Проект "Бетельгейзе"

      Самое время насладиться солнцем, что обычно тонет в демиджоне на задворках фермы Эспена. Это то самое солнце, которое прожигает его помидоры, а ещё цвет нательных волосков выгорает под действием этой чудесной и горячей звезды с её вспышками яркого гнева.       Джейн в парке. Каменная дорожка с местами проложенным асфальном, высаженные деревья и тенистая рябь, что тёмными пятнами ползёт по тропинке. В такое время в парке удивительно тихо и безлюдно, а ведь Джейн казалось, что такие места никогда не наслаждаются одиночеством. Приходится терпеть блуждающих до чесотки по шкуре людей.       Однако Джейн в парке, и он пуст. Солнце падает на скамейки и всё, что она может заметить своим глазом, а потом в поле зрения попадает она — русая копна кудрявых волос, веснушки и белое убранство. Светлые радужки и любопытный, сметливый взгляд. Гостья её грёз и та, кто отдала за неё жизнь.       День смерти одной стал началом жизни другой.       Талия покачивает коленом и непринуждённо смотрит в сторону, замечая Джейн. Приветственно машет рукой, подзывая к себе, и Хоппер понимает — она во сне. С ней. Снова.       — Где мы? — спрашивает девочка, присаживаясь на скамейку рядом с третьей.       — В парке, разумеется, глупая, — смеётся Талия. — Моё любимое место на всём белом свете, — она облизывает пересохшие губы и мягко впивается зубами в нижнюю. — Здесь я часто сидела с мамой. Решила пригласить и тебя сюда на разговор.       Джейн согласно кивает и осматривается вокруг.       — Почему парк пустой?       — Потому что я не циркач, чтобы массовку тебе тут создать, — пожимает плечами девушка. — Достаточно и нас двоих. Да и нравятся мне пустые парки, знаешь ли. Нет в них той суеты, что меня так смущает.       Джейн выслушала каждое слово, но на мгновение ей показалось, что слушала она совсем вполуха. Что она только что сказала? Что-то про парки, про пустоту и про массовку. Она надеялась, что дальнейший разговор не будет строиться на только что озвученном, ведь в том случае Джейн придётся позорно признать, что она прослушала почти каждое слово, засмотревшись на Талию.       На ямочки на щеках, которых раньше не замечала; на яркие веснушки, что были цвета коры ясеня обыкновенного; на кудрявые донельзя светлые волосы с русым отблеском, что путались в своих закорючках.       На острый кончик аккуратного носа с едва заметной вблизи горбинкой; на длинные ресницы сверху и поредевшие — снизу; на слегка багровые от здорового румянца щёки и на тонкие губы.       Она пыталась запомнить каждую деталь: насмотреться, налюбоваться, впитать внешность нежного доктора в подкорки собственного сознания, запомнить. Она бы вытолкнула каждое воспоминание, которым обладала, чтобы на освободившуюся полочку с гордостью положить это самое воспоминание с внешностью Талии. Она бы хвасталась этим воспоминанием перед самой собой в моменты грядущего сна или тогда, когда ночи становятся волшебными, и она видит сны в летнюю ночь.       Джейн настолько срослась с третьим номером, что давно перестала ощущать себя одиннадцатой. Она теперь четырнадцатая.       Талия сидела почти неподвижно, лишь иногда усмирённо вздыхая. По веткам скакали вьюрки, а на дальнем из всего разнообразия деревьев, сидел дятел и пытался выдолбить из ствола трухлявого деревца жучка или червячка.       — Я всё испортила.       Брови Талии в ответ на тихое бормотание плавно взлетели вверх по лбу, к линии роста волос, а голова тут же опустилась на сидящую рядом Джейн.       — Какая любопытная самокритика теплится в глупой головёшке, — средний и указательный пальцы едва стукнули по месту между бровями девочки. — Раскрой мне смысл своей жестокой оценки.       — Я проиграла.       — Никто не обещал выигрыша, — заметила Талия, откинувшись на спинку скамейки. — Победа не всегда следует за хорошей стратегией, ты знаешь? Даже хорошие стратегии дают сбой. Видишь, милая девочка, я не к победе тебя вела, совсем не к ней.       Джейн хмурится, цепляясь за двигающиеся зрачки Талии, которая на неё совсем не смотрит. Если это всё было не ради победы, то ради чего?       — Победа — это момент, когда что-то однозначно хорошее побеждает что-то однозначно плохое, но в нашей с тобой истории нет ни хороших, ни плохих. Так как тогда понять, кому стоит одержать эту самую победу, которой ты так грезишь?       Хоппер стало стыдно, ведь что-то подобное ей уже говорила Агата. Она тогда не придала значения, и детское сознание упустило из виду важные слова, но теперь она клянётся запомнить.       — Если ты вела меня не к победе, то к чему тогда?       Талия в ответ лишь хмыкнула, зрачками убежав за взлетевшим с ветки вьюрком.       — Вопрос любопытный и требует обмозговки, — спокойно ответила третья, пожав плечами. — Так с ходу и не ответишь.       Она всё та же. Уворачивается от вопросов, на которые ей не охота отвечать, и говорит загадками. Не удивительно, что Ио так не нравились загадки.       Ах, верно. Ио.       — Прости, я ошиблась и всё испортила, — снова вторит Джейн.       — Ошибки нужны не для того, чтобы прощения за них вымаливать, дорогая, — ответ не заставляет себя ждать, и Джейн уверена, что так оно и есть.       Однако все мертвы. Неужели за это ей не нужно на колени перед Талией встать и просить, чтобы она не сердилась на неё за подобные глупые стратегии?       — Я не спасла Агату. Не смогла.       — Ты и не должна всех обязательно спасать, Джейн. Всегда будут те, кого не спасти.       — Если бы я твои силы научилась использовать к этому времени, то я бы её вытащила, Талия, понимаешь?       Кудлатая девушка несколько раз щёлкнула языком и предупреждающе выставила указательный палец.       — Мы не воскрешаем, — возразила Талия. — Не вытягиваем с того света, если сердце перестало биться, а руки охладели. Мы у смерти никогда и никого не отбираем, коль перешел человек порог её дома.       — Порог чьего дома?       Талия благоговейно улыбнулась сама себе и протянула тонкие пальцы с выступающими костяшками к лицу Джейн, отбросив прядь сухих каштановых волос от лица.       — Смерть — это госпожа. И мы со смертью на хороших условиях, но как только человек умирает — я бессильна, я не воскрешаю и не возвращаю к жизни. Так работает всё. Баланс, — заметила Талия, большим пальцем приподняв подбородок Хоппер. — соблюдать надобно.       — Но Агата…       — Агата пошла со смертью своей волей, Джейн, — с привычной только ей мягкой строгостью перебила её Талия. — И они ушли на равных. Агата знала, на что идёт, и знала, какой исход будет у вечера. То, что произошло той ночью, останется вечной тайной Агаты и Фреи, и больше ничьей. Нет твоей в этом вины.       — Ио отдала жизнь за меня. Они обе из-за меня погибли.       — Ио, верно, — задумалась Талия. — Сколько лет знаю её, но так и не поняла, каким именно героем сказки она являлась. И за что она только боролась, — губы шлёпнули друг о друга в немом раздумье. — Да, Ио не герой и не благодетель.       Джейн нахмурилась, пытаясь уследить за ходом мысли своей собеседницы, но Талия никогда не оставляла следов, а потому слежка удавалась весьма тщетно.       Хоппер с трудом вспомнит хоть один долгий разговор с Ио, который хоть чего-то стоил. В памяти накипью осела беседа про значение имени Талии и его происхождение, а ещё момент в их доме на Вудроу-авеню, когда на город спустилась кровавая ночь Сирин.       Тогда Ио появилась в комнате Агаты и разделила с Джейн кроткую беседу.       Это сложно, насколько мне известно. Депривация — это сложно. Нужно много сил приложить.       Да, Иоланта с лёгкостью могла признавать, что ей что-то кажется неподъёмно сложным и невозможным к исполнению. Ей не стыдно было сознаваться в отсутствии умений или в том, что она абсолютно ненадёжна, но именно из-за этого на неё хотелось положиться в каждом из случаев.       И Джейн прекрасно понимала, что имеет ввиду Талия.       — Спутник Юпитера, нет?       — Это всё, на что хватило моего воображения, — пожала плечами третья. — Однако это лишь значение её имени и ничего общего с личностью. Качества Ио настолько противоречивы, что мне всегда было трудно отнести её к чему-то одному. Она герой, но абсолютно не обладает ни одним из благородных качеств. Вот же бестолковый спутник.       Ио — лабораторное плотоядное с пристрастием к горькому редису.       — Зачем ты это делаешь?       Талия прервалась в рассуждениях, смерив девочку потерянным взглядом, и разобрала вопрос на составляющие.       — Делаю что?       — Всем даёшь сказочные имена; ищешь в реальных людях что-то нереальное.       Каждый из участников сам себе на уме, а Талия среди них отличается умом особенно пылким. Если она любит читать и делает это с таким упором, то отчего бы не поискать это вычитанное в реальности? У каждого на лбу по строчке из любимой сказки, а лоб Ио — девственно чист.       — Не люблю я имена называть.       Коротко и сухо. Талия отвечает так непонятно и туманно, но почему-то Джейн не спешит разжевывать каждое слово её изречений на дефиницию, чтобы сублимировать потаённый смысл. Спросить более подробно — запутаться сильнее и заплутать в лабиринтах её ребусов.       — Почему ты пропала тогда, пару месяцев назад? — спросила Джейн, бережно касаясь острого локтя кудлатой девушки. — Я пыталась заснуть и увидеть тебя снова, но ты пропала за несколько недель до моей встречи с Агатой.       Губы Талии разбились на кривую улыбку, а грудная клетка поднялась и опустилась, словно шёлковая ткань, сброшенная с высоты человеческого роста по направлению к полу.       — Потому что я хотела, чтобы ты смотрела на меня не теми пустыми глазами, полными всякого непонимания и забвения, а глазами, которые смотрели на меня в наш последний день вместе, когда ты трясла мою руку и просила не оставлять тебя, — Джейн поджала губы в ответ на слова и закусила внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать подступившее к горлу удручение. — Я хотела, чтобы ты вспомнила меня так же, как я помнила тебя. Хотела видеть в глазах то, что вижу сейчас, — ладони обхватили лицо Хоппер, а большие пальцы провели по глазам, смахивая слёзы. — Чего же ты плачешь? Вот уж нет для этого никакой причины.       Джейн округляет глаза, а рассудок накидывает воспоминания из последнего дня их встречи, когда обе обладали и плотью, и кровью.       Девочка подбегает к ней, хватая за руки, а из глаз льются слёзы. Не поддельные — настоящие. И рада бы спасти невинную жизнь, которую косвенно, как она думает, сгубила, да не получится. Нет шансов на такое.       — Чего же ты плачешь, — хриплым голосом говорит девушка, сжимая маленькие руки. — Вот уж нет для этого никакой причины.       — Моя вина. Всё это я сотворила.       — Моя вина. Всё это я сотворила.       Талия улыбается, расширяя светлые глаза, и издаёт какое-то то ли мычание, то ли мурчание. Разобрать сложно.       — Мы обе знаем правду, и она нам диктует абсолютно иные вещи.       Она помнит их последний разговор. Помнит до каждого слова, до каждой интонации. Джейн не представляет «Ультру» без Талии, а Ио и остальные не представляли без Талии «Бетельгейзе».       Отчего во сне её так тщетно?       — Разбитые сердца невозможно вылечить, Джейн, не исцеляются они. Это не стекло, что могут переплавить с лёгкостью руки спутника, а нежный, хрупкий материал, который нельзя разрушать. Ты сможешь избавить человека от пореза, но никогда ты не вылечишь разбитое сердце. И мне так невероятно жалко, что твоё разбито тоже.       — Кажется, это абсолютно невозможно — прожить всю жизнь с целым.       — Это верно, — рассмеялась Талия. — Это верно, дитя. Хороший ответ.       Она снова откинулась на спинку скамьи и вдохнула чистый воздух полной грудью.       Если бы у Джейн было одно единственное желание, которое можно было загадать на падающую с неба звездочку, которая потом обернулась бы Летавицей из мифов, то она загадала бы Талию.       Живую, здоровую и болтливую.       Ей пришелся бы по душе её деловитый нрав и вечное желание расчесать язык о слова.       Теперь, когда Джейн обладала памятью о лабораторных временах, отношение к нежному доктору заметно улучшилось. Поверить сложно, что три года к ряду она просыпалась посреди ночи и сетовала на очередной ночной кошмар с незнакомой русоволосой девушкой, которая говорила ей какую-то небылицу.       Почудилось, привиделось, воображение чудное разыгралось, да так, что появились галлюцинации. Кошмар — это грач, но ни Джейн, ни Морне не было под силу его отогнать.       А было ли это кошмаром?       Может, лишь сказкой на ночь?       — Строчки говорят, что прямо за Калиновым мостом, — начала Талия, вальяжно покачивая перекинутой через колено ногой. — что пролегает через реку Смородину корявой дубовой дугой, проживает многоглавый змей, что любит косить люд. Он дремлет своим крепким сном, но однажды пробудится обязательно и тогда придётся вспомнить всё, что я рассказывала. Тогда ты поймёшь, что иногда сказка мало чем отличается от реальности, милая девочка.       Джейн покачала головой в отчуждении.       — Я запомню, но ты ведь всё равно всегда будешь здесь, чтобы напомнить, если я вдруг забуду, верно?       — Любопытный вопрос.       Талия сощурилась, будто пыталась разглядеть что-то вдали, но почему-то Хоппер показалось, что хитрая, русая натура снова пыталась избежать неудобного ответа.       — Проект «Бетельгейзе» — это идея, что из любого можно сотворить чудовище, но правда это или выдумка всякая — решать тебе. Однако, — Талия поднялась со скамьи, упираясь руками в обтянутые кожей худые колени, и немного повела спиной, издав характерный хруст синовиальной жидкостью в позвонке. — нет среди нас чудовищ и никогда не было, дорогая Джейн. Каждого можно понять.       Нелюбовь к именам не принцип, а правило, которое Талия любит нарушать. Её заветы ветхие только остальным кажутся нерушимой силой за семью печатями, а на самом деле они написаны простым грифелем, который можно стереть. И такая возможность была только у владелицы этих заветов.       Третья облюбовала взглядом разбитую дорожку, что вела прочь из парка, но куда именно она вела — решительно было непонятно.       — Тебе стоит запомнить всё как можно лучше, Джейн, потому это наша последняя с тобой встреча, — произнесла Талия, с материнской строгостью посмотрев на Хоппер. — На этом моя сказка закончена. Я — всё.       Джейн бывает страшно, и ощущать страх её научила, как ни странно, Фрея. Теперь от слов Талии к горлу подступила тошнота, а слизистую сковало холодом. Вены обескровились, а в ушах зашипело так, будто прямо сейчас там бурлит расправленная булатная сталь.       Это и волнение, и страх, и тревожность, и душевное недомогание, когда в рассудок бьёт осознание, что теперь от Талии останется лишь воспоминание на полочке её самых редких и коллекционных мыслей.       — Нет, нет, не нужно, — девичья рука хватает подол её белой юбки и натягивает ткань в нежелании отпускать. Талия удивляется жесту настолько, что сразу же приходит в оцепенение, молча наблюдая за тактильными жестами. — Не время. Не можешь ты просто так взять и бросить меня снова.       Снова?       — Я никогда не бросала тебя. Я с тобой с самого начала и с тех пор не покидала твою сторону.       — Нет, я не отпущу, — рука сильнее сжимает ткань, сминая её в кулачке, и неосознанно тянет Талию к земле. — Не хочу больше спать, если ты не придёшь во снах.       — Нельзя жить во снах, дитя, это совсем не…       — Нет! — из горла Хоппер вырывается отрицание вперемешку с рыком, скользящим по забитому слюнями горлу от попытки не расплакаться. — Они все мертвы. Агата оставила, Ио оставила. Ио меня оставила! Я даже не успела с ней поговорить нормально, а теперь это невозможно. Она заживо сгорела в лаборатории, взорвала там всё. Талия, не оставляй, я тебя прошу, не бросай снова, — рука третьей кружит над сомкнутым на ткани её юбки кулачком и не знает, как подступиться.       — Я тебя никогда не бросала, послушай же меня, глупая, — нежно говорит третья. — Воспоминания не отобрать. Спроси у Агаты.       — Не смогу я спросить больше!       Талия падает перед ней на колени, расцепляя до предела сжатые пальцы на ткани, и держит её руки в своих.       — Мне надо уйти, Джейн. Я бы хотела остаться, но баланс нужно соблюдать. Мне давно пора. Ты меня прости, ладно?       Хоппер хотела бы посмотреть на неё глазами, полными безнадёжного предательства до скупого крика и сжатой челюсти, но вместо этого Талия запомнит их последнюю встречу, как позорный плач на скамейке в солнечном пустом парке.       Нарочно не придумать.       — Никого из вас не осталось в живых.       — Так предсказала Лита, — вторит ей Талия, прижав кулаки Джейн к своей груди. — Так написано в сказке.       — Не нравится мне такая сказка.       — Она и не призвана нравиться, — возражает третья. — У каждого рассказа свой читатель. А ты лишь слушатель. Ты имеешь право на особенное мнение, пусть и не самое лестное.       — Не уходи, — перебивает Джейн, будто совсем не слышит попытки Талии перевести разговор в другое русло. — Останься хоть ты.       Меня давно уже нет в живых.       — Помнится мне, — Талия переплетает свои длинные пальцы с Хоппер, и чуть щурит глаза, словно с укором. — что кто-то мечтал избавиться от моей компании годы к ряду и даже называл меня кошмаром, который мешал спать. Посещал сеансы доктора Морны, сидел допоздна, лишь бы в сон не проваливаться и не смотреть на мою назойливую личину, а теперь горит желанием удержать меня рядом настолько, что сидит и льёт слёзы. Вот уж контраст.       — Не помню такого, — обиженно кинула Джейн.       — Тогда абсолютно никакой надежды, что ты запомнила хоть что-то из того, что я рассказывала. Поздравляю вас, Одиннадцатая, вы не менее бестолковы и забывчивы, чем Ио.       Улыбка, когда глаза блестят от слёз, самая ценная — вы знали? Особенно тогда, когда слёзы не солёные, как обычно, а горькие и вяжут во рту, словно хурма. От них горит язык и краснеют губы, как у Джейн от томатов. Такие слёзы не предполагают на лице улыбку, а Хоппер, поглядите-ка, улыбается.       — Читай мою книгу, ежели заскучаешь по моей скромной компании, — добавила Талия, закусив губу. — Мы все там оставляли тебе заметки на страницах. Даже Ио в своё время нарисовала что-то премерзкое, что, как оказалось позднее, был бобр. Ну, животные у неё никогда не выходили, знаешь ли, — Джейн рассмеялась, а пара слезинок упали на тропинку под скамьёй. — Прости меня, хорошо? Не держи обиду, — губы девушки приземлились на лоб Джейн, оставив там сухой поцелуй, а руки выскользнули прочь.       Талия поднялась с колен, направившись вдоль дорожки, которая вела куда-то за тенистую чащу парковых деревьев, а Джейн только и смотрела ей вслед, пока в голове наконец не назрел вопрос.       — Есть одно, что мне покоя не даёт, — кинула она в спину третьей, остановив девушку.       Талия развернулась сразу же, как услышала голос, и сложила руки на груди, приподняв подбородок.       — Поделись, коль желаешь.       — В начале лета, на одном из сеансов с доктором Морной, я спросила одну вещь. Про дракона и яйцо, — Талия вскинула бровями, явно заинтересовавшись вопросом, и перенесла вес тела на выставленную в сторону ногу. — Морна, если следовать моей теории, очень похожа на дракона, когда крепко держит свой блокнот с записями, словно яйцо, но на мой вопрос она так и не ответила.       — И какой же он, мне любопытно знать?       Джейн постаралась выровнять дыхание, чтобы голос не дрогнул, и проморгалась, заставив глаза, полные колючего песка после рыданий, немного расслабиться.       — Что для тебя есть драконье яйцо, которое ты рьяно защищала бы?       Хоппер была почти уверена, что её ненадёжная собеседница не ответит на заданный сложный вопрос, потому как никто на него до сих пор так и не дал должного ответа. Вот загадка — вопрос не сложный совсем, да и не обязательно отвечать честно и серьёзно, но как только он звучит — каждый теряется в смятении и раздумьях.       Джейн пора признаться — её намерения не совсем благородные и чистые. Она не только хотела услышать вариант ответа Талии, но и задержать её на чуточек дольше рядом с собой; в радиусе трёхсот метров хотя бы задержать.       Услышать голос ещё раз.       Джейн сбросит со всех полок ненужные воспоминания в шкафу рассудка и в ряд выставит всякое, что связано с чудесным участником проекта. Запомнит первый разговор и последний, впитает интонацию и тембр, а поцелуй на лбу будет гореть, как ожог от пальцев Ио.       — Жизнь.       Ответ короткий и сухой, но первый и последний в своём роде. Хоппер больше никому его не задаст, потому что не видит возможность ответить на него лучше, чем это сделала Талия.       — Ах, к слову об этом! — развернулась снова третья, чуть повысив тон воодушевлённого голоса. — Я разобралась, каким героем из сказки была Ио. Пришлось поразмыслить над этим вопросом каверзным, но воображение не подвело, а одно уникальное качество в бестолковом пятом номере я всё же отыскала, — с гордостью произнесла она.       — И какой же персонаж Ио?       — Птица Феникс, — с улыбкой ответила Талия. — Порой нужно несколько раз умереть, чтобы поистине начать жить.

***

      Последнее, что Джейн помнит, это то, как срывается со скамейки вслед за Талией, не выдержав прощания, но вокруг всё снова плывёт. Она открывает глаза, откидывая с мокрого тела одеяло, и громко дышит, а затем осматривается и понимает. Она снова в лачуге Хоппера.       На окнах висят шторы, что были куплены в начале лета путём переговоров за вафельным завтраком, а на тумбочке — книга «Налево у Южного Креста». На комоде стопка журналов Максин, которую она так и не прочла за всё лето; даже не полистала. И всё так, как было в первый раз. Будто ничего и не произошло. Джейн вытягивает руку и силой мысли отбрасывает журналы в сторону: глянцевые переплёты ударяются о дверь и падают на пол.       Вернулись. Силы вернулись. Паршивые фокусы вернулись тогда, когда никого уже не осталось.       Хоппер плачет. То ли от радости, то ли от безысходности, то ли от этого эгоистического ощущения, что ей не достаёт присутствия трёх важных персон рядом.       Расставаться с тем, к чему привыкаешь, сложно; поистине сложно. Да и по чему именно скучает Джейн? По тем, к кому привыкла, или по ощущениям рядом с ними? Эгоистичны ли эти чувства и слёзы, что толкают на проявление эмоций?       Да и какая к чертям разница, если в обоих случаях было бы невероятно больно?       — Что такое? — хмурые широкие брови шерифа попадают в замыленные слёзной жидкостью глаза, а Джейн тянет к нему руки. — Что случилось? Джейн, что же ты…       — Её нет. Её больше нет, — она обнимает его крепко, повиснув на массивных плечах, которые отдают домашним теплом, а его цветастая рубашка пахнет горелой выпечкой. — Снов больше не будет.

***

      Время тянулось к обеду медленной ниточкой, а Морна сидела в своём кабинете, покачивая босой ногой, с которой скинула туфлю, под столом. Большой палец подпирал подбородок снизу, а указательный придерживал нос.       Ручка в руке постукивала по столу, а глаза сосредоточенно таращились на документ перед ней. Неподалёку лежал тот самый блокнот, который Джейн считала драгоценным яйцом дракона, но на этот раз Морна не прижимала его к себе.       Зрачки пробежались по стене, поднявшись к часам, и взгляд ненадолго задержался на циферблате, чтобы понять, точное ли это время или часы снова не идут.       Морна уже давно перестала возлагать надежды на благонадёжность производителей алкалиновых батареек, потому как ей казалось, что этот предмет обихода она покупает чаще, чем еду, но часы действительно остановились. Стрелки застыли, а вместе с ними и время.       Доктор вздохнула и поставила на документе подпись.       — Вот, готово, — она слегка подула на бумагу, чтобы не смазать чернила ручки, и протянула документ вперёд. — Ты официально мертва.       Раскинувшаяся в кресле напротив Ио взяла лист пергамента в руку и рассмотрела лист с формальным надписями и деловитыми формулировками, а педантичную подпись Морны выделила особенным взглядом.       — Как приятно быть погибшей. Значит, без преследований теперь?       — Полагаю, никто не станет преследовать призрака, так ведь? — ухмыльнулась Морна, откинувшись на спинку кресла. — Теперь весь проект «Бетельгейзе» считается полностью ликвидированным.       Ио ещё раз взглянула на своё свидетельство о смерти и чуть шелохнулась. Не приходилось полагать, что однажды ей придётся смотреть на такой документ со своим именем, ведь обычно тот, чьё имя там указано, уже не располагает возможностью полюбоваться, но Ио повезло.       Или, чёрт знает, повезло ли.       — Не передумала? — перебивает мысли девушки доктор Морна, облокотившись на стол. — Может, всё же останешься?       Ио готова поклясться, что этот вопрос она задала себе миллион раз к ряду, но только ведь такой план у них с Агатой и был изначально — покинуть Хоукинс, как всё закончится. Теперь Иоланта осталась с этим планом наедине, но с дороги не сошла.       — Не передумала.       — И куда же отправишься?       Об этом она думала тоже, но не часто.       — По плану заглянуть в Мурсвилл и проведать старушку Фойгт. Возможно, проведу там какое-то время, а затем хочу узнать и найти место, где похоронены родители.       — А потом?       Дотошность вопросов настораживала Ио тем, что у неё совсем не было ответов.       Хочется к нему.       — А потом… — протянула шатенка, не зная, как закончить предложение. Вполоборота развернулась и взглянула на рамку с фотографией, на которой застыли образы доктора Аделаиды, Морны и доктора Картаполова, и кивнула сама себе, будто с чем-то согласилась. — А потом я, может, и вернусь.       Знать бы ещё, что предсказала Лита. Так было бы куда проще, но придётся самой разбираться.       — Ну, бывайте, доктор, — Ио свернула лист пополам, будто это было не важным документом, а бумажкой с рисунком несуразного бобра, и положила его подмышку, запустив руку в карман брюк.       — Ты знаешь, что в Хоукинсе у тебя всегда есть дом.       Морна любит кидать изречения в спину, чтобы заставить одуматься или остановиться, но Ио бестолковая и упрямая.       — Я знаю, — шатенка открыла дверь, надавив на ручку, и оглянулась на Морну, согласно кивнув. — Агата же здесь.

***

      Ио так и не пошла на похороны Сото, но наблюдала со стороны. Тихо, спокойно, слегка похрипывая раздаражённым горлом. Она смотрела на толпу людей, что собрались у каменной плиты с гравировкой, и каждого знала в лицо.       Она видела и его. С букетом нарциссов, которые Агата любила. Стив обладал невероятной особенностью запоминать самое мельчайшее, что было в людях, и всегда использовал эти воспоминания с умом.       Что же, Агата похвалила бы его на сеансе.       Ио задумалась ещё раз о правильности принятого решения, а ключи чуть звякнули в руке. Они с ним так невероятно отличаются. Ничего общего за все три месяца жаркого Хоукинского лета так и не нашли друг в друге, и ей до сих пор казалось удивительным, что есть на свете такие разные люди.       И до чего чудно, что эти противоположности так беспамятно и болезненно влюбились.       Она запомнит его отчетливо, ведь на внутренней стороне её бедра вырезано его имя. Он запомнит её тоже, потому как рёбра Харрингтона теперь украшают два симметричных шрама от её сокрушительных пальцев, что прожгли нежную плоть парня из кафе с мороженым.       Возможно, иногда оно так и работает.       — Прощай, Агата Сото.       Итак, вспомним метод Дастина Хендерсона, и представим проект «Бетельгейзе». Одна рядовая тень, что погрязла во тьме; птица Гамаюн с гетерохромией и привычкой считать всё, что придёт в голову; кот Баюн с русыми кудрявыми волосами и длинным языком, который охото почесать; один болотник, который только и мог, что смотреть на свой единственный разноглазый луч света в стальных лабиринтах, а ещё птица Феникс с огнём в рукаве и возможностью возродиться из пепла. Не так плохо, правда ведь?       Они были лучшей сказкой, что Джейн могла услышать.