О чём думает само солнце?

Жизнь продолжала идти своим ходом. Как странно для Акутагавы было ощущать то, как стремительно время утекало сквозь пальцы. Его привычный мир, основанный на плане дня нора — охота — нора, приобрел еще один пункт «встреча с Ацуши». Они никогда не договаривались о встрече, но умудрялись встречать друг друга. (Нет, нет и нет, Рюноске не мчался с рассветом на ту самую опушку, кто посмеет так сказать в лицо — загрызет.) Чуя с Дазаем начали замечать внезапное отсутствие воспитанника спустя неделю. На привычную фразу Рюноске: «Ухожу охотиться, ждите к ужину», — они щурили глаза подозрительно. — Дазай, прокомментируешь как-то — и я убью тебя. — Чуя, дорогой, ты не сдержишь моих порывов. Даже не пытайся. Итак, — прокашливается. — Кажется, наш малыш нашел себе друга или подружку, — в тишине послышался глухой удар в челюсть и кряхтение каштанового кицунэ под смех рыжего. Акутагава тем временем старается приготовить подарок Ацуши. Он, стоя на стволе дерева, тянется за самой многочисленной веткой дикой яблони, несдержанно размахивая хвостом и навострив уши. Рука подтягивает ветку ближе к себе, чтобы сорвать самые красивые, бросающиеся в глаза плоды, но терпит неудачу. Он обращается в лиса за пару секунд до падения и приземляется на четыре лапы, притопывая. Лис видимо злился — падает во второй раз. Был смысл потрясти дерево, но тогда упадут только некрасивые яблоки, которые грех было приносить Ацуши. Рюноске оборачивается человеком, грустно оглядывает яблоко рядом с собой и тяжело вздыхает. Он лезет еще раз и еще, пока наконец не набирает десяток самых заливных, красивых, таких, какие достойны Ацуши. Все также находясь в облике человека Рю выносит на руках яблоки, улыбаясь и напевая какой-то приятный слуху мотив — кицунэ любили петь, они чувствовали свою силу, вплетая ее в слова, обращая иногда музыку в особенную магию. Когда Рюноске не мог уснуть, Дазай и Чуя ловили один мотив на двоих и напевали нежные колыбельные. Рю хотел бы когда-то показать Ацуши магию кицунэ, не из россказней злого люда деревень, а настоящую и искреннюю. Ну а пока он раскладывает яблоки на ближайший большой пень — не на земле же им валяться? — обращается в лиса и верно ждет, зарываясь носом в пушистый хвост. Шаги за это время он распознает до жуткого легко. У Ацуши поступь легкая, крадущаяся, будто у большой кошки, это заставляет мысленно смеяться. Внешностью он тоже будто напоминал большого тигра, красивого до безумия и невероятно ластящегося к рукам. Дазай бы пошутил, что Рюноске по уши влюблен. Рюноске будто краснеет щеками от этой мысли, разводит ушки в сторону и нетерпеливо мечется хвостом. Глупость какая.

***

Ацуши подметал двор под тяжелым взглядом старика, украдкой поглядывая в сторону леса. Старина Накаджима тяжело вздыхал, пряча руки в темных одеждах и старался не замечать этих взглядов. Недавно его уведомили о всяких глупостях в отношении внука — мол, помешался, друг, твой внук уже потерян, будто чары на нем лисьи. Сосед и вовсе перешел черту своими словами: «Помнишь, пять лет назад он отпустил лиса в лес? Лучше бы Федор убил ту лисицу. А вдруг то была кицунэ? Он, знаешь, столько нечисти смог изгнать с наших земель, а они все плодятся, — стрик сплевывает, — дрянные лисицы, чтоб их». На это старина Накаджима только качал головой, злобно отвечая: «Ты сейчас пытаешься опорочить имя, данное мне моими предками? Убирайся. С глаз моих, сейчас же!» — Мы еще посмотрим, старина. Помяни мои слова, твой внук принесет с собой только беды, — отпечаталось в памяти набатом. — Ацуши, — громко зовет. Парень вздрагивает от неожиданности и оборачивается к деду. — Почему ты каждый день пропадаешь в лесу? О тебе ходит странная молва. Люди говорят невесть что, но когда ты даешь такую почву без объяснений даже мне… Это заставляет сомневаться в тебе. Не спутался ли ты с кицунэ, случаем, или другой нечистью лесной. Я надеюсь, ты не притащишь подобную дрянь в дом. Ацуши тяжело сглатывает, сжимая в руках метлу. — Дедушка, я… Я подкармливаю в лесу кое-кого… — Кого? — Кроликов. Диких кроликов, — тут же отзывается Ацуши, стараясь звучать без заиканий. Он никогда не лгал ни родителям, ни бабушке с дедушкой, но сейчас от этого зависело слишком многое. Он действительно находился в лесу с лисицей целыми днями, скажи он подобное — по следу пустят федоровскую псину. Его лисёнок и правда слишком умён и проницателен, что заставляло сомневаться был ли он простым зверьком. Ацуши даже не пугала сама мысль о том, что его лисёнок на самом деле кицунэ, он совсем не злой, тихий, молчаливый собеседник в разговорах. Он даже не попытался навредить как-то Накаджиме, так как можно считать его нечистью? Ацуши бросает взгляд на другую сторону улицы, где жил местный охотник за нечистью. Глупость какая.

***

Рюноске откровенно скучал. Он обратился в человека вновь, хватая одно из яблок. Он присаживается, облокачиваясь спиной о пень, закрывая глаза. Солнце было уже высоко, что означало полдень, жарило оно нещадно — находиться под пеклом в шерсти было невыносимо. Человеческое тело же чуть проще переносило такие погоды. Рю откусывает кусочек яблока, вглядываясь в чащу леса за опушкой. Куда они пойдут сегодня?.. Кажется, они ни разу не были на речке намеренно. Погода сегодня располагала, значит… — Ты… Тихий голос звучит слишком громко. Рюноске пугается, от неожиданности заваливаясь на бок. Он понимает, что находится в человеческом обличье — на его голове навостренные ушки, за спиной пушистый хвост, во рту чуть увеличенные клыки. А день обещал быть таким хорошим… Он садится на колени, опуская голову перед изумленным Ацуши. — Я могу все объяснить, Ацуши. — Уж постарайся, кицунэ. Рюноске тяжело вздыхает. Что ж, это разговор только лишь откладывался, он был неизбежен. — Итак, — Ацуши сосредоточенно держит пальцами подбородок, — ты и правда кицунэ, которого я спас пять лет тому назад от федоровской псины. Невероятно. Я и не думал, что россказни правдивы и вы существуете. — Моя мать была человеком, Ацуши, — говорит Рюноске. Он заметно нервничал, борясь с желанием превратиться в лиса и просто сбежать в лес от Накаджимы, от этого диалога и больше никогда-никогда не иметь ничего общего с людьми, как и говорили ему наставники. Люди — погибель, когда ты наконец усвоишь этот урок, Рюноске? — Тогда ты… — Она бросила меня в лесу, обнаружив уши и хвост кицунэ. Я даже не знаю, умерла ли эта женщина и как, мой возраст уже начисляет практически век, много чего я уже забыл. Обиды я не держу на нее, только грусть. Даже не попыталась воспитать хвостатого сына, — Рюноске горько усмехается. — Быть может, она понимала, что тебе не будет хорошо среди людей. — Проще оставить на гибель? — Рюноске скептически смотрит на стушевавшегося Ацуши. — Прости, я ляпаю не подумав. Честно, я даже рад, что мои предположения оказались правдивыми. — Предположения? — изумленно переспрашивает. Человек кивает, чуть улыбаясь. Рю думает лишь о том, что в очередной раз этот мальчишка смог его удивить. Даже простыми словами. — Ты удивителен, Ацуши. Раз мы разобрались и поговорили по душам, не смею даже надеяться, но… Давай сходим на речку. Сегодня жарко, она хорошо охлаждает и… — Хорошо, — кивает Накаджима. — Ой, я даже не спросил твоего имени. — Акутагава Рюноске. Фамилия и имя от матери, она оставила записку в свертке, в котором было только эти два слова, — странный поступок, но я не могу ее осуждать, не зная причины. Может, она надеялась, что меня вернут обратно? Ха, поистине странная женщина. Ацуши кивает, увлеченный своими мыслями. Он внезапно оступается о камень на пути, когда его подхватывают горячие руки. — Будь аккуратнее, Ацуши. Щеки Ацуши еще никогда не были настолько красными. Он перехватывает руки кицунэ своими, будто прося не убирать с талии, но вдруг отдергивает сам себя, быстро отстраняясь и шепча извинения. В таком ритме человек и кицунэ дошли до речки, над которой возвышалась красивая ива. От красоты у Накаджимы перехватило дыхание: где-то вдалеке виднеются силуэты плывущих птиц, солнце пускало яркие блики по воде, от которых хотелось зажмурить глаза, а высокие кроны деревьев рисовали причудливые узоры тенью. Рюноске аккуратно трогает Ацуши за руку, прикасаясь только кончиками пальцев (он все еще боится, что тот отшатнется от прикосновений пугающего кицунэ, но человек только заинтересованно повернулся к нему). Рюноске указывает кивком головы на иву — Ацуши улыбается, соглашаясь. Сидеть бок о бок с Рюноске в человеческом обличье было также приятно, как с ним же, но в лисьей ипостаси. — Рюноске, я хотел спросить. Это твоя настоящая внешность? Я слышал… — Что лисы — чудовища, которые прикидываются другими людьми, чтобы отобрать жизнь человека? Как глупо, — фыркает. Ацуши тушуется: вероятно, он надавил на больной мозоль, сам того не зная. Рюноске поворачивает всем телом к Ацуши и, глядя пронзительно в глаза, отвечает: — Ты являешься моим благодетелем, лисицы никогда не забывают добро. Я не знаю, как подарить тебе свое благословение, я не настолько хорош еще в магии, мои наставники… Они еще занимаются моим обучением всему. — Твои наставники? — оживляется человек, чуть ли не подпрыгивая на месте. — Они тоже кицунэ? Вас так много? Не верится даже. Рюноске скептически поднимает бровь, указывая пальцем себе на ушки, которые тут же дернулись. Накаджима тяжело сглотнул, глядя на них — когда Рю был в личине лисы, он гладил их часами на пролет, но сейчас это смотрелось слишком большим вторжением в личное пространство. Кицунэ и вправду настолько красивы, как и говорят. Шерстка на ушках и хвостике лоснилась на солнце, профиль завораживал, желая коснуться хотя бы щеки кончиками пальцев, а смех — ветерок в знойную жару. Кажется, Ацуши очарован, как те путники из рассказов их грустных жен, коим повстречалась на пути прекрасная лисица и позвала за собой. Фактически, Накаджиму тоже позвали за собой. И сейчас он ловит себя на мысли, что последовал бы на край света, не теряя из видимости черного хвостика с кисточкой. — Я не хочу никуда уходить, — тихо шепчет Ацуши, падая на зеленую траву спиной. Рюноске хмурится: — Тебе здесь не место. — Жестоко, — тянет в ответ. — Ацуши, этот лес кишит ёкаями — оставшиеся здесь больше людьми не будут, — серьезно произносит лис, раздраженно мельтеша хвостом за спиной. Его ушки смешно прижались к голове, но человек не рискует даже хихикнуть — лис выглядел ранимым. — Я не хочу увидеть тебя в виде злого, неупокоенного призрака. — Твои слова звучат логично, но ведь сейчас со мной ты. Что может случиться? — Ацуши! Я серьезен. Накаджима тяжело вздыхает, прикрывая глаза. Дом когда-то счастливых бабушки с дедушкой встретит пустотой и одиночеством последнего. После смерти жены, старина Накаджима для всех будто сошел с ума — он начал поддерживать хорошие отношения с охотником на нечисть с севера, которого многие отвергали в селении из-за его странностей, будто он в самом деле имеет нюх на кицунэ и прочих ёкаев, а тот адский пес с ним — фамильяр, этих самих ёкаев ощущающий. Сказки и глупости. Ацуши открывает глаза. Рядом с ним сидит настоящий ёкай, а он даже не боится. Рюноске не выглядит устрашающе, но незримая аура силы в нем есть всегда, следуя шлейфом и заставляя покрываться мурашками. — Ёкаями рождаются или становятся? — вдруг интересуется Ацуши. Рю устало ложится рядом с ним, поддерживая стремление узнать что-то новое. — Кто как. Кто-то становится, а кто-то рождается. Я необычный по меркам сверхъестественного мира, как бы странно это не звучало, — никто не хотел брать ответственность за ребенка человеческой женщины. Никто, кроме моих наставников. — Они действительно хорошие. — Да, поэтому я хочу стать сильнее всех в этом лесу. Чтобы они оба гордились мной. Нависла тишина, разбавляемая пением птиц и звуками воды. Человек и лис, убаюканные знойной погодой и разговорами по душам друг с другом, уснули на берегу. Хвостик кицунэ, большой и пушистый, будто приобнимал человека за ноги. Так лис чувствовал себя спокойнее — ощущая присутствие Ацуши не только слушая мерное дыхание рядом. Солнце медленно клонилось к закату, время людей в лесу ёкаев было исчерпано и пора была возвращаться домой, но Рюноске поддавался эгоистичному желанию — забрать, присвоить понравившегося человека себе. Эти мысли его по-настоящему пугали. — Ацуши! Ацуши, просыпайся! — звал он, чуть потряхивая человека за плечи. — Тебе пора домой. В тот вечер и лис, и человек вернулись домой молчаливыми и отстранёнными.