snow will fall

***

Казалось бы, всё начинает налаживаться — руки почти не дрожат, и вроде уже не так страшно быть с ним в одной комнате, в которой всего несколько квадратных метров. Чонин вылезает из троллейбуса, ощущая не такую смертельную усталость, как обычно, но всё равно норовит грохнуться прямо у входной двери. Его встречает родной запах дома; воздух наполнен смесью из маминых сладковатых духов, свежести постиранного белья, и совсем глухого веяния запылившейся древесины. Он улавливает что-то незнакомое — новый звук, который вдруг врезается в перепонки. Сняв обувь, Чонин направляется на кухню, и приходит к телевизору, который сейчас отстукивает ритмы в словах ведущего программы наиболее чётко; мужчина с энтузиазмом рассуждает о погоде на ближайший месяц. При этом, непривычно поменявший полюса звук доносится не из спальни, как было до этого. — К нам приходил мастер? — Да, как только я вернулась с работы. Прямо перед тобой ушел, — мама зевает, прикрывая рот рукой, и закатанный рукав её вязаной кофты сползает вниз. Она нарезает яблоки, которые остались уже совсем без кожуры. Да, действительно что-то поменялось. Телевизор в последнее время стал всё больше барахлить, звучание давным-давно испортилось, но сдавать в ремонт технику женщина не решалась, а выбрасывать — тем более. "Это очень затратно. И с таким телевизором поживём, не к спеху, да и времени свободного нет...". Галстук на шее вдруг ощущается неприятным стягивающим жгутом. Наверняка отец снова делает вид, что он здесь самый главный помощник, который всё выжидает последний момент — он ведь точно уже видел этот "недоящик" с пультом. Но от помощи впечатление не выправляется уже который год подряд. Чонин сам хотел бы помочь маме, но не может сделать ничего. Феликс и Минхо устроились на подработку, и еле-еле совмещают это великое дело с учёбой, и, хотя Минхо не по своей воле, это сравнение тюкает по темечку даже сейчас. Чонин убеждён: они превосходят его даже в этом. — Я не платила денег, не переживай, — мама перекладывает нарезанные фрукты в мисочку, вытирает руки и поворачивается лицом к сыну. — Я хотела заплатить этому молодому человеку, но он почему-то отказался взять плату. — Это всё отец, да? Ты же не собираешься снова приглашать его? — Галстук больше не сковывает горло, но Чонин все ещё ощущает неприятный пульс у воротника. — Мне тошно уже от того, что он бывает здесь... Мама качает головой. — Я понимаю, сынок, я всё понимаю... Но пока вы с Юном ещё не совершеннолетние, я не могу препятствовать вашему общению. — Общению с кем? С отцом? — выражение лица становится все мрачнее. — С Юнмином. Ему нужен старший. Нужно с кого-то брать пример. — Не думаю, что с меня можно взять хороший пример. — Чонин, — взгляд мамы вдруг наливается такой же хмуростью, — так нужно. Всем сейчас нелегко... Люди в округе без конца хвастаются своими заслугами, думая, что они белые и пушистые. Чонин бы никогда не поверил, что его одноклассникам-бездельникам когда-либо было тяжело. — Поешь и готовься ко сну. Нам с тобой нужно отдохнуть. Мама запекает яблоки для пюре. Это не самое приятное блюдо, но порой в рот не лезет совсем ничего. Сон никак не идёт. Умные мысли тоже не спешат посетить голову, а учебник, который был взят в библиотеке пару дней назад, только заставляет голову болеть. Чонин сдаётся, не в силах прочитать ни одного предложения. Он гасит свет и снова ложится в кровать, пытаясь разглядеть каждую трещинку в потолке. Одеяло шуршит, и через некоторое время убаюкивает; усталость берёт своё, и, когда он успевает сосчитать почти все "созвездия", сознание отключается.

***

Ровно в семь пищит будильник, но это совсем не побуждает поскорее встать. Поэтому, стараясь прогнать надоедливый луч солнца со своей подушки, Чонин зарывается носом в свою постель. Он разлучается с постелью только когда голова окончательно просыпается и начинает соображать: даёт отбросить от себя одеяло и передвигает ноги по прохладном полу. На кухне никого. Тишина и тиканье часов зовёт вернуться в комнату, но нужно заниматься, из-за чего Чонин только нехотя собирается и бредёт в школу — нужно уединиться и настроиться. К привеликому сожалению и помимо всего прочего, ему предстоит опозориться перед едва знакомым преподавателем по физике, по которой дополнительных занятий ранее почти не посещал. Маршрут такой же; конечная точка — железная дверь книжного пространства. Ощущая на прикрытых тонкой тканью руках холод раннего утра, Чонин читает надпись на табличке: "Библиотека не работает". Ну, спасибо! Заниматься, видимо, придётся в коридоре, пока не настанет судный час. Здесь, рядом с учительской и кабинетом директора, его никто не найдёт и не поймает. Но с какой это стати в середине недели библиотека не работает? Пустота коридора только больше заставляет сосредоточиться. Ни голосов, ни мелькающих плакатов перед глазами, ни назойливого и пугающего до смерти звонка с урока на урок. Только тиканье часов в черепушке. Но это даже лучше. — Так, по формуле получается... Железная лавка вдруг начинает звенеть. Чонин роняет карандаш на кафель, и туда же чуть не отправляется телефон, который вызвал вибрацию по всему коридору. Ответ бегло сверяется с бланком ответов на форзаце. Верно. — А, Джисон, я чуть тут всё не разгромил, — грифель поломался, и Чонин начинает искать у себя в рюкзаке что-то похожее на точилку. — Я сегодня не приду. — Чего так? — в рюкзаке ничего не находится, и карандаш так и остается сломанным. Желание бросить его в стену только увеличивается. — Всё хорошо? — Да не знаю... — Джисон шмыгает носом и больше ничего не говорит. — Может, к тебе прийти? — в руки прыгает другой карандаш, и начинает рисовать узоры вокруг правильного ответа. Событие, а не цифры на листочке в клетку. — Пока не надо. Я завтра наведаюсь. — Ладно. Звони, если что. Что-то у Джисона снова не ладится. За всё то время, сколько они знакомы, можно было бы и привыкнуть, но это всё как-то странно. Подобных случаев по пальцам-то и не сосчитаешь, и, если случится что-то серьёзное, Джисон скажет об этом напрямую; поэтому Чонин думает не захламлять себе голову этим. По коридорам начинают ходить ученики, и у учительской появляется Хенджин. Пора менять место для выполнения задачек. Ровно в пять часов Чонин снова встаёт лицом к лицу к кабинету, в котором никого нет. Ручка двери не поддается — закрыто. Что за день закрытых дверей?! Он задумчиво опускается на диванчик, включает телефон и смотрит на дату. Двадцать восьмое мая. Открывает шторку уведомлений, в которой пусто. Палец даже тянется нажать на мессенджер, где тоже нет никаких сообщений от Сынмина. "Где он?" Чонин решает подождать пять минут — мало ли что? Всякое ведь бывает. Но ждать больше десяти минут он не станет, а если пройдёт пятнадцать, то плевать он хотел на это все дело с высокой колокольни. Ключей у него нет, а попросить тоже будет как-то странно. Не дадут. Ладони неприятно потеют, пятки всё никак не уймутся стучать о ровный плиточный пол. Из художественного кабинета снова тянет пиненом — не дай бог Хенджин уже там. Отсутствие дополнительного освещения вгоняет в сонливость, безмолвие укладывает голову на спинку диванчика, и мимолетная минувшая похвала от физика дёргает уголок губы вверх. Отросшая челка отчаянно пытается перекрыть весь свет, но дребезжание перед лицом не даёт окончательно провалиться в сон. Солнце будто растушевали кисточкой по полу, потолку, и стенам, и движение в этом свете тяжело не заметить. А ещё прибывшего можно определить по шаркающему торопливому отзвуку подошв и частому дыханию в стороне. — Извини, я немного задержался у ортодонта... Затылок с усилием отлипает от своеобразной подушки. Чонин потирает веки. — Что на этот раз? — У меня проволока выбилась из брекетов, нужно было вправить обратно, — ключ проворачивается в замке дважды. Чонин ничего не отвечает. — Ты расстроен? — Ты думаешь у меня так много времени? — Так пойдём, извини ещё раз, — Сынмин открывает дверь и ждёт, пока Чонин поднимется с места. И тот безо всякой радости первым проходит в кабинет. Вся эта история с опозданиями, пускай и на пять минут, и в этот раз не даёт покоя. Все желание петь пропало в одночасье, Чонин без конца ведётся на все эти уговоры, и снова ждёт, ждёт, и ждёт. Ноты выуживаются из плотной папки с множеством листков, которые когда-либо так или иначе попадали Чонину под руки. Верхняя страница вылетает, приземляясь прямиком на пол чернеющими точками с флажками вверх, и на глаза попадается первое удачно сыгранное произведение — менуэт Баха в соль мажоре. Чонин поскорее прячет эту бумажку куда-нибудь в середину папки — не дай бог ещё раз попадётся на глаза. Разогрев придаёт немного сил. Это происходило и раньше, подобное воодушевляло на серьёзную работу с музыкой, и Чонин надеется, что в этот раз получится хотя бы частично прочувствовать мелодию и слова. Вот только с первой, да и с каждой новой ошибкой запал сокращается, и над воодушевлением всецело возрастает прежнее раздражение. Относительно новый лист с нотами становится похож на предыдущий, где любезно начиркал Минхо. Это заставляет всё больше отстраниться от желания двигаться дальше. — Нужно было взять воздух после строчки, — Сынмин подходит вплотную и смотрит в распечатку. Он делает пометку всё той же зелёной пастой, — ты связываешь два предложения понапрасну. Чонин вздыхает, хмурясь. Какая вообще разница? — Окей. — Так... и ещё, — Сынмин касается чонинового плеча, — чтобы голос был сильнее, вот тут, не переходи в верхний регистр. Ты можешь использовать технику "Пою как говорю". — Да понял я, понял... Советы Сынмина по вокалу не всегда настолько раздражали. После ухода нескольких ребят было просто страшно водиться с терцетом, так как Чонин не приверженец видеть в опечатках и оговорках вселенскую проблему и угрозу человечеству. Это выглядело именно так без преувеличения — Бан Чан запретил Уджину появляться на общих репетициях и выступлениях, но решил это трио сохранить. Возможно после этого всё полетело вниз с бешеной скоростью, как по раскатанной ледяной горке. Главным назначился Минхо, но Сынмин быстро отвоевал эту должность в силу своих навыков, и лидер попросил разбираться со всем самостоятельно без его помощи. Ну они и разобрались, позабыв позвать туда Чонина. Вердикт был таков — слишком уж он ошибочный и ошибающийся. И Сынмин даже ничего не хотел с этим сделать. Стало быть, ему хватало и ансамбля с ним. Такого же ошибочного. Сынмин перестаёт аккомпанировать. Все силушки остались в мыслях о прошлом. — Уже лучше, чем в предыдущие разы. Но ты будто бы не здесь. — Да задумался, извини, — Чонин хлопает себя по лицу, — Я спою снова... — Если тебе тяжело, давай отдохнём. Ты ел сегодня? — место рядом с инструментом вмиг пустеет, и Ким Сынмин, собственной персоной, оказывается возле него. Чонин тут же устремляет на напарника напряжённый взгляд. Затем поправляет галстук. — Я... Много занимаюсь дома. И ещё долго тебя ждал. Вот и замотался. Сынмин вздыхает. — Я не специально, правда. Чонин садится, выбрав расслабленную позу, всё так же утыкаясь затылком в спинку дивана, и стараясь скрыть свои недовольно-уставшие глаза в старой гардине. Он делает глубокие вдохи и концентрируется лишь на этом. Всё никак не научится отдыхать. А вообще, по правде говоря, пока Чонин не захочет этого сам, вряд-ли сможет что-то поменять. Сынмин берет листок Чонина, и зачем-то его разглядывает. В данной ситуации он — руководитель, старший, имеющий больше опыта вокалист и пианист. Встревать в этот односторонний монолог с замечаниями на бумаге будет попросту невежливо. В кабинете вдруг появляется Хенджин. Лёгкое дуновение ветра приносит с собой химозный запах акрилового лака. — Чонин, можно тебя? Гардина и сидящий рядом человек вдруг перестают быть интересными. Что уже могло произойти? — Да, минуту. Хенджин скрывается за дверью, и повисшая тишина заставляет Чонина уставиться в округленные глаза напротив. — Сейчас вернусь. Чонин выходит вон, и, не найдя Хенджина в коридоре, заходит в художественный кабинет. — Это срочно? У меня дел много, говори сразу. — Ты не знаешь, что с Джисоном? — А что? Вроде всё нормально. — Он мне звонил несколько раз, пока я рисовал. Честно, у меня телефон был без звука, но я поднял трубку, и… — Почему он мне не позвонил? — Чонин оглядывает старосту с головы до ног. Он в запачкавшемся красками халате, и собранными волосами на затылке. — Он звонил, — Хенджин в это время оттирает руки от приставшего к ним художественного масла, — но ты не брал. Чонин суетливо проверяет пропущенные звонки. Он поднимает немного растерянный взгляд. — Что с ним? — Не знаю. Но он очень хочет, чтобы ты приехал. — Вот же чёрт... Ровно через секунду Чонин растворяется в дверном проёме, и залетает в соседний кабинет. — Мне нужно идти, — небрежно брошенная папка с нотами остаётся на столе Чана. — Но у нас ещё час... — Не у нас, а у тебя. Ты сам опоздал, — Чонин проверяет сумку на наличие проездного. — Ты не останешься? Боюсь, не успеем к фестивалю, нужно много тренироваться сейчас, — Сынмин почти хватает его за запястье. — Ну, знаешь, ты тоже мог написать мне, что задержишься. Возможный сценарий начинает прокручиваться в голове и давит с новой силой. — Чонин. — Что? — Он берет свою сумку за лямки. — Ты это специально? Я всего-то на пять минут опоздал. — Не хочу ничего слушать... Джисону плохо. Мне нужно идти. Пока. Пусть он сам разбирается с тем, что наворотил. Пообещал золотые горы, и спотыкается на ровном месте. И даже, казалось бы, не было предпосылок. Всё ведь только стало налаживаться. Это из-за него Чонин не слышал звонков. И из-за него же он не может быть рядом с другом в нужный момент. Попытки дозвониться до Джисона остаются жалкими, в трубке телефона слышно только бесконечные гудки. Золотой закат растекается по асфальту, в воздухе будто бы летает тополиный пух, сердце снова начинает ныть. На что Чонин тратит время? Кто действительно ему дорог? Дорога кажется невыносимой — диктор озвучивает названия остановок, и это капает на мозги, как и механизированный голос автоответчика. Джисон вдруг берёт трубку. — Я еду, слышишь? Ты в порядке? Ты один? Слышится то же шмыганье. Возможно, у него паническая атака. У Чонина сразу начинает крутить живот на поворотах, и вместе с тем подступает неприятная тошнота. — Мне страшно. — Я выхожу на следующей. Ещё пять минут, и я буду у тебя. Однажды у Джисона случилась паническая атака прямо в классе. Это разозлило самых буйных, и разволновало самых беспокойных. Сколько же тогда было перешёптываний... Чонину было некуда деваться, ведь друг познается в беде, а следовательно, задача «успокоить Джисона» была на его плечах, даже если для этого пришлось бы чуть самому не слететь с катушек. Тогда они вдвоём успокаивались в столовой тёплым чаем из пакетика — к сожалению, школа ещё не перешла на уровень заварки листового чая в отдельных ёмкостях по принципу какого-нибудь особого способа, или чего-то на типе того. Вместе с чаепитием удалось узнать, что дыхательные техники пригодны не только на занятиях вокалом. В тот день Чонин впервые понял, насколько он дорожит Джисоном, и насколько важно быть рядом с ним. Все стремительно стало ухудшаться, когда парни из параллели, раззадоренные слушками после "тревожных рыданий", устроили засаду. Чонин никогда не думал, что способен так травмировать человека физически. Джисон думал, что разобьётся. Ребята перестали подходить к окнам — Джисон стал панически бояться открытых нараспашку форточек, и, в особенности, больших оконных дверц. Они оба знают одно — в этом всегда был замешан Бомсок и несколько его ребят, которые устраивают пакости, стараясь не попадаться на глаза. Иногда кажется, что даже исключение из школы не откроет им глаза на то, что на самом деле они вытворяют, и какие последствия могут когда-нибудь сломать жизни жертв их безобразия. — Мне страшно, что ты вдруг исчезнешь. Стоит только снять обувь и появиться в поле зрения у друга, как из собственных глаз чуть не начинают течь слезы. Теперь он стал причиной истерики у того, кем дорожит больше, чем кем-либо в принципе. Джисон принимается тараторить: — Мне мама рассказала о недавнем летальном исходе у них в клинике. Я знал эту девчонку, ну, вернее, слышал о ней, мама иногда по телефону обсуждала её диагноз, она тоже ничего не ела, она... Чонин каменеет на месте. У Джисона трясутся руки, которыми он старательно вытирает хаотично сползающие по красным щекам слезы, он спотыкается между словами, и никак не может успокоиться. — Я не хочу, чтобы это случилось с тобой... У нас ещё выступление, я не хочу уже который раз выступать без тебя, нас просто расформируют, а я нашёл дом в нашей команде, пожалуйста, поправляйся уже... Джисон убирает ладони от лица и обессиленно опускает их по бокам, не переставая плакать. Чонин совсем не знает, что делать — он уже несколько раз видел Джисона в таком состоянии, но каждый раз не знает, как подступиться и не сделать хуже. Он просто подходит ближе и садится рядом на мягкий ковёр. Берёт Джисона за руку, и кладёт голову на его плечо. — Прости меня, Джисон. Он только жмется ближе, вцепляясь пальцами в плечи, будто бы убеждён, что всем его страхам суждено сбыться. Страхи тоже плотно взялись руководить его чувствами и действиями, и, как уже давно стало ясно Чонину, они в этом очень похожи. Но Джисон, в отличии от него, не мнется на месте и ищет вспышки света даже там, где им не суждено существовать. Чонин ему в этом плане очень завидует. Постепенно он перестаёт ронять слезинки на их переплетенные пальцы, и утыкается носом в белые-белые волосы. По комнате гуляет шёпот: Чонин старательно уверяет, что всё будет хорошо и никуда он не исчезнет. Что он больше не хочет исчезать.

***

Клавиши все выскальзывают и выскальзывают из-под пальцев. Один и тот же момент проигрывается третий раз подряд, и Чонин готов поклясться, что ещё один такой затык, и Сынмин выгонит его из-за инструмента. Это будет его первый серьезный зачёт в таком большом зале. До этого было очень много тренировок, и Чонин не отходил от синтезатора в кружке ни на шаг. Боялся: если что-то не доучит, не доведёт до автоматизма, будет стыдно смотреть руководителю Сынмина в глаза; это всегда пугает, и всегда бегают мурашки по спине от мыслей о руководстве — все выступления происходят крайне интересным образом — Бан Чан нашел такого человека, который, мало того, что знает всю его команду, так и обучает самых способных ребят в центральной музыкальной школе города. При этом преподаватель все еще хорошо отзывается о навыках игры на клавишных, где даже мнение о Чонине остаётся вполне хорошим. Но Чонин с этим не согласился. Потерпев неудачу, он засомневался в том, стоит ли вообще стоять рядом с фортепиано, и может ли он позволить себе хоть на чуть-чуть расслабиться. Вместе с тем провал не стал решающим — Чонина взяли на ещё один конкурс. Гладкий материал приятно холодит пальцы. Не хуже, чем зима за окном — белые хлопья сыплются с неба уже несколько часов, не переставая. С самого пробуждения Чонин в лёгкой радости наблюдает за вальсом снежинок. И снова сбивается. — Эй. Сынмин хмурится и пихает его в бок. Чонин пытается исправить ситуацию, но только больше пыхтит, и, в конце концов, его ладонь наползает на чужую, играющую свою партию где-то в басах. Трель прерывается. — Ну ты что, каши мало ел? Чонин тушуется, виновато заглядывая в темно-карие радужки глаз. — Я не знаю. Сбиваюсь в одном и том же месте... Кисти рук ещё несколько секунд статуями нависают над инструментом. Кажется, будто на коже уже остался ожог от этого касания, ощущаясь чем-то пылким и колким. Чонин одергивает ладонь, еле отвернувшись обратно к бумаге на подставке. — Давай-ка я покажу, — партнёр по ансамблю встаёт, Чонин только непонимающе задирает голову, и следит за движением фигуры, — ну, чего ты застыл? Вставай. Он немедленно подчиняется, уступая свое место Сынмину, который, выпрямив спину, начинает играть его отрывок. Через несколько тактов лицо его морщится, и почти касается носом нотного стана. — Это кто тебе так пальцы подписал? — Сынмин адресует абсолютное недоумение Чонину, который пожимает плечами, задумавшись. — Неудивительно, что это неудобно играть. — Не знаю. Они будто бы всегда такие были. — Странности какие. Дай-ка карандаш... — Пока Сынмин занят чужой партией, снаружи происходит невероятная красота. Чудится, будто фортепиано покрывается снежинками, а они с напарником бесподобно выступают дуэтом. И никаких по-дурацки подписанных пальцев. — Тогда с почином тебя. Кто-то явно постарался над твоими нотами. Ты их никому не давал? — Они всегда остаются в кабинете. — Больше не таскай. Кажется, кто-то бедакурит, пока нас там нет. И подойди к преподу, чтобы все поправил. Чонин на это лишь кивает и вытягивает из души лёгкую улыбку, которая была навеяна мыслями об их совместном выступлении. Но тогда он и подумать не мог о том, что одними неправильно разбросанными цифрами под каждой строкой анонимное хулиганство не ограничится. В следующий раз после репетиции ноты для зачёта и вовсе отсутствуют в папке, и Чонин старательно ищет их по всему кабинету. "Да что же это такое?.." Выйдя из преподавательского класса, Чонин перепроверил наличие всех его листов, и понял, что в ансамбле он может быть на три метра выше, чем в прошлый раз. Из-за того, что партия разобрана совершенно неграмотно, это сказывается на качестве самой игры. Только вот, вернувшись обратно в кабинет и оставив папку на очень видном месте, судьба сыграла злую шутку — Чонин отсутствовал всего несколько минут, и именно тот листок для ансамбля бесследно испарился. Совершенно не верится, что это действительно произошло. Не может быть такого, чтобы все его волнение и тяжёлое разучивание напрямую зависели от чужого непрошенного внимания, это просто немыслимо, и Чонин успокаивает себя без остановки, что он просто утомился и на самом деле все у него перед глазами. — Ты, случайно, не их ищешь? Вдруг в проёме возникает высокая фигура с предметом, что Чонин так усердно искал все это время. — Они валялись в коридоре. Хорошо, что я их подобрал. Чонин принимает свои ноты двумя руками. Как он умудрился обронить их? Так ещё и в коридоре? — Спасибо. Он суетливо пробегает глазами по содержанию; подписанные Сынмином цифры исчезли, абсолютно так же исчезли и примечания преподавателя. Вместо них появились прежние, аккуратно подставленные символы, которые назвались неверными в прошлый раз. Чонин запомнил это — тут третий, а тут, ни с того ни с сего, пятый, хотя ноты идут по октаве вниз. — И подожди-ка... Затянувшаяся пауза заставила собеседника заскучать, и он почти растворяется пустом коридоре: — Что-то не так? — Да нет, все так, но у меня пальцы неверно проставлены. Я каждый раз запинаюсь. Ты не видел тут никого до меня? — До тебя тут был только я. И то я рюкзак свой бросил и вышел, — Уджин отстраняется от косяка, не доставая ладоней из карманов штанов, и подходит, оставляя между ним и Чонином пару шагов. — Я выяснил, что ошибаюсь именно из-за этого. Кто-то трогает мои ноты, — устранение безобразия возобновляется при помощи стирательной резинки. Уджин покачивается на пятках. — У каждого своя папка с нотами, и полно дел. Не думаю, что кто-то может их брать без спроса, — он наблюдает за процессом стирания, будто истукан. — Может, ты просто... плох в игре? — Что, прости? — от нахлынувшего недоумения ластик выскакивает на пол. — Я знаю, что ты рвёшься на сцену, но, ты не думал о том, что тебе рано? — Уджин, ты... — Я не с наездом. Я, как старший ученик, рассуждаю о том, в чем разбираюсь. — Слушай, мне не нравится твой тон, — пустота пространства пугает. Чонин один со старшим, которого совсем не знает. Он не привык быть полностью в одиночку, и, кажется, пора менять правила игры. — Ты перед зачётом хочешь меня выбить из колеи? В ответ он слышит усмешку. Уджин поправляет волосы, и, как ни в чем ни бывало, продолжает: — Ну, у меня не было такой цели. Мы сами выбираем как реагировать на те или иные вещи, — и тут картинка в голове складывается в кривой пазл; будто слова напарника подпитаны чем-то нехорошим, например, воровством чужой музыки, пока владелец не видит. — Просто давай порассуждаем — когда тебя стали брать на конкурсы вместе с нами, мы стали получать всё меньше очков. Это тебя не настораживает? — Меня настораживает лишь то, что кто-то трогает мои ноты. И что ты недоволен каждый раз, когда я выступаю. — Потому что ты не выкладываешься на полную. Ты приходишь только ради... Что это? Зависть? Очередной упрёк? Будто Чонин никогда не слышал упрёков от отца. Не стараешься, не приносишь высоких результатов, тянешь семью вниз, недостаточно, недостаточно, недостаточно. Хоть кто-нибудь кроме Джисона и Чана интересовался его самочувствием? Хоть кому-то было до этого дело? — Музыка — это серьёзно. А не занятие на пять минут, чтобы потренькать, просто потому что нравится. — Тебе-то какое дело. Это мои ноты, и моя музыка. — Но зачем ты приходишь на занятия, если силёнок не хватает? — Я делаю всё, что в моих силах. Ты предлагаешь прыгать выше головы? — Я предлагаю петь, и играть, а не приходить сюда только ради Сынмина. Секунда. Две. Три. — Чего... — Что слышал. Ты ему не ровня. Он только зря время с тобой тратит. — Я что, не имею права на ошибки? Ты будто с пелёнок идеально играешь. — Чонин, ты не понимаешь. Я оканчиваю музыкалку с похвальным листом, я знаю гораздо больше, чем ты. Ты только тянешь нас вниз. "Так вот для чего ты так любезно нашёл мой ансамбль." С того момента, как началась вся эта история с тем, кто главный, а кто нет, захотелось просто-напросто закрыть Уджину рот, чтобы он никогда больше не говорил. И заодно — не пел. — Я прихожу каждое занятие сюда, потому что мне это нужно. А я вижу, всё, что тебе нужно — это только прорваться в главнокомандующие. И поругаться со мной. Уджин старается скрыть свое раздражение — это видно по тому, как напрягаются мышцы у него на лице. — У меня такое ощущение, будто не я лучший друг Сынмина, а ты. Ты чё к нему подлизываешься вообще? Кабинет начинает уменьшаться до размера грецкого ореха, и Чонину становится безумно тесно находиться в таком маленьком помещении; хочется выйти, и пойти куда глаза глядят. Дышать тоже он начинает, кажется, через раз. А пройти сквозь Уджина невозможно — Чонин ниже на голову, и не такой широкий в плечах. И, кажется, в последнее время его вес уменьшился процентов на десять. — У нас хорошо получается играть на пианино. Ты сам ни разу за него не сел. Уджин начинает злиться, не скрывая этого. — Вижу я, как хорошо у вас получается. Может, все-таки, тебе совсем не фортепиано нужно, а он? Голова самовольно вжимается в плечи. Чонин уже не может бросить что-то колкое в ответ по этому поводу, и поэтому старательно гипнотизирует Уджина, смотря ему точно в глаза. — Так я и знал. — Что ты вообще ко мне прицепился? Больше не к кому? — А ты со старшими так не разговаривай. Бомсок мне все рассказал. Рассказал что? Он снова возомнил себя важнейшей фигурой по тому, как наиболее быстро распространить ложь и слухи? Уджин просачивается сквозь вытаращенного на него же Чонина, видимо, за своей сумкой, а тот начинает вспыхивать и искриться, как спичка; и, даже, возможно, выпускать когти и рычать. Он хищно бросается в сторону сокомандника, не выдержав напора от резко оборвавшейся реплики. Должен же он хоть когда-то дать отпор? Ногти впиваются в чужой ворот, и от неожиданности они оба чуть не валятся на хаотично расставленную технику. С пиджака сваливается фирменный значок школы, позвякивая уже где-то на полу, отчего Уджин тоже начинает звереть. — Ты что, совсем ненормальный?! При таком раскладе уже ничего не отмотаешь назад. Чонин больше не будет выступать с Уджином. Состоять в одной команде он тоже уже не хочет — ему до конца своей жизни хватило испорченных нот, и других приложенных к бесконечным провалам усилий. Это только его музыка. Только его ноты. И только его чувства. — Это ты мне ноты портишь? Злость заполняет разум почти до самого темечка, и от жжения под глазами начинает кружиться голова. — Если ты меня ударишь, — Уджин начинает грозно, постепенно сходя на шёпот, — в курсе буду не только я и Бомсок, но и Чан, и Хенджин. И Сынмин тоже. Так что подумай ещё раз перед этим. — Подумай ещё раз над тем, как распространять слухи и действовать мне на нервы. Подонок. Чонин уходит домой с разбитой губой, предварительно откланявшись Хёнджину, который, весь перепуганный, не узнал одноклассника — ведь ему чуть не выдрали волосы, и его глаза вот-вот не выдержат, выпустив бесконечное количество солёной воды. — Я совсем не понимаю, чем это заслужил.