snow will fall

Чонин хорошо помнит день, когда их дружба с Сынмином стала крошиться мелкой галькой. Ему хотелось забыть всё это как страшный сон, он даже сейчас шарахается от фортепиано и от этажа с кружками. В то время не хотелось больше чувствовать себя неудачником, который постоянно трясётся перед выступлениями и даже не может правильно запомнить, на какую клавишу нажать. Ему надоело, что он так боится потерпеть поражение и тревожится из-за мнения Сынмина на этот счет; он сам предлагал видеться вне стен школы, и сам же на эти встречи не приходил. Он продолжил петь с Уджином, наплевав на своего напарника по фортепиано. До Чана информация всегда доходила быстро, а в тот раз Хенджин будто бы раздумывал, какой момент будет наиболее удобным для "стукачества". Сынмин изо всех сил отговаривал его, подкрепляя свои слова тем, что его напарник в последнее время просто не в форме. Потому-то Чонину никто не верил. Никому не понравилась накаляющаяся обстановка между ребятами, ведь и так было не до разборок; Чану нужно вести статистику, подавать заявки, помогать прорабатывать ошибки каждому из команды, отчитываться перед завучами и директором по поводу исправности проводки, звукозаписывающей техники, и прочей лабуды. А оправдывание друг друга в дополнение к его "супер поощряемому" делу и нарастающий хаос прямо у него под носом — явно не то, чего ожидал лидер в ответ на собственноручно проделанную работу. И он поверил. Было решено разделить кружок на две части — терцет и основной состав, не включая Уджина. Чан обосновал это тем, что ему нужно понаблюдать за взаимодействием так называемых спорных сторон, только вот Сынмину это все равно не сильно понравилось — терцету точно так же нужен был лидер. Споры были недолгими, и Сынмин быстро смирился, хотя он тоже староста, захватываемый под конец каждой недели бюрократической вознёй в паре с Хенджином, и выкраивать дополнительное время на музыку ему и без того тяжело. Чонин это знал. Каждый раз наблюдая за чужой "идеальной" жизнью, ему становилось не на шутку страшно, какие ещё вещи он может внедрить в свою рутину, вдобавок имея не больше шести часов сна каждый день. Но Чонин всегда завидовал старостату, и по его мнению лучше уж жить как Ким Сынмин, чем сомневаться в каждом своём действии и бояться проблем. Попадать под горячую руку всегда было его уникальной особенностью, в какой-то момент это даже перестало удивлять. Отец всегда парировал — чтобы не попадать в передряги, нужно уметь смотреть на три шага вперёд, иметь хотя бы интуицию, инстинкт самосохранения, а такими магическими способностьями Чонин не обладает до сих пор.

***

— Может, не стоит в этот раз выступать ансамблем? Чонин только взял в руки ноты и настроил микрофоны для пения; бумага едва ли не выпадает из рук, стоит расслышать слова. — Я не особо горю желанием петь с тобой, по правде говоря. — Это из-за Уджина? — один лист беззвучно падает на пол, но Чонин не тянется за ним — боится пошевелиться. — Мне неприятно, что ты лезешь в драки с моими друзьями. Микрофон откладывается на стол. Чешется нос, руки находят опору на краю деревянной столешницы. Он не видит чужого лица, потому что повернут спиной. — А я тебе не друг? — Ты-то? Я не думаю, что друзья так поступают. Чонин оборачивается: — А как поступают друзья? Ты думаешь, что сделаешь так лучше? Он меня вынудил, он портил мне ноты, Бомсок тоже дерётся... — Замолчи. В кабинете повисает мёртвая тишина. Ему бы прямо сейчас уйти домой, спрятаться в свою лисью норку, лишь бы стало на капельку легче. На своё отражение в зеркале с каждым днём всё отвратительнее смотреть, и сейчас Чонин может потерять всё, что может. У него уже почти ничего не осталось. — Не вплетай сюда ещё и мой класс. Я знаю, как все было. Сынмина не узнать. Догадывался ли Чонин, что в один день они могут просто вот так перевернуть все с ног на голову, как песочные часы? Конечно, нет. — Почему ты не хочешь послушать меня? — Потому что как только ты попал в вокальную часть с помощью Чана, всё пошло наперекосяк. Уджин не такой, Бомсок — тоже, ещё на Феликса наворчи! Как он может так говорить? — У меня и так гора ответственности на плечах. — То есть, ты мне не веришь? — Не верю. Это всё брехня и чушь, все подростки жестоки. Уджин не виноват. И ноты трогал не он. Не виноват? Как это? Кто же тогда портил ноты? Может, Чонин обознался? — Чонин, там Джисону и Хенджину нужна твоя помощь, — в дверь просовывается чья-то голова. — Они обустраивают художественный кабинет. Я не могу помочь им, я к зубному опаздываю. Ой, Сынмин, если хочешь, можешь тоже заглянуть, я тебя не заметил. Пока! Человек тараторит так быстро, и даже не сразу становится понятно, что это был Феликс. Чонин не успевает вклиниться в поток его щебетания. — Хорошо. Совершенно не получается Сынмина остановить — слова не идут, а он берёт свой рюкзак, накидывает на плечо и почти прыгает за дверь; в этот момент в груди рушится уверенность, что он все сделал правильно. — Кабинет закрой. Я не хочу тебя видеть. И он ушёл, оставив наедине с включённой аппаратурой, которую сам и научил настраивать. Джисон и Хенджин ждали его почти четверть часа — всё выключить, убрать бумаги по местам, закрыть окно, найти под столом осколки своего сердца, и попытаться его склеить хотя бы бактерицидной лентой из аптечки. Важно отметить, что получилось чуть лучше, чем плохо, ведь помогая собрать стеллаж и проверяя ящики с краской и всякими разбавителями, оно ныло не так сильно. По крайней мере ребята не засыпали Чонина вопросами, по количеству сравнимыми с тонной снега, почему на нем нет лица.

***

После дополнительных он бесцельно слоняется по этажам. Время перевалило за пять часов вечера, стрелки на больших часах у художественной мастерской перемещаются рывками, и некоторое время просто привлекают своим медленно меняющимся положением. Совсем тихий звук клавишного инструмента спорит с тишиной коридора, и Чонин двигается к мелодии всё ближе, с каждым шагом вслушиваясь в такой же тихий вокал. Руки начинают дрожать, и по телу вместе с кровью начинает циркулировать тревога — сегодня, видимо, Сынмин променял его на кого-то получше. — Что он тут делает? Опасения находят свое подтверждение в высоком парне с довольно короткой стрижкой. Чонин предпринимает попытки стать одним целым со стеной, чтобы не нарваться на лишние неприятности; в дверях появляется Уджин, и этого могло быть вполне достаточно для того, чтобы вырвать свое сердце с корнями и вышвырнуть в окно. Безжалостно и не сопротивляясь. Но оно все еще находится в грудной клетке, и от этого ощущения становится хуже с каждым ударом, как это было накануне рядом с Джисоном. Только там ему не было видно со стороны, насколько на самом деле тяжело было отгонять от себя гнетущее чувство вины, да и это было проще контролировать, а здесь еле различимое отражение в стёклах окон снова приобретает устрашающий вид, будто бы надвигаясь, и упрекая за зависть, ревность, и стыд. Опасность минует, и, дождавшись, когда парень окончательно пропадёт, спускаясь по ступенькам, Чонин заявляется в кабинет, как будто запрыгивая в последний вагон. — Почему он здесь? У Сынмина за пару секунд лицо сменяет сразу несколько эмоций, как починенный телевизор у Чонина дома — видно — не ожидал. — Ты его тоже поднатаскать решил к фестивалю? — Чонин не стремится подойти ближе. Он прячет свои мысли в кулаках, и защищается закрытой позой. — Да он просто попеть пришёл. Я думал, что ты уже не придёшь, — обстановка совершенно другая — синтезатор повернут к окну, а на клавишах столпотворение бумажек. Опять какой-то конкурс. Чонин пробегает взглядом по всей этой, как ему думается, вакханалии, и выпускает из тетивы лука первую стрелу. — Значит, мне есть замена? — Так, Чонин, пожалуйста, давай без нервов. Я не для этого тебя жду. Ждал. Ну, ты понял. Он заводится и пребывает вне себя от злости. Зачем Уджин снова пришёл сюда? Ему здесь не место, даже Чан так думал! А теперь снова пускает его в кабинет. Что ж, действительно, пока он отсутствует, в кружке происходят странные вещи. И если исключили Чонина, то Уджин вправе вернуться. Потому как больше некому стукачить. И некому быть таким недовольным. Сейчас даже не поднять глаз на Сынмина, и единственным фокусом становится пустой пюпитр. До этого на нем красовались чужие нотные листы. — Давай отрепетируем, раз уж ты здесь, и побыстрее закончим, — Сынмин будто бы делает вид, что ничего не произошло. Видно — он мечется перед выбором. Кто лучше, манипулятор или фиговый пианист? Изобразив из себя каменный монумент, Чонин приступает к дыхательным упражнениям. Хотя выровненное дыхание помогает усмирить гневный поток, он все никак не уймётся — если прямо сейчас разругаться с Сынмином, то никакого труда не составит показать ему самую отвратительную сторону себя в очередной раз. Не так Чонин был воспитан в общении со старшими. А им, между прочим, еще два года в одной школе учиться. При таком раскладе дальнейшей перспективы закончить репетицию, ничего не испортив, не видать; она спряталась за скалами, которые Чонин на протяжении долгого времени сам выстраивал по камушкам, чтобы не получить ещё какую-нибудь колкость в ответ. Теперь инициатором всех ссор и недопониманий он считает себя, вдобавок к умозаключению, что он ничего не достоин из-за своего показательного поведения. Музыка не отвлекает. Он пытается держаться над ситуацией, как учил психолог — играть роль «того, кому всё равно», побыть наблюдателем хоть пару минут, чтобы успокоиться, но стремительно теряет контроль над собой. Попытки сконцентрироваться и делать всё, что нужно для отработки сложных моментов малы, но не бесполезны, и что-то даже начинает получаться. Кое-где процесс перестаёт быть таким ужасным, но, видимо, Сынмину опять есть к чему придраться. — У тебя хорошо получается, но вот тут... — он начинает объяснять что-то про чувственность голоса и насколько важно выделять слова – вот тут и вот там – и терпение продолжает стремительно заполнять пространство где-то внутри. Чонин не может снять с лица насупленность и раздражение, всё больше сводя брови. — Ты меня слушаешь? Только это выделяется среди всей массы "важных" слов, произнесённых ранее. Шарик лопается. — Не хочу я тебя слушать. — Вот как? Недовольство, видимо, заразная штука. Механизм, заведенный совсем ненамеренно, начинает работать. Как бомба, граната, счёт пошёл на секунды. Чонин сразу жалеет, что вообще появился на свет — налетевшие тучи за окном будто впитывают все культивирующие эмоции в этом крошечном закуточке. — Я тут, значит, распинаюсь перед тобой, хвалю, направляю, выясняю, где мог бы ошибиться, а ты нос воротишь? Три. Два. Один. — А ты тут главным себя возомнил? В кабинет таскаешься с кем попало, и Чан уже который раз его пускает. Или ты это делаешь в тайне от него? — Это тебе не кто попало. Это опытный вокалист, и да, он всё ещё хочет петь со мной. Ты меня не спросил, хочу ли я этого, или нет? — Сынмин берет в руки эту назойливую стопку листов с инструмента. — Если так и дальше пойдёт, то на следующем конкурсе моим напарником по ансамблю будет он. — А чего это ты нос воротишь? Друг, всё-таки. — Друг. Но это не значит, что я всегда хочу с ним выступать. — И много ли у тебя таких друзей? Бомсока тоже выгнали, и его почему-то сюда особыми приглашениями не зазывают. — При чём тут Бомсок? — Да ну тебя вообще. Чонин быстро поднимается с места и оказывается в коридоре. Сынмин, не медля ни секунды, выбегает вслед за ним. — Да почему ты опять убегаешь? — Не твоё собачье дело. Его делом это было тогда, когда вместо никому не нужной перебранки звенела мягкая обволакивающая тишина, и говорил только мир вокруг. Они же говорили друг с другом через музыку, играя ансамбли и исполняя баллады. А теперь Сынмин говорит на этом языке с Уджином. Навыки Чонина давным-давно перестали улучшаться, и, будто бы, уже нет нужды появляться здесь, только напрасно возлагая надежды, и потом убиваясь несбывшимися амбициями; поэтому он выпаливает, что ходить в кружок бесполезно, на что слышит очередной упрёк: чтобы навыки улучшились, нужно не убегать от тренировок, а бегать на них. Сынмин хватает его за плечо. — Что мне ещё сделать, чтобы ты не шугался каждого моего действия? — Не нужно было ошиваться рядом с Уджином. Я знаю, что он тебя подговорил. Ты просто притворяешься! — Да с чего ты вообще это взял? С какого потолка? — А с такого. Он вроде как твой друг. И Бомсок тоже. Вы все там друг друга подговариваете и устраиваете бесконечные ринги! — Успокойся ты! Я не… — Почему ты не ушёл из кружка так же, как он?! — Да потому что я жить без музыки не могу! Она нужна мне! Мне нужен ты! В ушах начинает звенеть. Пыл вмиг угасает, будто бы Чонина облили холодной водой. Стало быть, лучше бы Сынмин так и поступил, но вместо этого пытается докричаться; он опадает в плечах, опуская голову, и удаляется, оставляя наедине с этим высказыванием, оставшимся витать в воздухе. Ритм, отбиваемый сердечной мышцей, стихает не сразу — Чонин не может пошевелиться, и даже не знает, что делать. "Ты нужен нам." "Я очень люблю музыку." Что бы это ни значило, возможно, он снова все понял не так, как нужно было. Вывернул весь смысл наизнанку, не докопался до сути, и бесполезно швыряет в разные стороны безосновательные обвинения. Если они закончат репетицию вот так, Сынмина он может больше не увидеть. А кто сказал, что это будет минусом? "Я подготовлю тебя к фестивалю. Вот моё обещание." Он забыл, что нарушает их договорённость, каждый раз срывая тренировку. Не было бы этой договорённости, можно было бы при первой же возможности уличить Сынмина в чем угодно, и исчезнуть из его поля зрения навсегда. Только осознав, насколько его голова отключилась от реальности, пребывая в неком состоянии аффекта, Чонин понимает, какой же он дурак. — Зачем ты так усердно пытаешься вернуть меня в коллектив? — он возвращается в кабинет с абсолютно мрачным выражением лица, каким оно было до этого. Стрелы закончились, а тетива предательски лопнула на поле боя, то есть, в коридоре, не поменяв ровным счётом ничего. Только сил поубавилось. Раза в два. — Чтобы вопросов было больше. Отголоски шума, который создали они вдвоём, будто все ещё гуляют по коридору. Риск, что кто-то это слышал и видел довольно мал, но Сынмину тоже не по себе. Вместо наставника он выглядит младшеклассником, который сотни раз игнорировал раздражители, а сейчас позволил себе сорваться. Сынмин втягивает воздух через нос: — Нам нужно выступить на этом фестивале, понимаешь? Для конкурсов наша команда сильно ослабла. Мы рискуем с такими данными не поехать никуда до нового года. Мы просто ничего не возьмём, — отрешённо водрузившись на лидерское кресло, он нервно дёргает ногой. — Я уже не команда. Зачем ты только со мной возишься? — Потому что я вижу, что ты можешь, — Сынмин будто решается заглянуть Чонину в лицо, и ловит такой же взгляд на себе. Уставший и растерянный, — я музыкант, Чонин. Я всё вижу. Это так странно. Получив столько ударов, Сынмин все равно рвётся помочь непутёвому напарнику, которого и напарником-то уже назвать сложно. Неужели ему не наплевать? Минхо очень быстро вышел из себя, Чан под свое руководство Чонина даже брать не стал, а Сынмин, видя, что все идёт по одному месту, все равно продолжает вытаскивать его из этой ямы. Тратит своё время, силы, нервы, не имея при этом каких-либо гарантий, что Чонин не сдастся и не сбежит прямо перед выступлением, окончательно покинув команду в нелёгкий период существования. Ведь один раз он уже показал свой характер. Отработав весь второй куплет с самого начала, былой энтузиазм возвращается только в отношении скорейшего окончания репетиции, и желания поскорее уже оказаться дома. И это можно определить не только по собственному состоянию — Сынмин, слегка взъерошенный, и видно — изнеможденный, выключает инструмент и потирает веки. Он убирает заявки на конкурс с лидерского стола куда-то на полку, смотрит на часы, и, будто не найдя ничего, что ещё можно сделать, оповещает о конце тренировки. — Ты иди, я тут разберусь по мелочи и сдам ключ на вахту. Мне ещё в студсовет надо. Уже успели опуститься сумерки, но ещё недостаточно темно для того чтобы перестать узнавать силуэт перед собой. Сынмин почти садится на край стола, и ничего не говорит. Непонятно, как сейчас себя вести. Вообще, можно было бы и обойтись без этих психов, перестать уже наконец делать мозги главному вокалисту, и испытывать его терпение. В ходе "недо-ссоры" Сынмин показался без своей надёжной скорлупы идеальности — ведь у него тоже есть какие-то переживания, опасения, и отчего-то укрепилось убеждение, насколько сильно ему пришлось отклонился от своего плана в отношении репетиций прежним ансамблем. Но Сынмин продолжает пытаться, умудряясь сохранять при этом мало-мальскую ясность ума. Чонин так не умеет. И вряд ли сможет. — Пока? Сынмин отвечает только лёгкой улыбкой. Ему, наверное, хочется побыть одному; не каждый согласится работать с человеком с таким огромным отрицательным "досье". Хотя оно, в свою очередь, тоже досталось против воли. Чонин бы от такой репутации хотел избавиться при первой же возможности, и от всех болячек в том числе. Избавиться... В коридоре пахнет хлоркой — дежурные мыли полы. И правильно, этот этаж бы перемыть от пола до потолка, чтобы не осталось следов от стычек между подростками. На лестницах пусто. В библиотеке ещё кто-то есть. Чонин чувствует себя виноватым — мало того, что Джисон буквально из-за него был вчера в истерике, так и сегодня день не задался. Ни на репетиции, ни после неё не стало лучше. В школьном дворе свежо и прохладно, со спортивной площадки доносятся возгласы. Примерно такая же картина и в голове: фрагменты почти не различить. Из мыслей достают двое — подъехавший троллейбус, и Сынмин. Снова встретиться на остановке, хотя ему совершенно не обязательно садиться на транспорт, неожиданно — уже попрощались. Видимо, ему есть что сказать, и это настораживает. — Надо поговорить. Хочется прикинуться ветошью или закивать, как китайский болванчик. Насколько велика вероятность, что он его отчитает за некомпетентность, и возможно даже не допустит до фестиваля? Возомнил из себя непонятно что — будто не понимает, насколько это все важно для него же. Для его сердца. Чонин не смотрит по сторонам. Обзор закрыл капюшон худи, и от этого на периферии видно только кромку ткани. Они заходят вместе в троллейбус, который направляется по заданному маршруту, как и всегда. Их никто не заметил, когда они вошли, и никто не заметит, когда они выйдут. — Понимаешь, у нас даже летом может и не быть никаких мероприятий, — место у окна оказывается самым свободным — Сынмин облокачивается спиной о поручень, балансируя. Чонин в это время обеими руками держится за ближайшее, к сожалению, занятое кресло, чтобы не шататься так очевидно. — Ни на день солнцестояния, ни на день школы, ни на день фейерверков. А это плохой показатель. — Понимаю. — Нам нужно поддерживать ранг хотя бы на регионе. А для этого нужно много стараться. Нам хотя бы перепадёт что-то. Чонин поворачивается в сторону Сынмина, и, не снимая капюшона, рассматривает его. Изображает нечитаемый взгляд, делает вид, будто сосредоточен на словах, которые опять пролетают абсолютно мимо ушей, а взгляд собеседника в это время направлен вглубь салона. Какие всё-таки у него ровные черты лица. Ровный острый нос с небольшой горбинкой, высокий лоб, выразительные глаза. Крашеные волосы цепляют длинные ресницы, от чего Сынмин постоянно поправляет челку. Изящная шея... — Я всё еще тут. Ты уснул? Прямо перед носом щелкают пальцы. Чонин врезается виском в окно троллейбуса, когда тот подскакивает на неровности дороги. — А, нет, извини, да, я слушаю. Что там про финансирование? — Я говорю, ранг региональный. Если тебя на фестивале не будет, это будет зачтено как неявка. Поэтому Минхо покинул официальный состав, если пропустит, ему ничего не будет. И нам. На самом деле всё серьёзнее, чем он думал. Заявки на конкурсы всегда подавались кем-то предварительно, некоторые из них стоили денег, и за это всё платил Чан, имея что-то от финансирования. Чонин бесконечно подводит свою команду, и заставляет Джисона в этом убеждаться. Как же стыдно... — Понял я. Ладно. Сынмин облегченно вздыхает, и моментально ловит недоуменный взгляд. — Твоё исключение не вступило в силу. Чан тебя пожалел. Вот, значит, как. И он скрывал это? Они все знают, и никто не сказал? Или Сынмин очень ловко держит бумаги на расстоянии от лидера? А заслуживает ли Чонин ещё одного шанса быть ближе к музыке? Справедливо ли это по отношению к ребятам? Рой вопросов вихрем врывается в тревожную голову, найти ответы на которые он даже не собирается пытаться. Не сейчас. — Приходи завтра тоже. Если можешь, то пораньше. Часа в четыре. — Окей. — И пойми, пожалуйста... Если за лето мы не отыграемся, то вряд-ли нас допустят к выступлениям в следующем учебном году. У нас очень много штрафных... и это важно для поступления. Для моего поступления. Неудивительно, что у него уже есть планы на будущее. И Чонин бы безоговорочно помог ему с этим, и сам бы поступил в то же училище, если бы мог, если бы только так сильно не ныло в груди... Троллейбус тормозит — люди начинают двигаться к дверям и толкаться, и этого хватает, чтобы потерять равновесие; Сынмин придерживает его за капюшон, как маленького котёнка за шкирку. — Твоя остановка, вообще-то. От осознания и от пристального взгляда Чонин выпрыгивает наружу, как ошпаренный. Сердце колотится — снова, чужие глаза смотрят на него даже сквозь толпу, будто бы она стеклянная. Сынмин машет рукой, и занимает освободившееся место. Усатый двигается дальше, люди рассредоточиваются, и Чонин чувствует, будто находится на пустыре. В голове только ноты, мысли об ужине, и Сынмин. А ещё следующая репетиция. И фестиваль. А до выступления, между прочим, осталось всего два дня.