snow will fall

***

Мальчики выползают через запасной выход, чтобы их ненароком не увидел кто-то из преподавателей. Дверь выходит на внутренний двор между блоками школы, и слышно, как в спортзале отбивают мячи. Здесь не так много света, как у главного входа – повсюду лежат холодные тени. Они заставляют встрепенуться. Метрах в пяти от крыльца кто-то греется на солнце, усевшись на большом камне спиной к школьному двору. Пушистые жёлтые волосы, похожие на цыплячий пух, перебираются ветром. – Я вас заждался, — произносит Феликс. Он так и сидит спиной к ребятам, будто у него есть глаза на затылке. — Нам нужно было по-тихому свалить, — Хёнджин разминает плечи. — Моё отсутствие мне бы не простили. Феликс понимающе качает головой. Знает ведь, Хёнджин — староста класса, в котором учатся Джисон и Чонин. — А ты не боишься, что тебя отругают? На самом видном месте сидишь. — Меня уже отругали, — смеётся. Его волосы всегда светятся на солнце маяком, потому солнечную макушку легко увидеть даже в толпе. Феликс встаёт с места и отряхивает куртку. — Наш староста хоть и нихрена без очков не видит, но всегда точно знает, когда я слиняю. — Иногда я счастлив, что учусь с Хёнджином. но он та ещё заноза, — Джисона тут же хватают за ухо и заставляют разлиться озорной смех. Хёнджин довольно строгий в роли старосты, всегда выполняет поставленные задачи и хватает за шиворот особо буйных для профилактики, ведь нужно учиться, учиться и ещё раз учиться. Иногда даже кажется, что он как Карабас-Барабас из Буратино повесит самых непослушных у себя в каморке на гвоздик. Однако староста часто противоречит сам себе — пользуется своим статусом ради того, чтобы погулять с ребятами, и двоих из класса, особо близких его сердцу, всегда берет с собой — культурно просвещает. С битыми бутылками и светодиодной гирляндой на стене. Не все старосты такие, как Хёнджин. Чонин подбегает к задним воротам. Поворачивает ключ, а тот кряхтит, пока замок не поддается и всё же пропускает наружу. За воротами тут же хватают за ноги вьюнки и недавно пробившаяся сквозь землю мать-и-мачеха. В траве уже тянутся к солнцу листья одуванчиков. Скорее бы выросли, так хочется увидеть беспечные жёлтые головы. — А где Чонин? — Хёнджин вертит головой. За разговором ребята потеряли своего белокурого друга. Его не видно, точно сквозь землю провалился. Хотя, вероятно, он просто присел где-нибудь на корточки, погряз в текстурах, а земля с радостью приняла хрупкого мальчика за своего — обвила кудрявыми стеблями и утянула в свои недра вместе с воробьиной душонкой. Теперь останется навечно в молодой изумрудной зелени. Хёнджин подходит к ограде, и точно — видно лишь один затылок. Чонин сидит на земле и прикалывает булавкой — где только он её достал? — к куртке едва распустившийся бутон. Спустя две секунды рядом появляются Джисон и Феликс, следом за которыми семенит Хёнджин. Слышится недовольное цыканье. — Задницу простудишь. Земля холодная ещё, — Джисон разочарованно качает головой и тянет чонинову руку на себя. Феликс поддакивает: — Только простудиться не хватало! Скоро промежуточная аттестация, — он прячет руки в карманы, отчего куртка приобретает форму шарика. — Ты нам нужен здоровым. Чонин лишь посмеивается. Поднимается на ноги и чуть не теряет равновесие — его заваливает куда-то вбок. — Я даже не представляю, сколько бумаги мне нужно будет разгребать. И ведь эти двое, — Хёнджин указывает подбородком в сторону своих младших, — думаешь, они сидят над учебниками? Ещё чего. Дай Бог мне терпения в следующем году. А через год так вообще выпускные экзамены будут. Феликс хохочет, а Джисон виновато смотрит на друга. Он ведь тот ещё гуляка, может позволить себе пропустить первые уроки раз в неделю точно. Чонин учится гораздо усерднее и иногда даже может показаться, что более умный. Но и про Джисона нельзя сказать, что тот глупый и образование ему не нужно. Безусловно, он ленится, но с кем не бывает? — Вообще-то я хожу на дополнительные, — Чонин поднимает глаза. Он и правда ходит на дополнительные и много трудится, однако... — ...на сколько процентов повысилась твоя успеваемость в этом году? — Ну же, не тыкай его в это. Чонин славный, и оценки у него хорошие, — Феликс похлопывает голубую куртку по спине. Обтянутый шуршащей тканью пух может просесть под весом руки настолько, что невозможно понять, где расположен позвоночник. Они пересекают границу школы и направляются в частный сектор. Хёнджин тут же равняется с Феликсом, который трещит без умолку — толкует что-то старосте. У Чонина ощущение, что Феликс сейчас сможет кратко зарезюмировать всю свою жизнь от начала до конца. Например, он щебечет о том, как возник млечный путь; а еще о появлении атома с солнечным именем «Ли Феликс» и как развивалась вселенная; потом говорит о том, как он провел время с семьёй на выходных и какой сериал посмотрел, можно даже различить что-то о боевых искусствах, перемешанное ещё с тысячей тем. Чонин не особо вслушивается — его внимание приковано к поющим кузнечикам. Солнце все припекает — Феликс стягивает с рук куртку, и она болтается, как на вешалке, держась только за голову своей шуршащей тканью. Из-под нее же вылезают слегка подпаленные солнцем руки. Феликс без пиджака, ведь снова оставил его дома. Никто даже замечать не успевает, насколько быстро меняются цвета худи, пуловеров и свитшотов на протяжение всего учебного года. За несоблюдение школьной формы Феликс уже с десяток раз побывал у завуча, а толку? Сегодня довольно тепло и на мальчишке лишь белая накрахмаленная рубашка с именным значком школы. Если заглянуть в лицо Феликса, то сразу напросится вывод, что его поцеловало само солнце — он весь в веснушках. Их он никогда не стеснялся, а наоборот, любит свою особенность. На самом деле, когда ребята минуют частный сектор, нельзя сказать, что они уходят очень далеко — всего-то спускаются вниз по тропинке и продолжают спускаться к перелеску, где можно скрыться меж деревьев. Высохшая прошлогодняя трава неприятно царапает открытые лодыжки; мимо Джисона пролетает шмель, отчего мальчик пугается, вскрикивает, и передаёт звонкую цепочку Хёнджину. Чонин прыскает в кулак, а Феликс уточняет, что необязательно так голосить, ведь так можно довести до инфаркта всю ораву, всех собак в округе и владельцев ухоженных домов. Они доходят до заброшенной бетонной коробки. Этот участок расположился на широкой поляне, поэтому трава переходит в лес только метров через двадцать. Буйная растительность ещё не установила свои порядки, но здесь всё равно вовсю зеленеет трава. Вокруг несколько пока ещё лысых кустарничков, и вдалеке, с противоположной от леса стороны, виднеются частные дома. Эта коробка наверняка тоже должна была стать красивым строением, но, видимо, владельцы передумали — можно предположить, что оно покоится здесь с десяток лет. Вокруг нет ни забора, ни какого-либо ограждения. Только поле. Не такое большое, как можно подумать. Хоть за участком никто не ухаживает, а трава пробивается сама собой, в июле здесь вылезает дикая земляника. Сумки летят на безбожно кинутую ранее на зеленеющий ковёр феликсову куртку. Ребята садятся на солнечную сторону поляны, впитывают лицами тепло. Феликс достаёт бутылку газировки и бутерброды, ветер подхватывает запах колбасы и кетчупа, и заодно химозный аромат шипучки. Чонин разворачивает бумажную обёртку и делится с Джисоном, пока достаёт свой "обед". На вопросительный взгляд Феликса Чонин утверждает, что пообедает дома, и для вида кладёт аскорбиновую сладость в рот. Джисон между делом успевает стащить три штуки. — К концу месяца обещают целых двадцать градусов, — Феликс, развалившись на траве, задумчиво поглядывает куда-то вдаль. На стене внутри домика на канцелярские кнопки пришпилена светодиодная нить. На ней красуются деревянные звезды, посередине которых крошечные лампочки. Изо дня в день эта гирлянда висит здесь. Чонин смотрит через окно на эту стену и уголок губ дёргается вверх сам собой. — Хоть совсем раздевайся. Если сейчас солнце жарит как сволочь, май вообще будет не хуже июня. — Разворчался, — Джисон дарит Хёнджину тёплую улыбку. Хёнджин очень своеобразный и разговорчивый парень, может и расположить к себе почти любого человека, и налить воды в разговор в нужный момент, хотя на деле он дисциплинированный, грамотный, как и его речь. Он староста, выходец из хорошо обеспеченной семьи: и высокий, и ухоженный, и опрятный — ну как с обложки журнала! Его красоте можно позавидовать. Всё-таки неспроста девочки так восхищаются им. — Это же здорово, — Джисон не теряет позитивного настроя. — Вот и я о том же! Мы с семьёй на шашлыки поедем. От ответа Феликса Чонину становится как-то не по себе. Любая такая семейная вылазка равна приезду отца. Он точно настоит на том, чтобы Чонин поехал с ними, и точно будет ругань. Значит, ближайший срыв через две с копейками недели. Джисон обеспокоенно поглядывает на Чонина, и поглаживает большим пальцем кожу его запястья. Рука холодная. Взгляд цепляет пакет чипсов в руках у Хёнджина, и что-то вроде салата в полупрозрачном пластиковом контейнере. — Хочу поехать с роднёй только ради того, чтобы поесть. Скорее бы выходные уже, я задолбался. Пусть везут куда хотят, если будет еда. — Ты ж на участке живёшь! Всё ещё успеется. — Джисон хлопает его по коленке, и улыбка так и не сходит с лица. Феликс всё не унимается и что-то рассказывает, и в какой-то момент они с Джисоном вовсе берутся плести венки, даже пытаются учить этому Чонина и Хёнджина. Только вот, последнего — безрезультатно. Повсюду валяются цветы, которых каждый нарвал по охапке. Кстати говоря, Хёнджину отсюда до дома около получаса пешей ходьбы — он усиленно маячит на горизонте. Хёнджина любезно провожают до дороги, по которой ездят автобусы уже до места жительства остальных мальчиков. Самому старшему из них, как ни странно, необходимо быть дома строго вовремя, почему троица, воодушевленная наступившей весной, идёт ещё несколько остановок по дороге. Они проходят ларьки с мороженым, из-за вида которого Феликс бежит в числе первых к сливочной сладости и покупает на звенящие монетки стаканчик. Сразу откусывает большой-большой кусок, и румянощёкая продавщица кричит что-то про сдачу. Но Феликс машет ей рукой, другую ладонь прикладывает ребром к своей щеке и оставляет в догонку, чтобы сдачу она оставила себе. Солнце — шарик дынного мороженого — скатывается по горизонту вниз и оставляет за собой сладкие медовые разводы. — Горло заболит, — Чонин поворачивает голову в сторону заката. — Да ничего у него не заболит, — Джисон жмётся своей ладонью к чужой, и прячет к себе в карман — греет. — Чонин, он хотя бы раз на твоей памяти болел? Веснушки снова смеются. Феликс гнётся из стороны в сторону, отчего хрустят позвонки в поясничном отделе. Он протягивает стаканчик Джисону, чтобы тот попробовал лакомство. Пейзаж меняется сначала на школьный, затем на вид новенького жилого комплекса, и детскую площадку. Чонин подмечает, насколько контрастно выглядит новостройка и старая развалюха, так горячо называемая площадкой — железные балки съела коррозия, у мостика-лазалки пропали перекладины. Под качелями просел грунт, так что там собралась дождевая вода. Феликс отчего-то, посмотрев на унылый ландшафт площадки, сломя голову несётся и к качелям. Ноги жаждут догнать их — скачут через лужу и гущу грязи, запрыгивая на незамысловатую дощечку на железных прутьях. Подошва кроссовка всё равно задела воду, и та брызгами отпечаталась на школьных брюках. Смех рассыпается в воздухе цветным конфетти, и качели взмывают вверх. Джисон плюхается на скамейку и усаживает рядом Чонина. Интересуется, как тот себя чувствует, на что глаза напротив смотрят устало. — Сегодня ночью обещают звездопад, — скрипят железяки, и перед глазами то и дело мелькают ярко-красные кроссовки Феликса. — Я слышал, но уже поздно будет, усну к этому времени, наверное. — Джисон глядит на растрепавшиеся кудри Чонина, а говорит — Феликсу: — Уже холодает, слезай, — после этих слов он добавляет шёпотом, обращаясь к человеку рядом на скамье. — Пойдем домой.

***

Хёнджин непринуждённо разговаривает со старостой параллельного класса где-то в дальней части коридора. Вокруг кружит Феликс, на которого то и дело поглядывают две пары глаз. Он, как заведённый, опускает ладони на плечи стоящих рядом друзей и показывает кому-то из толпы язык. Очаровательный ребёнок! Озорничает изо дня в день. Чонин сидит один на подоконнике и изредка высовывает голову. Вокруг много ребят, так что его ботинки теряются среди других таких же. Хан Джисон сегодня не пришёл: после нескольких первых уроков пришлось отправить ему пару смс, но они остались непрочитанными. Нет, Чонин не очень волнуется, но, во всяком случае, чувствует себя намного спокойнее, когда его лучший друг находится хотя бы в одном здании с ним. Такие случаи — вовсе не редкость, и Чонин ни в коем случае не злится на Джисона из-за прогулов. Если тому комфортно оставаться дома в будний день, если он чувствует себя безопасно именно там сегодня — так тому и быть. Ментальное здоровье намного важнее новых тревожных нитей внутри и без того дрожащей от переживаний души. Со звонком коридор пустеет за долю секунды. Быть может, Чонина загипнотизировала резная дверь со стеклянными вставками, показывая причудливые рожицы. Его за рукав пиджака утаскивает Хёнджин, чтобы упасть вместе на стулья. Староста, сидя позади, тычет в ребро, а в глазах на секунду сверкает. Шелестят страницы учебников и тетрадей, щелкают ручки. Класс даже не думает быть тише: кто-то высовывает голову в открытое нараспашку окно, что впускает свежий воздух в душное помещение, кто-то играет в видеоигры, кто-то погружен в свой мир и наушники, в которых, вероятно, играет музыка, а кто-то без умолку болтает и болтается. Чонин поворачивается к Хёнджину и видит, как у того всё лежит на парте в идеальном порядке. Тетрадь и учебник в обложке, пенал будто вычищенный до блеска. Здесь не найдёшь ни порванных страниц, ни стружки от карандашей. Лишь цветные закладки и большой арсенал письменных принадлежностей. Чонин никогда не видел бардака на этом столе, даже рюкзак у Хёнджина всегда служит примером для других. Его тетрадь просит кто-то из класса, чтобы списать домашнее задание, однако глаза с родинками под ними, упавшими из зрачков, зыркают на человека так угрюмо, что отпугивают лентяя вместе с его вопросами и возмущениями. — Только Бога ради, не говори, что ты тоже не сделал домашнее задание. — Да я порешал что-то, что-то вышло, а что-то нет... Не знаю, — Чонин неловко улыбается. Он старается больше учиться, чтобы его, наконец, поставили в пример. Но сил, как оказалось, у него не так много — он не успевает почти ничего. Хёнджин обводит его сомнительным взглядом, изгибает правую бровь и отвечает: — Ладно. В любом случае, ты хотя бы пытаешься попасть в рейтинг. Чонина не очень устраивает разговор об учёбе. Он всегда был в середине, всегда со средними оценками. Его не особо замечали и в средней школе, в старшей не особо обращают внимания, зато заваливают просьбами учиться усерднее. В некоторых ситуациях даже пренебрегают его чувствами, только и делают, что тыкают носом в ошибки. — Кстати, почему Джисон не пришёл? — Хёнджин потягивается и хрустит пальцами. Чонин смотрит почти сквозь него и поджимает губы. Вопрос, конечно, интересный Хёнджин выбрал. Он бы сам хотел знать! — Не знаю. Я ему все утро смс-ки писал, а ответа всё нет. Чонин снова проверяет мессенджер, и ответа действительно нет. Если на следующий урок Джисон не придёт, значит, сегодня его точно не будет. Такова закономерность. Чонин сидит вполоборота к парте позади, где покачивается на стуле Хёнджин, закинув голень одной ноги на бедро другой. — Я его, конечно, прикрою, но даже ты так часто не пропускаешь. Напомни ему о промежуточных экзаменах. Они скоро начнутся так-то. – Да он придёт, наверное, — Чонин хватается за мочку уха и почти безжалостно мнет её пальцами. — Всё равно он занимается дома. Не бездельничает, я это знаю. Повисает пауза на четверть минуты. Чонин смотрит в окно на пробивающийся сквозь тучи свет. Из размышлений, в которые только что можно было сорваться и упасть, его снова вытаскивают слова старосты. — Я слышал, у него какие-то проблемы… с общением, что-ли? Тревожность какая-то? Не помню точно, — он почесывает подбородок и кладёт его на сложенные руки, закрытые бордово-коричневыми рукавами пиджака. — Поэтому он часто берёт отгулы. Чонин хмурится. «Какая-то тревожность». Это вполне серьёзная проблема, которая мешает жить — почти в прямом смысле. — Тебе что-то об этом известно? — и без того пытливый взгляд заставляет прикусить щёку. — Ты его лучший друг, как-никак. В класс заходит преподаватель, заставляет спины выпрямиться, а стулья с грохотом зашевелиться. Хёнджин так и не спускает взгляда с идеально ровной спины перед ним, вопрос просто повисает в воздухе. Рядом с Чонином раздается протяжный разочарованный вздох. — Блин, я хотел с последних двух свалить, — почти шёпотом произносит сосед по парте. — Ага, свалишь, конечно. У Хвана настроение не очень, лучше не надо, — Чонин шепчет однокласснику в ответ. — Знаю. Поэтому я уже передумал. Начинается урок по физике, и каждый второй становится обречённым — физиков тут с гулькин нос. Хёнджин, разумеется, отличник, и ему не подобает не знать хоть одного предмета. В начале урока, по традиции проверяют домашнее задание выборочно у пяти человек. Благо, в их число попадает не Чонин, а девочка прямо перед ним в списке. Преподаватель называет фамилию "Хан", и где-то начинаются перешёптывания. Мерзко. Чонин так и не отвечает Хёнджину на заданный вопрос.

***

Перед глазами мелькают двери и окна, ледяные пальцы щипают кожу вокруг запястий. Основные уроки закончились, и остались только дополнительные, на которых Чонин уже не мог высидеть — у него возникла острая потребность выйти. И как только дверь классного кабинета защёлкнулась, Чонин сорвался на бег. Он добегает до двери. В желудке что-то взрывается и протыкает насквозь. Согнувшись пополам, он еле волочит ноги, хватается за дверь кабинки туалета и звонко закрывает щеколду, оказавшись внутри. Ученики должны были разойтись по домам, или так же, как и он, сидеть на дополнительных, поэтому здесь, рядом с ним, к огромному облегчению, никого. Для Чонина это крайне вынужденная мера. Он съел слишком много. Он снова наберёт вес. Он будет винить себя вновь и вновь. Он хочет быть идеальным. Почему всем всё достаётся так легко? Почему его никто не замечает? Что ещё ему сделать, чтобы его заметили? Почему он не может быть, как парни из студсовета? Оставаться наедине с собой становится противно. И чем дольше он находится в собственной компании, тем сильнее ломит рёбра. Если раньше Чонин грезил одиночеством — лишь бы никому не было известно, как он изнуряет себя, лишь бы никто не вертел перед лицом кусками какой-нибудь еды — то сейчас он напуган оставаться наедине с самим собой. Вот бы убежать от всех, включая своих тараканов в голове, и спрятаться где-то за горизонтом. Оставив съеденный ранее обед под крышкой унитаза, он подходит к зеркалу, открывая кран, чтобы заглушить мысли. Чониново лицо осунулось, под глазами пролегли синяки, зато чётко видны скулы и шея кажется длиннее. Отоспаться бы пару дней и все будет отлично. Да, все будет отлично. Он умывает лицо холодной водой и полощет рот. Руки упираются в стенки раковины, Чонин делает несколько глубоких вдохов. В районе предплечий чувствуется едва уловимая дрожь. Он выходит из туалета. И, судя по всему, он уже давно потерял бдительность, ведь совсем не ожидает, что из-за косяка высунется чья-то рука и грубо схватит за шиворот. Немой крик застревает в горле, когда его лопатками вдавливают в стену. Другая пара рук хватает за грудки, а в ушах начинает звенеть. — Ну что, долго ещё ты будешь тусоваться в женском туалете? — Я же говорю, псих. И дружок его такой же, — голоса отличаются степенью желчи. Перед глазами пелена. Спина больно прижалась к холодной стене, и все, на что хватает сил — схватить чужое запястье своими тонюсенькими пальцами. — Чё ты как девчонка? Может тебе полечиться от бед с башкой? Поднимается гогот. Чонин пытается вырваться из цепкой хватки, но тщетно. Он быстро придумывает новый ход, но выжидает несколько секунд, прежде чем применить его на практике. Чонин рывком бьёт коленом между ног одного из парней. Они выше на пол головы, и руки у них крепче, однако внезапная дерзость заставляет нападавшего отшатнуться в сторону и заматериться. — Мы хотели с тобой по-хорошему, но ты сам напросился, — парень, обомлев от неприемлемого действия, подворачивает рукава рубашки. Чонин пытается сбежать, но боковое зрение, сильно обострившееся сейчас, когда нужно предугадать каждое движение, замечает мимо проходящего Феликса. Он не видит выражения лица и, задержавшись взглядом слишком долго на этой точке забывает, что крупная мускулистая рука сейчас замахнётся над его белёсой головой. И Феликсу, в прочем-то, хватает мгновения, чтобы рвануть к месту происшествия. «Только не это…» Поймать Чонина не удаётся — он вгрызается в руку хулигана и еле-еле вырывается снова. «Что ж такое!» Нарастающий гнев и паника заставляют ноги двигаться — Чонин бежит, куда глаза глядят. Никто из друзей ещё не видел, как над ним издеваются. Плохо, что теперь об этом знает Феликс. Он обязательно расскажет все Хёнджину, и тогда точно придёт конец! Чонин несётся сквозь корпус, еле ухватывая кислород, ощущая во рту привкус железа. Силы заканчиваются быстро, колит где-то слева. Он упирается рукой в стену, куцым боком облокачивается, держится, как за единственное спасение, лишь бы удержаться на ногах. Как же хочется домой. Нет, домой не хочется больше всего. За ним, по воле случая, погони нет. Глаза щиплет, слезинки заставляют бледное лицо сморщиться, прежде чем пролиться из-под полупрозрачных век. Он бежал изо всех сил, но, кажется, не так далеко, как хотелось бы. В пищеводе адски жжёт, сухая нижняя губа предательски лопается посередине. «Почему Хан Джисон не пришёл в школу, чёрт побери?!» С минуту Чонин не может угомонить скатывающиеся с ресниц слёзы. Всё лицо горит, начинает болеть голова. Он подворачивает штанину и подмечает, как алеет гематома, оставленная в драке чуть ниже колена. Будет синяк. И шишка. Заживёт нескоро. Чонин запрокидывает голову и едва ли не бьётся затылком о бетон. — Ты здесь? — шаги и голос отбиваются эхом от идеально белых стен. Лампа где-то в десяти шагах трещит и раз в пол минуты мигает. — Чонин? В звенящей тишине слышно лишь шмыганье. Оно, вероятнее всего, и послужило сигналом тому, что тут действительно кто-то сидит. — Я отвёл их в учительскую… — осторожно начинает Феликс, увидев фигуру на полу. — И что? — Чонин утирает нос ладонью, размазывая почти засохшую кровь и снова хлюпает носом. — Они найдут отмазку. Потом всё равно пристанут ко мне, — его голос дрожит. — Тогда я расскажу Хвану, — Феликс садится слегка поодаль, — он имеет влияние в этом деле. — Ты понимаешь, что говоришь? — Голос почти безжизненный. Белые волосы выделяются контрастом, споря с горящими ушами и щеками. — Но ведь... — Нельзя, чтобы Хёнджин знал об этом! — Чонин не дает Феликсу возразить. — Он расскажет это на студсовете. Тогда… Ты вообще знаешь, что будет тогда?! — громкость голоса увеличивается с каждым сказанным словом. У Феликса между бровями пролегает складка. — Но это опасно! Я спокойно сидеть не буду, лично их придушу, если снова увижу, как они обижают тебя! — он тоже начинает закипать и вскидывает руки. Чонин молчит, и это молчание перебивает треск лампы. — Почему ты не попросишь о помощи? Я этих ребят каждый день вижу, не думал, что они на тебя так... Джисон знает вообще об этом? Чонин не смеет открывать рот. Да кому вообще сдались его проблемы? Все могут справиться со всем сами, а он не может? — Не надо меня жалеть. Воздух начинает электризоваться. Чонин не хочет, чтобы ему помогали. Он должен справиться сам. Ему не нужно, чтобы его жалели, это самое худшее, что можно сделать. Губы Феликса смыкаются в полоску. Ребята молчат. Если скажут ещё хоть слово — точно поругаются. Феликс вздыхает громко. Впрочем-то, на пару секунд отнимая способность слышать, так как уши привыкли к звенящей тишине. Покривив губой, и, видимо, поставив себе мысленно какую-то галочку, он поднимается, скрипя подошвами кроссовок. Феликс помогает Чонину встать. Убедившись, что травма незначительная, а Чонина не притягивает обратно к полу, руки достают салфетки из рюкзака. Пострадавший шипит, когда лопнувшей губы касается влажная ткань. От неё пахнет спиртом. На ногу Чонина Феликс лепит пластырь с щенком. Забавно. Они так же молча проходят мимо учительской, откуда слышится чей-то знакомый голос. Чонин шумно выдыхает и ковыляет под ручку с Феликсом, явно прихрамывая. — Тебе не нужно в медпункт? Ты выглядишь бледным, — друг помогает спуститься по лестнице. — Не, всё нормально. У Чонина кружится голова. Лестница начинает качаться из стороны в сторону, поэтому он хватается рукой за перила. Под коленом ноет, но хорошо, что хулиганы не разукрасили лицо. Было бы гораздо больше вопросов, будь синяк на лице, а не под штаниной. Так он сможет соврать, что неудачно наступил на ногу и вывихнул. Феликс больше не задаёт вопросов. Они доходят до кабинета, где должен заниматься Чонин, и отлипают друг от друга. Феликс почти беззвучно произносит: — Я никому не скажу, если не увижу снова. Иначе Хёнджин будет в курсе. Преподаватель не обращает внимания на вернувшегося ученика, а лишь берёт в руки мел и записывает на доске формулы. Урок математики продолжается, сидящие в классе ребята выполняют задание. Чонин спрашивает у парня, кажется, из параллельного класса, какую страницу открыть и какое упражнение нужно выполнить. Буквы и цифры суетливо разбегаются по страницам и шлепаются на пол. Спустя часа полтора, когда подходит к концу и занятие английского языка, уставшие глаза потираются подушечками пальцев. В висках неприятно тянет. Единственное, и, пожалуй, последнее на сегодня, чего бы хотел Чонин — лечь в постель и отключить голову до утра. Однако тут же всплывает мысль о Джисоне, которого он сегодня не видел. Собрав вещи в сумку и выйдя из класса, Чонин набирает номер телефона друга. Он даже сможет напечатать его с закрытыми глазами, или вовсе назвать цифры в обратной последовательности. Трубку берут не сразу, Чонин считает гудок за гудком, и всё-таки слышит уставший голос, сопровождаемый едва слышной хрипотой. — Да? Привет, Чонин. — Тебя сегодня в школе не было. Ты в порядке? Голос Джисона звучит так, будто тот только недавно проснулся. — День не задался. Сейчас вот от врача только вернулся. Ну, ясно. Ему действительно было необходимо остаться дома. — Когда снова на приём? — Чонин подходит к автобусной остановке и крутит в руках проездную карточку. Джисон на том конце вздыхает. — В пятницу. И приходи, пожалуйста, тоже в пятницу. До и после каждого визита к терапевту Джисон не может находиться один. На приёмах он снимает свою жизнерадостную маску и старается выложить все, что накопилось в голове с предыдущего приёма. Он обдумывает каждую деталь и перебирает пазлы в собственном подсознании, чтобы найти точку соприкосновения и оказаться на один шажок ближе к решению проблемы. — Хорошо. Береги себя, ты не один. Когда вопрос поддержки касается Джисона, Чонин бросает все дела. Он хочет помочь другу, обещает, что тот никогда не останется один, что они справятся с этим вместе, но в то же время закрывается баррикадами от помощи сам. Считает, что уж он то справится. Он ведь знает себя лучше, чем другие. Физическая проблема отличается от психологической, и она не стоит так много внимания. Над физической проблемой не надо ломать голову: ты либо ешь, и остаешься толстым, либо не ешь, и идёшь к цели. Вот и всё. Когда-то Чонин себе внушил это. И с каждым днём кирпичиков в баррикаде становится всё больше. Он заходит в полупустой троллейбус — оплачивает проезд, и садится на самое заднее сиденье. Моргать становится все тяжелее, ресницы хватают друг друга, и с долей сопротивления глаза закрываются. Голова склоняется в бок и слегка бьётся о стекло. Кое-где ободранное кожаное сиденье кажется в этот момент самой удобной кроватью. Чонин засыпает, ему снится что-то, что каждый раз вызывает чувство дежавю. Чонин никогда не страдал от лишнего веса. Его родители стройные, и мама, в особенности, всегда следила за рационом семьи. Однако, последние десять лет все члены семьи Ян живут в стрессе и при этом питаются нервами друг друга. Такое себе зрелище. Когда Чонину едва исполнилось семь, родители впервые сильно поругались. Отца не устраивало всё: от порядков, установленных матерью, до "неправильно" расставленных вещей на полках. Тогда Чонин прятался в своей комнате под столом, завернувшись в плед, чтобы ненароком не попасть под отцовскую горячую руку. Слушал грохот и крики, доносящиеся с кухни. Сейчас его родители в разводе. Процесс расторжения брака был болезненным, особенно для матери и младшего брата. Они переживают разлуку до сих пор. Уже прошло два года с получения официального документа на руки, и мать действительно стала чувствовать себя лучше. Поэтому, когда приезжает отец, всё переворачивается вверх дном. Чонин желает никогда больше в жизни не встречать его, однако тот платит алименты и по договорённости раз в пару недель привозит в родительский дом младшего сына. Чонин не помнит, каким образом оказывается дома, и снимает, наконец, обувь. Мама беззвучно выходит из спальни, и приобнимает его за плечи. — Сынок, на тебе лица нет... Случилось чего? — она поглаживает белую макушку своей тёплой ладонью. — День тяжёлый просто, — вздыхает, — споткнулся и ногой ударился, — голос, словно диктор в стареньком троллейбусе, буднично оповещает родительницу. — Можно взгляну? — на лице мамы можно разглядеть нарастающее волнение. Чонин садится на стул, опираясь ладонями на сидушку, и закатывает штанину. Из-под пластыря виднеется фиолетовый ареол. — Бог ты мой, какой синячище… Посиди, я мазь принесу. Мама пропадает из поля зрения на четверть минуты, а ушибленное место снова ноет. Пахнет слегка горьковатой мазью. Глаза Чонина видят перед собой шкаф с зеркалом, в нем отражается он сам, и мама — её руки осторожно обрабатывают колено. Чонин стискивает зубы и жмурит глаза. «Ужасный день. Ещё и маму волноваться заставил.» — Через пару дней заживёт, но будь осторожнее, солнышко, твой организм очень ослаб, — она снова обнимает сына, постепенно переходя на шёпот. — Мы с тобой непременно со всем справимся, правда? Ты сильный мальчик. Не представляешь, насколько сильный. Чонину остаётся только молча кивнуть и обнять её в ответ. Он искренне не понимает, почему мама, в отличие от отца, крутится вокруг него. Чем он заслужил ненависть отца? А любовь матери? Чонин сейчас надеется на самого себя, ведь никто не поможет ему больше, чем он сам. Однажды его толкнула в этот омут семья, и Чонин до сих пор не понимает, за что и почему. Меньше всего он хочет принести проблем своей матери, ведь она делает для него больше миллиона вещей, и старается приходить на помощь всегда, когда появляется такая возможность. Например, в недолгие перерывы или выходные дни между сменами на работе. А Чонин не может облегчить ей жизнь. Он только приносит ей дискомфорт своим расстройством и тяжёлыми подростковыми заскоками, и это разбивает ему сердце. Это поистине разбивает Чонину сердце.