сердца. Старая доска везёт на себе мальчишку. Трещит, но ещё не готова сломаться, ведь хрупкий ребёнок совсем лёгкий, даже слишком лёгкий для своих лет. Мальчик в упор смотрит на то, как лениво меняются повороты на дороге, концентрируется на ощущении холода. Отвлекается от отвратительных колючек под кожей. Воспоминания. Хочет прострелить себе дырку в желудке. Или в сердце. Хотя сердце жалко. Без него Чонин не сможет жить. Не сможет выжить, если оно остановится. Высветленные в цвет только сошедшего снега волосы скачут по макушке, поддаются ветру. Худощавая рука прочесывает пятернёй спутанную пушистую копну. Руки красные, озябшие, в контраст белым волосам. Но они не прячутся в тепле куртки — держат баланс на доске. Зато уже давным-давно в карманах живут блистеры с таблетками, троллейбусные чеки, бумажки от леденцов. Давно смятые, потертые и выцветшие — такие же бесцветные, как и волосы Чонина. Такие же поцарапанные, как его скейт. Как его запястья. Скорость снижается. Взгляд падает на девятиэтажный дом со множеством темных гляделок-окон. Они высматривают небольшого Чонина, примеряются, и готовятся вот-вот зажевать своими открытыми форточками: стоял бы дивный звонкий хруст хрупких костей. Чонин обездвиживает доску, мыском ботинка надавливает на выступ скейта, от чего тот резво прыгает в руки. Ладони быстро пачкаются крупинками талого снега, перемешенного с песком, которым несколько месяцев назад посыпали скользкие ледяные дороги. Проходит в подъезд. За спиной Чонина скрывается серый двор, потянутый плотной горечью резко посвежевшего воздуха. Или резко закончившегося детства. Лёгкие продолжают гореть с непривычки, когда он мчится несколько пролётов вверх. Сердце неугомонно колотит черепную коробку изнутри. Стук в крепкую дверь. По ту сторону не сразу становится слышно копошение, Чонин пользуется этим временем чтобы восстановить силы и устоять на дрожащих тонких ногах. Они только кажутся тонкими — а сами в широких штанах, скрывают свою неестественную худобу, как считал Чонин. В них он приходит к Джисону. В них он выглядит здоровее. — Привет, проходи, — из дверного проёма наконец высовывается лохматая макушка и пропускает в тепло квартиры. Короткий кивок. Джисон успел стать для Чонина почти братом. Хотя пока не понятно, каким — старшим или младшим, ведь иногда Хан Джисон похож на пятилетку. Почти прозрачное тельце снимает с себя пышную голубую куртку, доска остаётся уныло стоять прислоненной к стене рядом с входной дверью. И всё же, менять скейт Чонин не хочет. Этот кусочек дерева оставил глубокий след в израненной душе. Это — подарок от Джисона. Чонин наблюдает за другом, стоящим под перемычкой двери в гостиную. У Джисона руки сложены на груди. — Мама снова на работе сутками? — Звучит непринуждённо, однако Чонин-то слышит нотки беспокойства. — Нет, сегодня она взяла выходной. Но лучше уж с тобой, здесь. Папа дома. Чонин не врёт. Хотя, может, самую малость. Дом сегодня пустует: у матери встреча с отцом и младшим сыном в ресторане. Чонина в ресторан, естественно, не взяли по понятным причинам. Младший брат Чонина хоть и сильно беспокоился о его здоровье, но ничего поделать не мог. Когда они жили вместе, ребёнок лишь приносил рисунки из художественного кружка с нарисованным на них старшим братом и большим количеством неокрепшего детского воображения. С неестественно яркими бабочками, солнышком в верхнем углу листа и бесконечными строчками: «Братишка, выздоравливай, я тебя люблю». Чонин ценит, что его семья желает ему как можно скорее поправиться, но он терпеть не может, когда его жалеют. Будто если у него проблемы со здоровьем, надо относиться, как к ребёнку — подбирать слова, бояться обидеть. Такое отношение заставляет чувствовать себя особенным не в самом лучшем ключе. Рисунки младшего брата он, безусловно, очень любит. Они теплятся в дальнем уголке левого предсердия, но Чонин больше хотел, чтобы любили его сердце, чем любить своим. Да и сил для того, чтобы любить самостоятельно, уже тогда не доставало. Отец, узнав о том, чем болеет старший сын, разгорячился и отчитал по телефонному звонку. У него не укладывается в голове, как вообще такое может происходить? Его сын притворяется бедным и несчастным и показательно отказывается от еды. Детский сад, трусы в горошек, да и только. Этот момент с отцовским скандалом Чонин помнит лучше всего за последние пару лет. Он стал тяжёлой ношей для родителя во второй раз. — Кушать будешь? — Взгляд Джисона направлен в кухню. Признаться честно, спрашивать об этом и самого себя страшно. Чонин рассказывает не так много о своей болезни. «Я в ремиссии» — такими были последние новости. Сейчас в чужих глазах сузились зрачки, так что теперь Чонин схож с побитым грязно-белым уличным котом. Такого Джисон видел у своего дома, кормил покупным кормом. Кот каждый раз жадно хватал пищу зубастым ртом. Смотрел большими-большими глазами-бусинами и поджимал дрожащий хвост к передним окоченелым лапам. Потом после сильных январских морозов кот исчез. Поговаривают, погиб от истощения. Чонин ведь не погибнет? Не погибнет же? — Нет, спасибо, — ответ почти незамедлительный, словно отработанный и механический. Чонин отмахивается рукой. То ли от своего голода, то ли от самого себя. Джисон все равно заваривает чай — зелёный, с мятой или мелиссой, Чонин не разбирается. Зато разбирается Джисон — тот очень любит цветы и растения, каждое лето и осень собирает сухоцветы и убирает их куда-то за загривок. Куда-то под сонную артерию, чтобы её грели летние соцветия. Чтобы шея не замёрзла и не сломалась в морозы. И вот уличный кот-Чонин уже на диване в гостевой комнате. Его подобранные коленки так же остры, как клыки. Неаккуратно свалишься на них и точно пробьешь дырку в животе. Разобьешься, словно о скалы. У Джисона сегодня тоже никого — это становится понятно с наступлением темноты. По пятницам оба родителя на сменах. Каждую пятницу Чонин остаётся в доме у друга — так заведено, они уже давно перестали договариваться о встречах. После того, как Чонину диагностировали анорексию, он с каждым разом стал всё больше бояться, что снова сорвётся, находясь в одиночку в бетонной коробке. А Джисон не мог в одиночку сосуществовать с тревожным расстройством в принципе. Братья по несчастью. Нельзя сказать, что эти двое дружат очень давно. Со средней школы, когда чонинова вера в жизнь еще трепыхалась, взрывной шипучкой разлеталась во все стороны. Когда октябрь вышел неестественно тёплым, когда ещё не настал сезон выживания, и на школьной клумбе выросли два поздних одуванчика. Тогда Джисону свободно дышалось. Тогда не приходилось захлебываться в собственных слезах и задыхаться от первого приступа. Мальчик с чёрно-угольными прядями, совсем короткими на затылке, олицетворял слово «жизнь». Во рту у него хлёстко стучало железо, его особенно было видно, когда Чонин заливисто хохотал. От смеха детские глаза превращались в полоски. Глаза маленького любопытного лисенка. Смех сыпался разноцветными конфетти пуще, чем у самых жутких хулиганов — драки. Ушедшим летом хрупкие дети (и хулиганы, и даже самые прилежные ученики) рвали сладкую осоку с озера за городом, охотно изучая все заброшки в округе. Наверняка, в то время все дети сочились радостью. Но кому-то приходится взрослеть раньше.

***

— Эй, подавай мяч, мудила! — со стадиона раздаются звучные возгласы школьников. Пока октябрь не набрал ледяные обороты, уроки физкультуры проводят на школьном стадионе. Джисон сидит на лавочке, то и дело перекатывает мячик в небольших руках. Само собой, он умеет играть в футбол. Или он просто так думает — боится быть слабым в глазах одноклассников. Джисон не помнит, в какой момент рядом с ним стал появляться Чонин. На обедах тот подсаживался почти всегда, стоило только появиться в столовой в правильное время. Джисон особо не общался с ним раньше, но теперешний друг маячил рядом слишком часто. Ног касается футбольный мяч, и над ухом раздается голос: — А ты почему не играешь с нами? Не умеешь? Несколько секунд Джисон молчит. Два жёлтых мяча выглядывают и плюются оскалами. — Не умею. Только не говори никому, — голос грустнеет. Чужие глаза становятся полосками, а на щеки наползают ямочки. Теплая рука подбадривающе хлопает по плечу. — Не скажу. Загрызут иначе. Говорит правду. Его загрызут. Чонин выглядит добрым. Одобряющим. Всегда зовёт погулять вместе и уже в миллионный раз повторяет выученные слова. Он никогда не давит и не заставляет, не обижается на то, что шагает домой снова в одиночку. Когда джисон всё же решился пойти, осень уже дала о себе знать. Во дворе перестали слышаться возгласы, а одуванчики завяли. Тогда Джисон и принялся сушить цветы. Сохраняет маленькую жизнь — сухоцветы ведь тоже живые. С того вечера прогулки стали регулярными: озябшие носы сновали из одного двора в другой, лазали на колючие заброшки, в которых росло полно мать-и-мачехи. Они легче приспосабливаются к холоду. Подошвы растирали по остывшему бетону горькую пыльцу и переносили на себе радость. В поросшей мхом бетонной коробке вскоре появились старый диван и яркая гирлянда на батарейках. Одуванчикам придётся переждать целые зиму и весну, чтобы зацвести снова. Они выглянут из-под земли только в мае. С каждой проведённой вместе неделей стало всё тяжелее обходиться друг без друга — если начнёт увядать один одуванчик, то непременно погибнет и второй. То же самое, что разлучать сиамских близнецов. Чонин лез в драки за Джисона, когда заканчивался декабрь. Снег в тот год не выпал, и, если бы не долговязый Чонин, Джисона можно было бы собирать по частям как цветной конструктор. Падение из окна, зная, что внизу нет пушистых сугробов, обещало быть последним в их жизни. Только вот Чонин, несмотря на это, улыбался. Даже когда казалось, что все хуже некуда; даже когда драки видели, даже когда ему пытались сломать длинные пальцы на виду у спешившего разнять школьников директора, даже на воспитательные беседы после; даже когда Чонин приходил из дома с синяками на руках; даже если его ноты для игры на фортепиано рвали прямо у его шкафчика. Всё равно улыбался так широко, как никто не улыбается. Но с того момента, с того декабря Чонин больше не дрался — от Джисона шуршащие крысы отстали.

***

Теперь Чонин улыбается лишь Джисону. Хранит улыбки для него одного. — Так вот, вместо ног у меня были пружины, и я прыгал высоко-высоко, а рядом летел воздушный змей, — Джисон рассказывает сновидение и заливается радостью. — Мне даже показалось, что я, как он. У меня выросли крылья! Джисон обычно сны не видит, поэтому каждый тщательно запоминается, рассказывается Чонину и записывается в отдельную тетрадку с толстым переплётом. И, кстати говоря, Джисон сам когда-то украсил её (собственноручно!) высушенными цветами и наклейками. И Чонин помнит, как руки впервые потянулись к этой сновиденческой тетради, конечно же, с позволения ее хозяина. Внизу переплёта у неё продета коротенькая металлическая цепочка, на которой болтается брелок из бусин. И они все совершенно разные — маленькие и большие, круглые и не очень, яркие пластмассовые цветочки и бабочки, а на самом конце прикреплена такая же пластмассовая голова подмигивающего хомячка. Джисон занимается плетением из бусин. Разномастный язык всегда свисает с полки и каждый раз завлекает чониновы глаза. Чонину нравится слушать друга; он порой кажется воздушным змеем наяву — очень легко вклинивается между лентами ветра. Легко лавирует между тем, и это все ложится поверх усталости полупрозрачной парусиной. Он как радио — вещает о грёзах, о никогда не осуществимых планах на будущее, и о кошках. О кошках Джисон, и вправду, стал говорить много. И на его слова отвечать необязательно. Джисону всего-навсего нужно, чтобы его слышали и считали значимым. В своём кругу. Делает он это действительно только с ограниченным количеством людей. Не по своей воле, а потому что за верёвочку воздушного змея держит кто-то снизу и заставляет быть послушным, тихим, не водиться с плохими компаниями, и на людях не позориться. У него в голове сидит гномик, что дёргает за ниточки. Это его тревожность. Она заставляет Джисона затыкать самого себя, чтобы не выкинуть что-то вроде неосмысленного набора слов, и не выплеснуть какой-нибудь припадок гиперактивности. Его мама попросила выворачивать наизнанку душу и показывать торчащие шерстяные нитки только в своём кругу, но туда пока входит только Чонин. Стоит отметить, что из болтливого, сочащегося бесконечной радостью мальчика Чонин тоже вырос в молчаливого: почти не делится тем, о чем переживает, и особенно сокровенные секреты выдаёт строго по карточкам. Ночёвки у Джисона дома — особенный, бесконечный, и самый спокойный во вселенной мир. Здесь Чонин сосредоточен на человеке напротив. Здесь он не думает ни о том, что творится у него в душе, ни о приёмах пищи. Всем телом и душой расслабляется. Они говорят обо всем подряд: о падающих звёздах, о том, как было бы здорово выбраться в поле летом на велосипедах, и как же надоела сырая слякоть на дорогах. Каждый раз мальчишки засыпают и просыпаются в обнимку. Уличные коты только так и сохраняют тепло. Разговор о сновидениях затягивается ещё на половину от часа, и Джисон интересуется, будет ли Чонин завтракать. Спрашивает снова — боится. Мало ли друг разобьется в щебень, упав в обморок, когда будет возвращаться? Как итог, в тарелке ютится отварная гречка с куриной грудкой. Базовыми навыками готовки Джисон всё-таки обладает — может сам разогреть себе поесть. Чонин поначалу сиротливо глядит в тарелку, но все же приступает к еде. Джисон уверяет, что не обязательно съедать всё, если не хочется. За столом у них принято не разговаривать. И ежу понятно, насколько тяжела для Чонина вся эта ерунда. Это неоспоримый факт. Однако ему нужна поддержка. Разговор завязывается невзначай, и не обещает надолго задержаться. Нужно напомнить Чонину, что он не один. — Скоро распустится черёмуха. Будет тепло наконец, — Джисон трогает прядь у лба. — Да, будет, — у Чонина прыгает колено. Между его пальцами снуёт ручка вилки. — Снег растаял и аж жить захотелось. Тебе чаю налить? Последние слова Чонин игнорирует. — Мне домой не хочется. — Если захочешь побыть здесь, — Джисон берет руку Чонина в свою, — звони мне. Я и так всегда дома. Можем просто помолчать. Если совсем тяжело будет. Завтрак всё-таки заканчивается свежим чаем с мелиссой. Джисон как-то упоминал, что мелисса успокаивает нервную систему. Вот едва стукнул десятый час — скоро вернутся родители Джисона, а Чонин здесь лишний. Родителям явно нужен отдых. Он учтиво напоминает об этом и поднимаемся с места. — Ну, это, спасибо за чай. Ты готовишь его лучше всех, правда, — ладони ребят звонко хлопают друг по другу. На чужом лице моментально возникает улыбка, обнажающая верхние зубы, на что у Чонина зеркально подскакивают уголки губ. Тонкая рука придерживает дверной косяк. Мало ли, что-то отвалится. — Спасибо, Йен. Маякни, как доедешь. Разумеется, Чонин сообщит. Нельзя заставлять Джисона тревожиться по этому поводу. после каждой проведённой ночи в тёплой комнате снова хочется жить — в ней вместе с пушистым мальчиком с тревожностью живет умиротворение. Ещё пока не умирает. Живет. В груди пригвоздилось — Джисону можно доверять, и это вовсе не из-за того, что скоро распустится черёмуха. Чонин едет домой уже на автобусе, сил передвигаться скейтом нет. В телефоне два пропущенных от матери. Едва стоит только прикорнуть к автобусному стеклу в порыве подремать, как на экране всплывает вызов. Телефон заходится частой дробью. — Алло?

***

По понедельникам занятия почти до ночи. Сейчас Чонин старается посещать как можно больше дополнительных, его вполне устраивает высокая загруженность. Можно прийти домой и сразу отключиться, тогда он не будет думать больше положенного и не сделает ещё одной лишней глупости. Нужно сдать экзамены. Сразу после последнего урока мальчик идёт в музыкальный кружок. Он там не числится — считает, что его талант уже давно закопан глубоко в землю и смысла позориться перед лучшими участниками кружка нет. Чонину приходится идти в другой блок школы, туда, где проходят занятия по искусству — живопись, рисунок, музыка, и лепка. Чонин не суётся только в блок боевых искусств, ведь сам вздрагивает, когда по полу проходят дребезжащие волны — в спортивном зале недалеко отсюда тренируются. В самих коридорах давно пусто. Этот блок посещает ограниченное количество детей: те предпочитают отдавать свое драгоценное время точным наукам, а не творчеству. На экзамене по математике не спросят о твоих навыках в лепке. Разве что, тхэквондо мальчишки любят больше, поэтому каждый вечер гремит паркет на всём этаже. По мнению большинства, это, хотя бы, принесёт пользу. Хорошая форма и умение давать отпор ценится гораздо больше. Этажом выше, в тускло освещенном коридоре Чонин натыкается на прозрачное стекло, сквозь которое видно аппаратуру для записи. Глаза пробегаются по мелькающему сквозь наполовину опущенные жалюзи синтезатору, и взгляд падает на кожаный диванчик прямо у окошка. Чонин садится на мягкую поверхность и поглядывает в комнату. Из-за приоткрытой двери слышны мелодичные голоса. Два человека поют что-то о давно забытой, но снова вскрытой первой любви, о времени, проведенном с ней на холодном зимнем море. Герой заполняет пустоту в своём сердце навязчивой вязкой чернотой, и теперь погружает себя в эту тьму. Старается утопить чувство тоски. Стоит лишь заметить русые макушки, как Чонин напрягает спину и натягивает капюшон. Скрывается. Прячет заштопанное ноющее сердце подальше под диафрагму, ледяные вспотевшие ладони — глубоко в карманы, и туда же — свою любовь к музыке. Но наблюдает. Музыка для Чонина как панацея. Отдельный вид трепетной любви, что заполняет сердечную мышцу и бежит дальше по венам. Неизменно он впадает в состояние гипноза, только сев на диванчик у стеклянной панели. Чонин не думает о времени в этот момент. Когда в его ушах музыка — все вокруг растворяется. Может, прошло пять минут, а может — полчаса. Ребята за дверью исполняют ещё — песни в сопровождении живого звука гитары. Невыносимо ожидаемые звуки клавишного инструмента все не появляются. Сердце покалывает от желания услышать фортепиано. Уши улавливают, как руководитель кружка хвалит школьников. Обращается к ним неформально, но по-отцовски тепло. Так относятся к самым близким друзьям или семье. Даже слышится что-то насчёт предстоящего конкурса по вокалу, шелест бумаги и несколько замечаний. Сообщается об окончании занятия, и школьники прощаются. Чонин отмирает и поворачивается всем телом к двери. Секунда — шаги по направлению к выходу, заставляющие глаза мигать. А в ответ глядит приоткрытая дверь. Осознание происходящего приходит слишком быстро и заставляет подскочить с места. Мысли спрашивают о том, зачем белокурый мальчик ходит сюда из раза в раз. Что он хочет получить, отсиживаясь спрятанным за спинами вокалистов? Чонин спешно удаляется к лестнице. Слышит, как из кабинета выходят, но не оборачивается. Он знает, что его видели. Его здесь видели и слышали уже десятки, тысячи, миллионы раз, заставая лишние уши, настроенные на чужие голоса. Он чудовищно слаб и без того изнурён. Чонин срывается на бег, внушая себе — нет. Музыка его покалечит. Он выбегает из кампуса и изо всех сил мчится к остановке, с которой можно уехать домой на троллейбусе, что едет дольше всего. Чонин бежит и бьёт себя по груди. Ему нельзя туда соваться. Рука хватает металл, ноги еле успевают остановиться, чтобы не свалиться по инерции. Голова наклоняется, а глаза устремляются вниз. Разглядывают разболтавшиеся шнурки. Те выглядят трагично и грязно, но поднимать взгляд и так тошно. С носа капает. Чонин находит себя на пороге родительского дома. Квартира привычно тихая, в дальней комнате слышен гул телевизора. Мама дома, значит на работе её не задержали. Мама в порядке. С ног сползают кеды, и босые ноги ведут в свою комнату, чтобы прямо в форме упасть на постель совершенно без сил. Из-за дверного косяка высовывается мама. — Сынок, ужин на столе. Мне звонила твоя врач. Говорит, показатели лучше, но сахар понижен. У тебя случайно не кружится голова? — она подходит ближе. У Чонина глаза красные. Так не хочется показывать свою слабость маме, так не хочется. Молчит. — Хлебушек, тебе нужно кушать с утра. Понимаешь? Ты у меня сильный. Ты можешь, я знаю. — Да, мам. я могу. Желудок стягивает спазмом. Хочется свернуться в клубок и уменьшиться до атома. Он может. Он всё сможет. Мамина рука ерошит отросшие белые волосы, а губы целуют запястье. — Отдыхай. Ты так много учишься. не вини себя за приём пищи. Ты его заслужил. люблю тебя, — женщина отстраняется и замирает на пару мгновений в дверном проёме. Наверняка что-то ещё сказать хотела, но вопреки этому удаляется в спальню. На кухне все ещё стоит запах душного одеколона отца. Отец был здесь на выходных вместе с младшим братом, и воспоминания о том, как прошли последние сутки, лучше зарыть поглубже в землю — ничего хорошего от этого родителя в доме не бывает. Он снова разбрасывался недовольством и тем, как разочарован в сыне. Не может же быть, чтобы его сын выглядел таким тощим! Невозможно иметь чудовищное равнодушие к своему отцу, посмотрите только, он даже не реагирует, что его отчитывают! Сплошное разочарование. Чонин глядит на еду. Пока нельзя кушать много, поэтому пища самая безобидная и в умеренном количестве. Нередко он пропускает завтрак, но чаще — ужин — такие у Чонина срывы. А бывают и такие дни, когда он съедает слишком много, больше положенного, выясняя после этого отношения с белым другом в туалете. Чем-то эти двое похожи. Еда неспешно употребляется. В глотку летит таблетка от головной боли и запивается холодной водой.

***

Несколько человек в круглосуточном магазине выбирают воду и "сух пайки". Джисон забыл свой обед. — Я даже не знаю, взять шоколадный или вообще не брать сладкое. — Все сгодится. Шоколад мозги работать заставляет. Одноклассник прикладывается виском к холодному стеклу холодильника с напитками. Чувствуется шепот стоящей вокруг техники. Школьник отвоевывает у холодильника холодный чай. — Сорок, пятьдесят. Блин, мне, кажись, не хватит, — разочарованно произносит Джисон, — но если я возьму воду, а не сок… — Смотря на твой паёк можно впасть в сахарную кому. Бери воду, у нас ещё физра будет. Из-за стеллажей высовывается выбеленная голова. По мере приближения становится понятно, что у Чонина в руках такая же бутылка воды и упаковка аскорбинок. — Он все никак себе поесть выбрать не может. — Хёнджин, не ворчи, пусть подумает, — Чонин подползает к Джисону. Тот смотрит умоляюще, — я с тобой аскорбинками поделюсь. Они тоже сладкие. Хёнджин цыкает. Раздается звук колокольчика над дверью в магазин. В него вваливаются ещё двое — одуванчиковоподобный и кто-то повыше. Чонин выцепляет их глазами. — Джисон, пойдём, пожалуйста, — теперь в его голосе слышится мольба. Трое подходят к кассе, Чонин первый в очереди. Он надевает капюшон голубой куртки и как можно скорее убегает наружу. Хёнджин переглядывается с Джисоном, а тот говорит одним взглядом, что объяснит потом. Или не объяснит вовсе. Черёмуха, и правда, расцвела. Растительность принимается активно зеленеть, но ветер до сих пор холодный. Погода неустойчива. Чонина находят на противоположном от школы углу круглосуточного. Можно поклясться, что кирпич жуёт пышную куртку по бокам, и её хозяин от этого не может пошевелиться. Как каменный. Его щёки облизаны полуденным солнцем, глаза прикрыты. И где-то в груди щемит. — А ты чего ускакал снова? — Подышать захотелось. У Чонина в глазах пляшут зелёные и фиолетовые пятна, когда он размыкает их. Солнце слепит. Хёнджин усаживается на корточки рядом и выставляет руки вперёд, укладывая локти на колени. Пальцы едва касаются облитого солнцем асфальта. Его песочное пальто подметает пыль. В руке возникает бутылка чая, откуда Хёнджин немного отпивает. — Через пять минут звонок, — напоминает Джисон. Сидящий на земле Хёнджин поднимает глаза на вжатого в стену друга. — Чонин, — он зовёт его и в ответ получает лишь неоднозначное мычание, — давай прогуляем физру? У Джисона ползут брови на лоб. Неожиданно. — Я с вами. И Чонин отлепляет свою спину от остывшего кирпича. Ребята направляются к школе. В кабинете математики скучно настолько, что Джисон клюёт носом, и в конечном счёте засыпает прямо на парте. Пускай поспит. Чонину же приходится вслушиваться в каждое слово и послушно списывать к себе в тетрадь то, что выводит мелом рука преподавателя. Поднимает свою репутацию. Чонин бы и сам не против подремать на парте, но мысли о том, что они прогуляют физкультуру, воодушевляют. Глаза закрыть не выходит — звенит звонок. Можно сваливать. Джисон подпрыгивает на месте и потирает заслезившийся глаз. — Пойдем, нас Феликс ждёт.