Проект "Бетельгейзе"

      3 марта 1987, Хоукинс.       В кабинете тишина.       Морна спокойно покачивает ногой, сидя в любимом деревянном кресле, которое хоть и создаёт неудобство, но привычка, чтобы было вам известно, лучше любых тщетностей.       В одной руке зажат блокнот — дорогой сердцу и душе. Хотя, если быть предельно откровенными, блокнот этот самый что ни на есть обычный и дешёвый, из магазина в центре.       Большой палец щёлкает по ручке, то и дело клацая выемку. Туфля временами соскальзывает с ноги, оголяя пятку, но Морна снова накидывает её на ногу.       Её дыхание в комнате — не единственное.       Напротив Морны сидит Стив. Подёргивает коленом, то и дело приподнимая стопу, а руки обхватывают ручки стула. Вопрос за вопросом, вопрос за вопросом.       Три дня назад стукнуло шесть месяцев с момента, как он присоединился к сеансам с Морной. Два раза в неделю он приезжает в Хоукинс с колледжа, чтобы подышать лёгкой пылью в её скромном офисе на протяжении двух часов, а затем либо уезжает обратно, либо возвращается домой, в пустую обитель.       Шесть месяцев — это двадцать четыре недели. А ещё это сорок восемь приёмов. А ещё это девяносто шесть часов, проведённых в таком же неудобном стуле, от которого сводит позвоночник.       Он бы хотел знать, сколько раз за этот промежуток времени он дёргал коленом от выступающего невроза и душевного недомогания. С радостью сосчитал бы количество вопросов педантичного доктора, и сколько раз она щёлкнула ручкой.       А сколько конфет она съела?       — Почему леденцы в вашей вазочке без обёртки, доктор Морна? — спрашивает Стив, нарушая раздумья женщины.       Она поднимает на него зрачки потерянного взгляда, а затем вполоборота смотрит на стеклянную пиалу.       — Привыкаю к хаосу.       Такой вопрос ей уже задавала Джейн, и Морне кажется, что жизнь в Хоукинсе — это череда повторяющихся по кругу событий. Колесо Сансары.       — Так они быстрее сохнут.       — Поверь, в обёртке они не вкуснее.       Стив улыбается, отводя взгляд от конфет, и смотрит куда-то в пол.       Первый месяц работы с доктором он не был уверен в успехе затеи, но абсолютная потерянность мешала спать и жить. Ему хотелось говорить.       К удивлению, хотелось сильно. Робин была уверена, что Стив закроется и вовсе, но ему хотелось говорить, потому что молчать он не мог. Ему нужна была спокойная, сдержанная атмосфера и человек, который не станет проявлять к нему жалости и сочувствия.       Морна такие вещи на профессиональном поприще обходила стороной.       Свой сочельник он провёл в её кабинете тоже. Точнее, два часа сочельника он провёл в здании Морны, разделяя с ней тихую, формальную беседу.       Ему хотелось говорить. Говорить с кем-то, кто напоминал ему эту необычную атмосферу формальности в миксе с волнением и заботой.       Морна знала, когда нужно спрашивать, а когда — слушать и записывать.       — Как твой быт?       Стив в ответ на вопрос пожимает плечами и чуть вздыхает в желании вспомнить, чего особенного произошло за неделю.       — Продолжаю попытки приготовить пирог миссис Хендерсон, но пока без особого успеха. Раздумываю бросить попытки и вовсе, но пока вот не бросил. Недавно понял, что баскетбол не приносит мне радости.       — А приносил раньше?       Стив не уверен.       Игрища всегда умели отвлекать, но сейчас он был слишком сосредоточен на своих ощущениях, что баскетбол себя и вовсе исчерпал.       — Не думаю. Точнее, хм, — Харрингтон задумался вновь, пытаясь разобраться в правильности выраженных чувств. — Мне нравилось раньше, я полагаю, но интересы поменяли полярность.       — Есть вещи, из которых вырастают, — заметила Морна, сделав пометку в блокноте. — Нет в этом ничего страшного.       Стив что-то промычал и откинулся на спинку стула.       — Как вы сидите в них? — скривился и поёрзал. — Не стулья, а место пыток.       Морна улыбнулась, следя за его движениями, и не смогла не согласиться. Стулья в её кабинете находит удобными только девчонка Хоппера.       — Джейн нравятся.       — Она не может быть ещё страннее, — добавил с улыбкой Стив, отыскав наконец удобную позицию.       Прошёл час их беседы, и к этому времени разговор всегда скатывался в обмен любезностями.       — Клаудия остановила меня вчера в супермаркете, в районе одиннадцати, — щёлкнула ручкой Морна. — я закупалась замороженной едой, а она всегда ругает меня за это, когда выдаётся возможность. Знал бы ты, как я не люблю, когда меня ругают.       — Могу представить, — усмехнулся Стив.       — Никому не нравится моё пристрастие к готовой еде.       — Иногда это очень удобно.       — Твои слова, да в её уши, — вскинула рукой Морна, и Стив кивнул с вежливой улыбкой. — Она предложила мне пирог.       — Не говорите, что отказались, доктор Морна, — сказал Харрингтон, схватившись за левую сторону своей груди. — Вы разобьёте мне сердце.       Будто от него что-то осталось.       — Думаешь, стоило согласиться?       — Так, значит, всё же отказались, — кивнул парень, покачивая головой. — Признаюсь: мне больно это слышать. Вы не знаете гастрономическую силу миссис Хендерсон, доктор Морна. Вам стоит согласиться в следующий раз.       — Прислушаюсь, — усмехнулась женщина, перелистнув блокнот.       Стив провёл рукой по волосам и снова заёрзал на месте, когда спина затекла.       — Знаете, в кафе фермера на окраине города подают лучшее мягкое мороженое и картошку во фритюре. Если их смешать, получится просто чудесный вкус.       — Звучит предельно…экспериментально.       На вкус досадно. Абсолютно несочетаемо.       Кому не расскажет — все крутят нос.       — Думаете, экспериментально?       — Предельно отвратительно, — добавила Морна, удивив Стива на мгновение, но широкая, искренняя улыбка пробралась на его лицо.       Стив любил честность. И улыбаться любил особенно.       Морна заметила, что колено его стало подёргиваться намного реже, и к этому моменту разговора было статичным на протяжении уже семнадцати минут, что, безусловно, достижение.       — Сердце вдребезги, — отшутился Стив.       — Прошу простить за излишнюю честность, сегодня я особенно жестока к твоему сердцу.       — Не так жестоки, как Ио.       Морна выдохнула, а зрачки сползли на его колено. Снова задёргалось.       Она не ждала от него быстрого смирения с утратой и гладких сеансов, но Стив терпелив. Упрям, достаточно горд, самодоволен, но при этом всём обладает удивительной мягкостью и тягой к разговорам. А ещё он не терпит жестокости.       И Ио поступила жестоко.       Он не часто вспоминает о последнем дне лета одна тысяча девятьсот восемьдесят шестого, но тридцать первое августа прошлого года закончилось для него на самой тщетной из нот.       Он не вспоминает, но ночью на ветку дерева, которое видно из окна его спальни, садится надоедливый грач и сулит ему кошмары, которые приносит на своём плешивом крыле.       И Стиву отчётливо снится то, как погибла его трепетная любовь. Как она привела его посмотреть на свою смерть, полюбоваться жестокой процессией лабораторного взрыва, который она сама же и произвела.       — Ты на неё таишь обиду?              — Нисколько, — тут же ответил парень, хотя в искренности слов и сам засомневался. — Разве что самую малость. Не знаю, — отмахнулся Стив, перебрав пальцами сжатый воздух. — не могу сказать. Морна, скажите, это ведь эгоистично.       — Не обязательно.       — Фермер говорил, что тоска излишняя никогда не должна одолевать, а если и случается такое, то позволять стоит совсем на чуть-чуть. Он запрещал жертвовать ей своё время и воспоминания, потому как тоска никогда не будет сыта, — Морна согласно кивнула в ответ на слова. — Однако, — Стив выдохнул, взглянув на подёргивание своего колена, и остановил тремор. — Эспена ведь больше нет тоже.       Эту тему Морна поднимать никогда не решалась, потому что не считала уместной для себя, но теперь об этом заговорил сам Стив.       Ей казалось, что грусть мальчишки была удивительной матовости. Такая мягкая на ощупь и маркая, но всё же грусть. Стив любил говорить, но слова всё реже несли за собой смысл; он сбивался, бормотал что-то непонятное. Иногда мог добрые тридцать минут молча кивать и слушать речь доктора, внимая каждому изречению, а порой слова на его языке чесали слизистую дёсен.       Фермер умер во сне: спокойно и без страданий, от благородной и весёлой старости, которую он проводил с одним единственным котом, да кучей ребят, что приходили потакать его прихотям и блажам.       Эспен был единственным человеком во всём Хоукинсе, земля которого не была проклята, а солнце его гектары освещало по-особенному пылко. В погребах стоял запах плесени и сырости, а сидр в демиджонах богател своим вкусом и крепостью, разбавляя солнечные капли.       — Я унаследовал ферму.       Морна подняла на него взгляд, полный непривычного ей удивления. С каждым своим посетителем она вела себя по-разному, а со Стивом приходилось ходить по тонкому стеклу, потому как тот, по чьей смерти болит его сердце, сидел в этом же самом кресле пол года тому назад и покручивал в руке своё свидетельство о смерти. Однако «смерть» Ио была далеко не единственным его кошмаром.       — Что же, — разомкнула губы женщина, мерно вздохнув. — Это было ожидаемо, а ферма теперь в надёжных руках. Насколько мне известно, у Эспена был всего один сын, не так ли?       Стив пожал плечами с усталой ухмылкой, полной какой-то слепой гордости за произнесённые слова.       — Паршивый, но всё же сын, — кивнул головой Харрингтон.       — Не вижу в тебе и долю паршивости, о которой ты говоришь. Решение Эспена непоколебимо и в его правильности лично я никогда не стала бы сомневаться. А ты сомневаешься?       — Ну, — раскинул руками парень. — Когда вы преподносите это так, то я не имею права даже подумать, что считаю его мнение ошибочным. Вы ловко манипулируете тем, что я хочу сказать, Морна.       — Это психология, — самодовольно улыбнулась та, но взгляд Стива вынудил добавить. — С ноткой манипуляции.       — С ноткой, верно, — усмехнулся Харрингтон, но искривлённые в улыбке губы быстро растворились и вытянулись, как нитка. — Я принял несколько решений, Морна.       Уши женщины чуть дёрнулись, встрепенувшись от внезапного изречения, а брови взмахнули вверх.       — С радостью послушаю.       — В следующем году обещают сезон яблок. Не хотите присоединиться к производству сидра, доктор?       Брови женщины ещё сильнее подскочили вверх от внезапного предложения, а руки с блокнотом легли на колени.       — Делать…сидр?       — Разумеется, — пожал плечами Стив. — Только туфли придётся поменять на что-то более комфортное, — кивнул он в сторону каблуков, постукивая пальцами по ручкам кресла. — Не сказать, что я эксперт, но попробовать охота.       — Говоришь, как Эспен, — засияла женщина.       Да, цитата жизни.       — Ещё я решил продолжить традицию фермера и высаживать по кусту ромашек каждый год в память о его первой любви. И по кусту нарциссов, — упоминание вторых цветов заставило дыхание Морны чуть перескочить с уровня на уровень. — Для Агаты.       Женщина склонила голову набок, сохраняя зрительный контакт с глубокими, карими глазами напротив, и поняла, как велик сосуд, который Стив величает остатками от сердца.       — Так вот чьи нарциссы я встречаю на её плите?       — Они всегда там будут. Где бы я ни был.       Его колено уже добрую половину часа держалось в статичном положении, и Морне всё сильнее казалось, что сегодняшняя встреча отдаёт особой атмосферой. Ей было любопытно узнать природу его поведения этим полуднем, но она настойчиво пыталась определить это самостоятельно.       Однако несмотря на приторную открытость Стива — читать его, как открытую книгу, не выдавалось возможным совсем.       — На самом деле, — нарушил раздумья Морны Стив, привстав с неудобного кресла, и расправил плечи, издавая едва слышный хруст. — Это последний раз, когда я сижу с вами, Морна. Думаю, сеансы для меня подошли к концу, а кошмарный грач улетел с ветки.       Вот оно — отыскала. Его больное сердце рвётся наружу из тесного кабинета, потому что в разговорах он более не нуждается. Теперь Стив в силах самостоятельно отыскать дорогу туда, куда ему хочется попасть.       — Это слова, которые я всегда рада слышать, мистер Харрингтон, — привстала женщина, откладывая блокнот на рабочий стол. — Вы всегда можете вернуться, если пожелаете, но я бы хотела, чтобы дорогу сюда вы не так часто протаптывали. Всё же, — улыбнулась Морна. — лучше я встречу вас на ферме при приготовлении сидра, нежели в этом кресле.       — Приму это, как согласие на участие в авантюре, — протянул ей руку Стив, пожимая тонкую женскую ладонь. — Предупреждаю: будет много отвлекающих факторов в лице детей, журналистки, одного дрянного фотографа и лучшего музыканта в Хоукинсе.       — Эту компанию я смогу выдержать.       Харрингтон отпустил её руку, двигаясь к выходу, но остановился перед тем, как покинуть кабинет, и взглянул на неё снова.       — Я заметил, что часы настенные у вас не идут, доктор Морна, — она подняла на него взгляд, метнувшись взором к злосчастному циферблату, и взмахнула рукой.       — Привыкаю к хаосу.

***

      Ферма опустела.       Харрингтон провёл рукой по маленькой голове старого кота Пекко, поглаживая тонкое ухо, просвечивающееся на солнце с тонкими, синими венками, и вздохнул полной грудью, осматривая территорию.       — Что будем делать?       Голос щербатого мальчишки Хендерсонов выбил из потока мыслей, и заставил перестроиться в новый — куда более конкретный поток.       — Весна пришла. Скоро нужно начинать уборку фермы, — задумчиво произнёс Стив, устав от одной только мысли. — Раскрыть цветы, в лес за новым кустом ромашки съездить и высадить на том поле, что под них отведено. Ещё неплохо было бы заменить фиалку, которую я притоптал в прошлом году, у входа. А вон тот участок под домом, рядом с ландышами, видишь? — указал пальцем Стив, поглядывая на Дастина. — Там посадим нарциссы. И будем по кусту каждый год сажать.       — И редиску?       Верно. Самую горькую и острую.       — И редиску.       — Этой весной будут шарлотки? — спросил Дастин, а затем растянулся в хитрой, сметливой ухмылке. — Фермер Стив.       Харрингтон сморщил нос, взглянув на парнишку, и рукой обхватил его голову, отвернув от себя.       — Обойдёмся пока без титулов, малец. Если к следующему году у меня не завянут все цветы и не отсохнут плодовые деревья, то тогда я обещаю рассмотреть приставку «фермер». Но без твоей помощи здесь никуда.       Стив снял с Дастина кепку, надев её на себя, и спутал кудрявые волосы Хендерсона, проведя по ним рукой.       Ферма оживёт, засияет ярче прежнего, и солнце здесь будет светить так, словно это самая светлая земля на планете. Это место никогда не будет проклято лабораторными игрищами и тщетностями, а лучи горячей звезды, что дёргают томаты за алые щёки, будут тонуть в демиджонах с жидким золотом.       Кот снова будет давить вишню, пачкая пушистые лапы в сок ягод, а потом бордовые отпечатки будет оставлять по всей ферме, деловито наступая на каменную кладку.       Стив будет стоять во главе стола в доме, где пахнет пылью и сахаром, и выдумывать свои собственные темы для шарлоток, потому что самое лучшее, что он может сделать — это помнить и хранить это воспоминание близко к своему разбитому сосуду.       И его шарлотка всегда будет с цветком османтуса.

***

      Проект «Бетельгейзе» — это всего лишь идея, что из каждого можно сделать чудовище, но так ли это на самом деле и кто является чудовищем — решать дорогому читателю.       Хоукинс схлестнулся с удивительной сказкой кота Баюна, который любил петь песни и исцелять тех, кому требовалась помощь. В ней на задворках мангрового леса жил болотник, погрязший в тине и плёсе, а на ветвях сидела вещая птица Гамаюн с разными глазами и считала себе под нос.       В ней сражались птицы Алконост и Сирин, нося на своих хвостах вести разного качества, а за Калиновым мостом, что пролегал над рекой Смородиной, спал многоглавый змей, который однажды безусловно пробудится от зова одной рядовой тени, и тогда Хоукинсу придётся спасать себя снова, но ведь и ответ на математическую матрицу всегда был одиннадцать. Ни пять, ни два, ни три, ни четыре, ни даже единица ответом никогда не являлись.       Так предсказала Лита — а Талия подготовила одиннадцатую по счёту бедолагу к испытаниям, которые принесет одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год, когда Хоукинская земля разразится на части, вздымая над дымящейся пропастью Изнанки. А способность Талии поможет Джейн спасти одну рыжую жизнь.       Никто так и не узнал, насколько же далеко видела Лита. Что именно она предсказала и какой исход у Хоукинской выстраданной земли? Талия не ответила. А знала ли сама Лита?       Это война Джейн. Ей завершать историю и никому другому.       Однако в сказке была и птица Феникс, способная выжить в огне и переродиться. Потрёпанная, общипанная, но всё же птица.       Для Ио Хоукинская история завершилась на моменте взрыва в лаборатории, когда огненная бабочка, выпущенная ею из последнего жеста к Фрее, утопилась в луже из бензина, что был разлит по полу в ту ночь.       Талия определила верно. Ио — птица Феникс в жестокой сказке. Она горит, сгорает, но огнём выведен ей путь к спасению. Вы можете пустить птице кровь, но поджечь её крылья перспектива отнюдь не самая реальная.       Для Ио сказка завершилась, и её долг перед Хоукинсом выплачен в полной мере.       Только вот загвоздка в том, что куда бы птица Ио не отправилась и где бы не оказалась пугливая душонка абсолютно трусливого спутника — дом её всегда будет там, где растут нарциссы.       И, возможно, однажды, совсем с маленькой вероятностью, птица прилетит вновь.

***

      Жёлтая тряпка упала на стойку, протирая осевшую за день пыль и липкие пятна от холодной сладости, а Стив услышал скрип стеклянных дверей позади себя.       — Я бы хотела мороженое. Шоколад, кусочки вафли и стружка из белого шоколада.       Простая, незамысловатая фраза, которую он привык слушать, лишь меняя состав ингредиентов, но по этому коктейлю он так изголодался. Рука остановилась, а лицевые мышцы парня осветил тёплый, оранжевый свет огненной бабочки с целым крылом, что приземлилась на мокрую жёлтую ткань, прожигая в ней дыры, как на его рёбрах.       На стойке позади него — руки с белыми пятнами, а ещё два статичных зелёных глаза, смотрящих прямо на него. Стив не мог не обернуться. Он терпелив, но лабораторное плотоядное с пристрастием к редису и бобрам дёргает нити его терпения до невозможного.       — Как я справилась?       По телу прошла дрожь, а к ушам прилила кровь. Неоновый свет витрин смешался с белизной её поврёждённой аутоимунным заболеванием кожи.       — Всё в точку, — произнёс Стив, не отрывая заскучавшего по нелепости взгляда. — Кроме, разве что, одного: ты не выносишь мороженое.       Агата упоминала, что глаза обретут статичный цвет, когда Ио обретёт контроль над своей памятью. А единство с памятью даст единство с огнём. Всё до безобразия просто.       Взгляни ей в глаза ещё раз: так какого же они цвета? Получается, зелёного.       Любовь его всегда выходила ему боком.       А в этот раз не вышла.